Бессодержательное, рукопись

***
     А на следующий день никто не пришел. Никто! Не пришел и не позвонил. Не позвонил… И стало понятно, что такое одиночество, имя которому пустота.

***
     Второй шаг к графомании. Судорожный и необдуманный, как страсть. Так же, как страсть, утолившись, уходит.
     Ни малейшего страха и столько же рациональности. План? Наибольший делитель и тот яснее образуется в голове, чем хоть одно объяснение письма.
     Буквы. Чернила. Простота предложения совсем не средство и не метод. Стиль не только связан со скоростью письма, но и полностью определяется ею. Перо, не успевая за мыслью абсолютно, боится заглянуть в сердце. Уколы ни при чем. Просто единственное, что движет им: безудержное желание письма.
     Ложь, как источник сомнения. Ибо не может быть безудержным то, что удерживалось, или удерживается! Всё ни к чему, если не воплощено именно в эти чернильные формы. В этом некоторое сходство со скульптурой и живописью. Текст, как картинка. Самодостаточность! Или самолюбование? Последнее не дает работать, так как напрямую обращается к совести. Первое настоятельно требует задуматься над предоставляемыми собою возможностями.
     К совести чьей? Лицом к лицу с лирическим героем. Не то, чтобы хочешь затуманить, а просто без него нельзя.
     Ложь, как источник заблуждения. Кому он нужен? Конечно, не источник. А кто тогда?
     Субъективность и, как следствие, вопрос: вводить её или не вводить? «Куда?» просто не обсуждается, потому, что все уже здесь. Милости просим…

***
     Осенью не нужно. Даже если уже все продумали и решились, осенью не стоит. Она хороша и без этого.
     Другое дело, если в тишине и в чернилах. Усталость руки портит вид, но для тех, кто вошёл, это уже не самое главное.
     Форма ли? И, вообще, может ли быть форма у бессодержательного? Если «да», то «хорошо». А если «нет», то возникает вопрос, а может ли быть тогда «бессодержательное»? Вынужден уйти от ответа. Автор вынужден. А он вовсе нет. Он, то есть лирический герой, может ответить: «плохо» и спокойно жить с этим отведённое число страниц.
     Так всегда! Если «нет», то автор пишет про себя, в противном случае я не понимаю, зачем он это вообще пишет.
     Новое лицо! Вот они сидят мирно за столиком. Дымят кружки… (Конечно, это – образ. Кружки не могут дымить. В них просто что-то дымится.) Автор, лирический герой и я. Единственный вопрос при взгляде на эту идиллию: чьё оно? Я улыбаюсь!
     Пишут все для того, чтобы увидеть вязь из-под пера. Пушкин был другим. Хотя его рисунки не так уж плохи!
     Слава и печатная машинка! Две засады на пути прекрасной теории. Верх удовольствия: ни объяснять, ни оправдываться!

***
     Всё на потребу. Великое живет внутри. Им хочется поделиться, очень хочется. Но откуда оно, это право! Кого учить и чему? А если не учить, то – на потребу!
     Единственное оправдание – графоманский синдром! Да, Лев Толстой знал, что он прекрасный писатель, а уж верил в это больше всех. Более того, очень многие знали и верили так же, как Лев Толстой. Но знали и верили не про себя, а про него, про Льва Николаевича Толстого, графа и «толстовца», первого причем «толстовца». Ну и что? Писать-то, кто его за руку тянул? Все ответы – полуправда!
     Музыкант должен испытывать физическое удовольствие от игры на инструменте, иначе он бросит всё, и всё! Автор даже не хочет тратить время на рассуждения о том, что сначала руки болят, спина болит. Скрипачи вообще бывает, падают в обморок от вони канифоли…
     Есть лирический герой! Он тратит время на то, чтобы участвовать в подобных дискуссиях. Хочется крикнуть: «Автора!», потому что хочется выяснить его взгляд на проблему, но они улыбаются с я…
     Пишущая машинка просто выводит меня из себя своей механистичностью, неким довлеющим императивом грубой физиологии в творчестве.
     Конечно, идея графомании тоже оставляет маловато места для полёта, но все же! Сродное тяготеет к сродному. Почерк со всей его живописностью необходимо располагает к эстетическому переживанию того, что пишешь. Буквы рождались не просто так! Шрифт убивает художество!
     Чистота стиля. Печатная страница, как оценка состоятельности! Шрифт – форма сама по себе. Заключенное в шрифт, тем самым уже в маломальской форме. Увидеть так – сразу оценить форму в зародыше её. Рукопись в таком случае – эмбрион!
     Кто пришел к этому выводу? Лирический герой и читатель. А что же тогда автор в это время делал? Если же – он, то произведение его автобиографическое. Зачем автору лирический герой?
     Я, может быть, ошибаюсь, но мне кажется, что это специфика искусства. Метод познания в искусстве таков: через лирического героя. Автор с героем переглядываются и улыбаются…

