Глава 2 Казнь

  Они шли в сторону рыбацкого порта к центральной площади. Недалеко от пирсов находились доки с кладовыми, а ближе к берегу тянулся ряд передовых галер.
- Мой отец сейчас в море, - сказал Джава, когда они проходили мимо галеры, готовящейся к отплытию. – Они закидывают в море снасти, а затем вытаскивают попавшуюся  рыбу. Папа говорит, что я тоже стану рыбаком, как и он.
- А ты этого хочешь?
Джава пожал плечами.
- Не знаю, - сказал он. – Но я бы хотел увидеть мир, там, за морем. Когда я слушаю те истории, что рассказывают мореплаватели из разных стран, у меня аж дух захватывает. Правда, отец говорит, что за морем нет ничего интересного.
- Что? – удивилась Кейлен. – Прямо так и говорит?
Джава кивнул.
- Неправда, - возразила Кей. – Я слышала у себя в трактире множество интересных историй.
Джаву передернуло.
- Ты общаешься с постояльцами?
Мальчик вдруг вспомнил трактир, в котором жила Кейлин. Однажды ему довелось там побывать. В памяти сразу всплыли свисающие с потолка светильники в виде летучих мышей,  красные стены и поситители, не похожие на людей...
- Ну, да, - ответила Кейлин, как ни в чем не бывало. – Правда, Роберт в последнее время запрещает мне с ними общаться.
- Знаешь, я с ним согласен.
  Они прошли рыбацкий пригород и теперь шли по кривой дорожке, уводящей к торговому порту.
- А вот и зря, - сказала Кей. – От них можно узнать много интересного.
- Не сомневаюсь...
- Джа, хватит тебе хмуриться. Вот, ты, например, слышал что-нибудь о Маврийских лесах?
- Да, - сказал мальчик. – Эти леса опасны.
- И это все, что ты о них знаешь? – удивилась Кейлин.
- Не совсем – ответил Джа. – Однажды мы с ребятами помогали старику Рудольфу, что содержит таверну, таскать ящики с кораблей. Хозяин дал нам каждому по цехину и отплатил бесплатным обедом в своей таверне. Там рассказывали о...
Но последних слов Кейлин не услышала, потому что на весь базар раздался колокольный звон.
- Что это? – спросил Джава, наблюдая, за тем, как люди отбегают от торговых лавок и направляются в сторону центральной площади.
    За торговыми рядами начиналась широкая площадь с извилистыми улочками, где пересекались дома, мастерские, постоялые дворы и таверны. Во внутреннем дворе, рядом с гостиничными заведениями,  возвышалось здание суда. Широкие, толстые стены заканчивались высокой, круглой башней рядом с которой находилась виселица.
Двери судейского холла были открыты и вниз по дорожке вели человека закованного в кандалы.
Кейлен сразу же узнала в нем того самого хозяина таверны - Рудольфа. Выглядел он измученным и опустошенным, словно уже смотрел в глаза смерти.
- Это же Рудольф!
– За что его казнят?!
Народ шел к виселице, расступаясь перед человеком в черно-серой мантии - верховным судьей. За ним с левой стороны шла светская стража, с правой - младшие братья в шерстяных рясах.
Колокольный звон сотрясал всю центральную площадь, на которой собиралась толпа.
Наконец, судейская колоннада остановилась, и в небо вознеслись красно-желтые знамена с изображением золотого цветка – герба Мемфийской Империи.
Народ заликовал. Горожане свистели и кричали, охваченные весельем перед предстоящим зрелищем.
- Кейлин, - тихо произнес Джава, - давай уйдем отсюда. Я не хочу смотреть на это…правосудие.
Но Кей не слышала его. Она пробивалась сквозь толпу.
 Судья стал зачитывал приговор, палач взбирался на помостки эшафота, ведя за цепи старика. 
- …дабы покрыли черные крыла Сатаны очаг его и кров…дал он пристанище дьяволу… - говорил судья перед публикой. - Признаешься ли ты в  укрывательстве колдовства и последователей его?
Рудольф молчал, смотря стеклянным взором  куда-то в пустоту. На лбу выступили капельки пота, губы дрожали. Грязный, покалеченный и оголенный по пояс, он вспоминал себя в этой безжалостной толпе, которая торжественно ликует в последние минуты его жизни.
- Как вы видите, подсудимый молчит, - провозгласил судья, указывая пальцем на обвиняемого.
Тот затрясся и упал на колени. Выглядел он сильно избитым и истощенным.
- Поднять подсудимого!
Палач ударил виновника дубинкой под дых  и потянул на себя цепи, чтобы тот встал с колен.
– Есть свидетели, которые говорят, что обвиняемый скрывал в своей таверне дьявольских существ именуемых на языке маврийцев -  гномами.
По толпе пронеслись удивленные возгласы
- Согласен ли ты с показаниями свидетелей? – спросил обвинитель, но подсудимый молчал. Кажется, он пытался что-то ответить, но не мог.
- Он признает свою вину молчанием, ибо молчание уже есть покаяние в грехах своих пред Церковью.
- Повесить его!
- Смерть изменнику!
- Смерть слуге Дьявола!
Люди кричали, кидали камни и жаждали скорейшей казни.
- Да не очистить ему души своей перед отцом небесным, и лишь братья младшие, что отданы Вере Святой и закону единому прочтут молитву в знак прощального песнопения… - закончил свою речь судья и круг братьев в красных рясах стал зачитывать молитвы.
- Рудольф Энгельс Берг обвиняется в предательстве перед  Мемфийской Империей и Святой Церковью, а так же обвиняется в вероотступничестве, оскорблении Божественного Величия и в примыкании к нежити Маврийской. От лица Закона и Верховного Совета Восьми Островов я приговариваю тебя, Рудольф Энгельс Берг, к смертной казни через повешенье.
Толпа загудела под звуки труб и засуетилась, а когда люк внизу эшафота раскрылся, и тело старика упало вниз, унося с собой сдавленный крик, все замолчали и стали расходиться по домам.
Люди разных сословий разворачивались и шли каждый в свою сторону, рассеваясь по площади, как разноцветные шары. Каждый был удовлетворен справедливостью вынесенного приговора и эта удовлетворенность, подпитывала их веру в святое Божество.
. По узким дорожкам заходили дамы в длинных платьях, подхватываемые за ручку кавалерами. Забегали по улицам ребятишки, пугая голубей у фонтанов. Лавочник открыл свою часовую мастерскую, а пекарь отправился в пекарню готовить новый заказ. Площадь забурлила прежней жизнью.
- Кей, - окликнул Джава свою подругу, беря ее за руку.
Кейлин отвернулась. Она знала, что тело Рудольфа останется гнить, пока его не съедят крысы, а останки не придадут костру.
- Кей, - повторил мальчик. – Нам пора…
- Джава... – повернулась подруга. – Пошли отсюда…
Солнце близилось к закату. На город надвигались вечерние сумерки, закрывая собой, плывущие по небу облака. На улицах города становилось меньше народу, отчего с каждой минутой возникало ощущение всеобщего умиротворения. В переулках улиц зажигались факелы, а из окон домов исходил приглушенный свет.
Гавань мерцала множеством мелких огоньков. Работа в ней, в отличие от города, не приостанавливалась. Рабочие разгружали и загружали суда, встречали рыбацкие корабли, которые приплывали с вечернего улова. 
Постепенно на улицы Эжина опустилась ночь.