Вы повторяетесь

ВЫ ПОВТОРЯЕТЕСЬ

Пьеса в одном бездействии.

Действующие лица

Преображенский
Шурик
Тамарочка
Следователь
Буцефал

Бездействие первое и единственное

Палата. В углу на вешалке – доспех. Шурик в пижаме лежит на кушетке, вдумчиво рассматривает потолок.
Из-за сцены слышатся голоса, на середину сцены выходят Преображенский и Тамарочка. Преображенский страдает одышкой, Тамарочка чистит ногти иглой от шприца.

Преображенский: …таким образом поведение нашего пациента не то что оправдано, а более того – совершенно адекватно обстоятельствам! Ведь в древней Греции, как вы знаете, не было, простите, сортиров в нынешнем понимании.
Тамарочка: Если все древние греки начнут мочиться на клумбы в центре города, у нас настанет разруха, и сможем ли мы тогда считать себя прогрессивным человечеством, сможем ли мы тогда без стыда гордиться тысячами лет цивилизации?
П: Тамарочка, помилуйте, о чем вы? (тяжело дышит, останавливается) О какой цивилизации, о каком прогрессе вы можете говорить, когда мы при всем этом прогрессе продолжаем вместо того, чтобы доверять галоперидолу, играть в детские игры и всячески, простите, попустительствовать?
Т: (увлечена маникюром) Коли так, профессор, застегните ширинку.
П: (спохватился) И правда же, ни к чему себя распускать в мелочах… (застегивается) Так вот, Тамарочка, я вас спрашиваю, какого черта?
Т: Простите?
П: Какого черта, говорю, Тамарочка…
Т: (перебивая) Ах да, действительно, я с первого раза не расслышала…
П: Какого, Тамарочка…
Т: (снова перебивая) Профессор, вы начинаете повторяться!
П: (сердито) Да не перебивайте же, где ваши манеры? Какого… Что за напасть снизошла на нас, что профессионалы своего дела коллективно тронулись и перестали отличать простого древнего грека от шизофреника и, что хуже, от обычного идиота?
Т: Шизофреники весьма коварны, профессор, а идиоты уж и подавно. Помню вот, в ту среду было со мной – шла по улице, и налетел на меня какой-то охальник…
П: С непристойными предложениями?
Т: Но я отказалась! (гордо выпрямляется)
П: По глазам, Тамарочка, вижу, что согласились.
Т: Неправдочка ваша, не сразу. Не нужны мне были его сковородки.
П: (удивился) Что же непристойного в сковородках?
Т: Так вот и говорю же я, профессор, идиоты коварны! До сих пор не могу понять, в чем же он меня обманул… (за дверью кашляет Шурик) Кажется, наш больной пришел в себя.

Профессор и Тамарочка заходят в палату. Шурик садится на кушетке.

П: Александр?
Ш: Ага.
П: Македонский?
Ш: Ага.
П: Я профессор Преображенский, если вы не помните.
Ш: Ага.
П: А это Тамарочка, если вы не помните.
Ш: Ага.
П: А вы другие слова знаете?
Ш: Ага.
Т: (в сторону) Поразительно…
П: Вы повторяетесь.
Ш: Ага. Быть иль не быть — вот в чем вопрос.
Что благороднее: сносить удары
Неистовой судьбы — иль против моря
Невзгод вооружиться, в бой вступить
И все покончить разом… Умереть…
Уснуть — не больше,- и сознать — что сном
Мы заглушим все эти муки сердца,
Которые в наследье бедной плоти
Достались: о, да это столь желанный
Конец… Да, умереть — уснуть… Уснуть.
Жить в мире грез, быть может, вот преграда.-
Какие грезы в этом мертвом сне
Пред духом бестелесным реять будут…
Вот в чем препятствие — и вот причина,
Что скорби долговечны на земле…
А то кому снести бы поношенье,
Насмешки ближних, дерзкие обиды
Тиранов, наглость пошлых гордецов,
Мучения отвергнутой любви,
Медлительность законов, своевольство
Властей… пинки, которые дают
Страдальцем заслуженным негодяи,-
Когда бы можно было вековечный
Покой и мир найти — одним ударом
Простого шила. Кто бы на земле
Нес этот жизни груз, изнемогая
Под тяжким гнетом,- если б страх невольный
Чего-то после смерти, та страна
Безвестная, откуда никогда
Никто не возвращался, не смущали
Решенья нашего… О, мы скорее
Перенесем все скорби тех мучений,
Что возле нас, чем, бросив все, навстречу
Пойдем другим, неведомым бедам…
И эта мысль нас в трусов обращает…
Могучая решимость остывает
При размышленье, и деянья наши
Становятся ничтожеством… Но тише, тише.
Прелестная Офелия, о нимфа –
В своих святых молитвах помяни
Мои грехи… (замолкает на мгновение, приседает в книксене)
Вам достаточно?
Т: Ага…
П: (закашлялся; в сторону) Поразительно… (Шурику) И давно это у вас?
Ш: Да вот, сколько себя помню, всегда страдал от каких-то незнакомых голосов… К слову, голоса в вашей голове меня беспокоят.
П: Да? Меня же они, напротив, успокаивают. Быть или не быть? Я бы предложил, например, быть.
Ш: Буду.
Т: (оторвалась от маникюра) И я буду. А что предлагают?
П: Утренний галоперидол, Тамарочка.
Т: Да, что-то я отвлеклась. Ступай, отравленная дрянь, по назначенью! (подходит к Шурику, бесцеремонно всаживает шприц. Шурик взвизгивает и вскакивает)