***
     Я люблю осень больше, чем автор её любит и больше, чем я сам люблю лирического героя. Так уж получилось. Всё – осенью! Краски её почему-то радуют. Потому что будет зима. Я не люблю зиму, и она меня не любит, но белый цвет – это прекрасно! К нему нет дополнительного, и он сам тоже – не дополнительный. Просто на его фоне все остальные контрастнее. Все! Он добр к ним братьям своим меньшим, и они жмутся к нему, как дети малые, потому что знают наверняка, что без него ничего не будет. Не будет Свет! Без белого цвета, цвета чистоты, без чистоты не будет Свет! Свет уже есть, есть и светит! А без чистоты, в нас не будет его!
     Любовь к осени корыстна, потому что она за то, что будет весна! Не потому что весна – любимое время года, а потому, что смена их, этих времен, не пугает (возможно, пока не пугает), а вносит определенный ритм в жизнь, ставший уже необходимостью. Оставим лирическому герою рассуждения по поводу того, что уж не присущий ли человеку собственный ритм его человеческой жизни отражен в природе, и что из них первично?
     Как отнестись к осени, если она последняя? Все молчат, автор курит…

***
     Писать, писать и никому не дать прочитать! Что это: верх глупости или действительно ещё немного и Истина откроется? Сама!
     Кому?..

***
     Попытка описательной практики. Инструментом служит не внимание субъекта, а напряжение мышц руки, способствующих воспроизведению текста на бумаге, в отличие от машинописного бесстыдства.

***
     Стоит ли задаваться целью идти к цели посредством намёков? Узором нюанса обрисовывать замысел? Путь к чему? Это либо и есть сама цель – нюанс! Либо… Что это за тонкописьмо? Форма, которой самая она  и важна? А я? То есть автор? Даже лирический герой и тот как-то неявно проступает сквозь все эти паутинки воспоминаний и ажурность ассоциаций.
     Черный цвет чернил. Нонсенс! Они «чернила» потому, что черные. А если другие, то не чернила, а что?
     Нет ассоциаций!
     Мифологизация творческого процесса. Потому что нет процесса! Потому что процесс чего? У каждого ответ одинаков: творчества. А что в итоге? Может ли плохое стихотворение быть результатом творческого процесса? Если нет, то почему это стало ясно только в конце?
     Что такое плохое стихотворение? А что такое риторический вопрос? И они правы! Потому что творчество не процесс развития-раскрытия личности, как об этом пишут и думают многие, а процесс формирования лирического героя!
     Вот он, раскланивается направо и налево. Полно, батенька, сядьте! Да-с, милостивые государи, да-с! Ничегошеньки немифологического! Всё, всё – одна большая мифологема. Кому он нужен этот процесс? Только одному: автору.

***
     Совесть – это частичка Святого Духа в нас! Вот пишутся такие строки, и есть полное убеждение в сказанном. Убеждение где? Внутри, в сердце, в душе! Так почему же строка на свет появилась? Лирический герой просто кричит: «А что разве плохая строка, неправильная что ли?» и автор полностью с ним согласен!
     А я вот что думаю: почему она появилась, я не знаю, я потому и пишу, что этого как раз и не знаю. Но… Либо всё что пишется – никчемность и совесть это очень доступно изъясняет! Либо – сделка и единственный вопрос: с кем?
     Страшно. Очень страшно! Ведь не с ножом на большую дорогу выходишь вроде бы, а ещё более страшно. Потому что непонятно. Многое…

***
     Не навредить! Не просто оставить как есть, а всеми силами не навредить. И помнить всегда про тех, чрез которых соблазн в мир входит, и сторониться. Самое главное – сторониться. Внутренне. А при возможности так просто бежать. Быстро. Не ждать когда уже опутает, а сразу. Вещички-какие взял. Книги там, хлеба на дорогу. И вперед, от них подальше! 

