О воле личности в частной жизни и в истории

Летние дни прекрасны своей мимолетностью. Они так очевидно свидетельствуют о призрачности того, что мы почитаем прочным, об обмане наших иллюзий. Непредсказуемость одновременно терзает и радует мое сердце. Только в осознании того, что от собственного желания и воли зависит далеко не все, мне начинает открываться смысл хода событий в моей жизни. От меня так мало зависит, что порой самым разумным мне представляется поймать верную струю в житейском течении, почувствовать тягу ветра, с которой следует согласовывать движение паруса своей души. Меня легко упрекнут многие в безволии и оправдании собственной слабости изменить что-либо там, где следует приложить определенные усилия. О, прошу не спешить с такими выводами и не обвинять раньше времени в таком легкомыслии. Конечно, отвергнуть значимость человеческой воли для хода собственной жизни было бы слишком поверхностным решением. И не это вовсе  хотел бы я утверждать. Я бы хотел сказать о значимости воли человека в пассивном ее акте. Да-да, определенного рода пассивность – это тоже волевой акт, требующий, порой, колоссальных усилий. Как правило, такая пассивность приходит человеку с  житейским опытом, когда усваиваются определенные закономерности течения вещей, изменить которые не в силах человеческая воля. Тогда человек, зная эти закономерности, как опытный мореплаватель, знающий законы течения, время приливов и отливов, чувствующий малейшие изменения ветра, тогда человек этот может направить свою волю в нужное ему русло и плыть туда, куда бы он хотел.
Мне показалось, что некоторую параллель с этими размышлениями я обнаружил в мыслях Л.Н. Толстого, высказанных в романе «Война и мир». Хотя Толстой говорил о явлениях исторических, масштабных, о том, что затрагивает судьбы тысяч людей, в которых воля только одной личности (пусть и гениальной) не играет никакой решающей роли в исторических событиях. Вот как он пишет: «Человек сознательно живет для себя, но служит бессознательным орудием для достижения исторических, общечеловеческих целей.   Совершенный поступок невозвратим, и действие его,  совпадая  во  времени  с  миллионами действий других людей, получает историческое значение». Из этого вытекает следующее – человек, как бы по своей воле, совершает поступок, который был уже заранее «спланирован», предопределен к совершению для общего хода событий. Но как это получается, непонятно, ведь сознательно мы все же чаще всего поступаем по какому-то расчету, полагая, что наша воля является если не ключевым, то одним из существенных факторов. Но история, говорит Толстой, есть «бессознательная, общая, роевая жизнь человечества». Но мы ведь не задумываемся, что какое-то наше действие имеет историческое значение, мы живем, как правило, узкими личными интересами, которые, как нам кажется, прекрасно сознаем. Интересно и то, что далее Лев Николаевич рассуждает о «сумме однородных влечений идей» - только вычислив эти суммы людских произволов, возможно постигнуть законы истории. «Фатализм в истории неизбежен», говорит писатель. А в личной жизни, получается, вполне даже не обязателен? Но это противоречие: коль скоро сумма людских произволов должна вылиться в какое-то значимое событие, то сама эта сумма набирается из самых что ни на есть произвольных, сознательных, волевых, если угодно, поступках отдельных лиц. Тогда неизбежно получается, что и эти поступки были вовсе не волевыми, а также «бессознательными» (мнимо сознательными, а на деле – нет). Что же, получается, что Толстой был приверженцем предопределения? Либо фаталистом? На самом деле, складывается впечатление противоречия в самих его суждениях, снять которое, вероятнее всего, невозможно.