***
     Хочется не просто говорить, а делиться. Переполняет. Кажется, вот сейчас бы сесть, налить по рюмашечке и поговорить-поделиться. Ан, нет. Не с кем! Все ушли и не пришли! На следующий день никто не пришел… Во, как!
     К близким горишь внутренне, а делиться ничем не получается. Не выходит изнутри ничего!
     Вроде бы не злой ещё. Помогаешь, чем можешь. Вроде бы даже чем-то жертвуешь, хотя наверняка не уверен. А вот делиться – нет! Застряло делимое в груди. Сам про него знаешь, другим рассказать хочешь. Повод есть! Как ни крути, общее кратное не срастается. Психология!
     Вокруг мысленно озираешься. Вот он – Он! Собственной персоной: твой лирический герой. Хвать его и в бумагу буквами вставляешь. Выговариваешься!
     Ничего подобного! Твоим близким нужен не Он, а ты! Самое смешное, что и тебе нужны они, а не Он! Начал терять в молчании, стал писать – вообще исчез!

***
     Я возвращался домой в середине сентября. Многого уже не было, да и ни к чему. Опавшие листья, точно карты игральные, засыпали тротуар, как те – стол в казино, откуда я шёл. Голова не просто болела. Она болела сложно и сама понимала это лучше меня. Я не думал, что скажу, потому что даже думать об этом стало противно. Не было ничего: ни жалости, ни к себе. Одно холодное, тоскливое чувство брезгливости. Знал или нет? Что так будет?

***
     Черный цвет – это колер или стиль? При всем безвкусии печатного шрифта, я уже готов отдать ему должное. Он всегда черен и в этом его уже стиль! Мы рукописцы разбрасываемся цветами, а он – нет! Собран, без высокомерия, прост и прям, как стойкий оловянный солдатик. И такой же черный. Зачем Андерсен сжег балерину?

***
     Начинаешь писать потому, что понял, кажется, почему брались за перо тысячи до тебя. Пишешь, пишешь – ничего не знаешь. Вдруг – бац! Ни малейшего удивления, почему Гоголь сжёг второй том «Мертвых душ». Здесь ненормальность Николая Васильевича вообще ни при чем. Как ни крути, а лирический герой проступает. В каждом из нас есть что-то артистическое, что-то от игры на сцене. Не в смысле Шекспира про жизнь, как театр, а просто – затягивает! Не хочешь его даже близко подпускать, гонишь со страниц. Ан, нет! Везде ослиные уши лирического героя торчат. Этакая самоустраненность. Как бы взгляд со стороны. Потерял личное в тексте, всё – здравствуйте ослиные уши! Этакое артистическое заглядывание в зеркало. Жизнь не театр, а гримёрка! Сидишь в ней, наряды разные примериваешь и в зеркало на себя зырк-зырк! Артистизм вульгарис. А их между прочим даже на кладбищах хоронить не разрешалось!

***
     Ночь по протяженности такая же, как день. Судорожно пытаться сделать все сегодня, как будто завтра не будет. А оно наступает! Слава Богу, что наступает. Но эта судорожность, ни к чему хорошему не приводит. Хочется сегодня вечером всё успеть. Всё! А это просто невозможно! Потому что хорошие дела быстро как-то не получаются. На них надо тратить время и быть готовым продолжить их завтра. А вот всякая дрянь, как всегда, тут как тут под рукой. Хочешь, как лучше, выходит, как всегда! За тем исключением, что хотеть мало, а «как всегда» сам для себя каждый вечер выбираешь. И вот опять: вроде бы и не совсем плохой, а не совсем хороший – точно! И не на что рассчитывать, как на часть с козлами ошуюю.

***
     Музыка – совсем другое дело! Она гораздо честнее! Правда и в ней частенько морочат голову. Но всё же, музыка – честней! Как-то не представляю я в ней лирического героя. А если он даже и туда пробрался, все-таки там он скромнее, тише. Молчаливее даже, я бы сказал! Сидит себе в оркестровой яме, дует в какой-нибудь рожок и не отравляет души неопытных юнцов. Ведь всем сразу понятно, что не лирический герой сонаты виноват в «безнравственности» её, а сам Крейцер.
     Я очень люблю музыку!

***
     Без себя самого ничего путного написать не можешь! И на первый, и на второй взгляд – весьма парадоксальное разумение. При более внимательном рассмотрении таковым же и остаётся!

***
     Можно ли желание письма рассматривать, как призвание? Наиболее правдоподобный ответ: нельзя! А почему, хочется разобраться. Внедрение силы, которая определяет после прочтения, есть или нет у автора призвание к тому, что он написал, выглядит как нечто выводящее проблему призвания за рамки личности. Другими словами, возможно ли чувствовать призвание иначе, чем желание писать?
     Прочитать своё произведение в виде хрустящих новизной типографии страниц не столько приятно, сколько заманчиво, ибо даёт надежду на то, что твое желание вдруг совпало с призванием. Где критерий? А может быть для призвания вообще не нужны критерии? Если вдуматься, призвание к чему? Или кем? Нужно ли настойчиво стучаться, чтобы тебе отворили и заговорили о твоём призвании?
     Если искать ответ на вопрос о «стучаться», то он есть! И он – стучаться! Более того, нестучащийся ничего не добьётся. Но ответ этот из сферы иной. Там понятия «призвание» нет, ибо теперь, после ответа, все – званные! Все! Поэтому-то становится совсем не ясно стучаться ли и если стучаться, то куда, со своим «призванием»?
     Ещё не до конца отчётлива, но брезжит где-то во мгле понимания дилемма авторства: если автор прячется за своим лирическим героем, то чем он хочет завоевать признание (не важно кого: публики, критики, друзей литераторов, своей или чужой прекрасной дамы…)? И завоевав признание, как определить к чему у тебя призвание, уж не к завоеванию ли признания?

***
     Пришло время объясниться с читателем. Не важно, кто из трёх пишущих или участвующих в повествовании за это возьмётся. Всё равно в случае удачной попытки приятно будет всем, а в случае непонимания уйдет один – читатель!
     Вот она – иллюзорность! Вместо себя живого – лирический герой. Вместо не менее живого любого рядом находящегося – абстрактный Читатель! Прекрасная абстракция. Даже то, что в жизни к людям посторонним почти всегда относишься предвзято, потому что симпатия – удивительная и очень влиятельная руководительница в межличностных отношениях, взял и стёр! Читатель – он никакой, ведь никто не напишет: «неприятный мне Читатель» или «абсолютно безразличный мне Читатель, я обращаюсь к тебе». Нормальный человек такую книгу отложит, а на ненормального мало кто заведомо ориентируется!
     Надо бы писать хорошее, но почти недостижимое: «Милый Друг!»…
     А все эти ухищрения с обращением к Читателю просто-напросто характеризуют жажду писать. Тот, у кого душа болит, а писать не хочется, тому и Читатель, как абстрактный соратник, не нужен. А вот тем, кого жжёт призвание или ещё хуже: без призвания, просто жжёт, тем он и необходим: этот суррогат личности; этот антипод автора и потому такой же ходульный персонаж; этот мнимый «я»; этот, необходимый только в умственных построениях лукавствующего с самим собою автора, противовес лирическому герою – Читатель.
     Да не будет так на этих страницах!

***
     Не думать и не знать! – видимо прекрасное состояние, но только если одновременно и одно, и другое. Совсем иное дело, когда первое на лицо, а второе отсутствует. Даже немного страшно представить: думаешь, думаешь и ничего не знаешь! Ещё хуже: знаешь и не думаешь! Уже, наверное, не думаешь. Потому что, если не думаешь, то тогда и не страшно. Ещё не страшно!

***
     Хочется раз и навсегда определиться. Хотя бы для себя самого. Теорема в алгебре и сонет в поэзии – это одно и то же или нет? Ведь поэт не начинает писать без созревания замысла, темы, предполагаемых образов… Другими словами, в сонете поэт реализует некоторое известное ему содержание. Следовательно, сонет – это теорема в поэзии. Есть первоначальные данные, есть ответ, причём ответ является следствием всего предыдущего. При всей схематичности рассуждений, понятен желаемый результат: форма заставляет субстанцию «входить в рамки» содержания, при условии не сопротивления последнего. То есть содержание вполне пристойно «оформляется».
     Может ли бессодержательное иметь форму?..

***
     Верить и знать. Дилемма или ассонанс? Я верю, но не знаю – вполне житейская ситуация. Вопрос только, а нужно ли знать? Именно в этом случае, когда веришь? Нужно ли знать? Всё уже произошло. Причем произошло именно там, где веришь: в душе!
     С другой стороны: знать, но не верить! Странноватое состояние… Зачем тогда знать?

***
     Думаешь о Боге, когда вспомнишь о нём. Удивительно. О чем-то думаешь часто, о  чем-то регулярно. О Боге – только когда вспомнишь про него! Вспомнишь и тут же задумаешься. И странно, что редко это бывает с тобой. Удивляешься пустоте своих обыденных мыслей. Даже некоторое время сопереживаешь. А потом раз – вроде бы и не изменилось ничего, а ты уже и не задумываешься, и не вспоминаешь…

***
     Это случилось само собой. По крайней мере, так кажется. Или, точнее, совсем не хочется исследовать были ли какие-то скрытые причины такого хода событий. Просто с определенного момента жизни стало ясно и осязаемо, что многое в музыке.
     Конечно речь о песнях. Всё звучало рядом и вокруг. Всё играло и пело, даже порою пелось изнутри. Бывало, идешь пацаном несмышленым и орёшь:
                «Не плачь, девчонка, пройдут дожди.
                Солдат вернётся, ты только жди»
     А ещё трогательнее во время игры в монтажников, то есть когда весь опутан утащенными из дома швейными нитками, и кусты вокруг, и заросший травою вход в бомбоубежище. И в этой летней монтажной рутине ты, то есть я, то есть мальчик лет 4-5 лежит и во всё горло поёт:
                «Зачем вы, девушки, красивых любите?
                Непостоянная у них любовь…»

***
     Иногда специально идешь на провокацию, а порой и не планируешь чего-нибудь такого, а всё равно получается как-то вызывающе! Вот тогда-то начинаешь по-настоящему задумываться, а стоит ли так? Неужели этот путь может привести к чему-то стоящему? И когда отвечаешь сам себе на все возникающие подобные вопросы, понимаешь, что провокации-то и не было!
     Человек, обдумывающий последствия провокации с точки зрения возможного результата и сознающий, что от неё можно отказаться – в принципе не способен на провокацию! А весь вызов либо в голове, либо на бумаге…

***
     Дети точно необходимы родителям! Как минимум для того, чтобы понять, что такое человеческая жизнь. Такая жизнь, какая описана в Библии, там почти у всех много детей.
     А тот, кто хочет прожить жизнь не похожую или, вернее, ни в чём непохожую на жизни, описанные в Библии, тот сразу попадает в несколько иное измерение. То есть он как бы есть, а с другой стороны, его как бы нет! Противоестественно его существование, несмотря на неоспоримость самого факта его существования.
     Разумеется, не о монашествующих речь!

***
     Детскими летами и зимами любовь к музыке только крепла. Но речь не об этом была и не об этом будет. Невозможно приступить к главному, когда сам не веришь в то, главное ли это!
     Потому что всегда вопрос: для кого? Если для себя, то и молча можно обойтись. Без букв, без повествования… А если нет, то откуда уверенность в том, что ЭТО нужно кому-то ещё? Хоть одному человеку?..
     Исподволь, лелея надежду, мысленно сочась сокровенным, шёл к своей теме. Ничего удивительного, что порой блуждал, а чаще просто проходил мимо…

***
     Если лень оказалась сильнее любви, - значит, это была не любовь!
***