В окно засовывается недовольная конская морда. Буцефал сурово осматривает палату.

Б: Почто орешь, блаженный?
Ш: Сношу судьбы удары. Ужель прикажешь мне, хозяину, заткнуться?
Б: Пожалуй, было бы недурно. Впрочем, раз уж разбудил, так что теперь поделаешь… (нюхает горшок с геранью на подоконнике, смачно чихает)
П: (с великим удивлением глядя на говорящего коня, Тамарочке) Тамарочка, еще один, пожалуйста. (Тамарочка уходит. Преображенский — Шурику) И давно у вас это?
Ш: С детства. Встану, знаете, поутру, сяду на иголку, заору, а тут Анацефал просыпается…
Б: (оторвался от пережевывания герани) Сколько раз тебе, блаженному, твердить, что я Буцефал? Бу-це-фал. БУ! БУ! (надрывно ревет)
Ш: Уймись же ты, болезный. Задайте ему, кто-нибудь, овса!
Б: Зачем овса? Я сам большой уж, справлюсь… (забирает герань, скрывается. Из-за сцены время от времени доносится чавканье)
Ш: Так вот, говорю, встану поутру, а там – они. Они повсюду. И развился у меня с детства такой, знаете ли, панический страх перед этим всем, я даже, право, называть вслух боюсь… Ни поесть, знаете, ни поспать, ни в сортир, извините… Вот, видите сами, до чего дошло со временем…
П: Нельзя, право, так запускать болезни, батенька. Так ведь можно и лишиться…
Ш: А я лишался! Лишался годами, вечно, постоянно, ещенощно терпел лишения, и кто бы только проявил сочувствие – а нет же! И только тварь эта – знай себе ржет…
П: (записывает) Угнетения, издевательства с раннего детства… (Шурику) Скажите, а отец к вам, простите, в детстве не… не приставал?
Ш: Приставал! Приставал! Будешь, говорит, полководцем, царем, политиком… проще было, знаете, согласиться, чем упорствовать…
П: (записывает, бормочет) Интересная складывается картина. Вот как, простите, докатились вы до жизни такой…

Появляется Тамарочка, объявляет о приходе следователя. Приносит лекарства. Входит Следователь.

С: И здравствуйте?
П: И здравствуйте.
Ш: (угрюмо) И здравствуйте же.
С: (Преображенскому) А кто это у нас порядки нарушает? (игриво) Кто это у нас на клумбы писает?
П: (разворачивает следователя за плечи, лицом к Шурику) Господин хороший, больной, простите, – там.
С: (Македонскому, еще игривее) А кто это у нас порядки нарушает? Кто…
Ш: Вы повторяетесь.
С: Да, и правда. Так, собственно, кто?
Ш: Вы пришли у меня об этом спрашивать?
С: Да.
Ш: Тогда вынужден, извините, не обессудьте. На клумбы мочатся решительно все! Кошки, собаки, пьяные, в том числе… осметьте фронт работ! Как планируете сузить круг подозреваемых?
С: (внимательно осматривая Македонского) Вы собака?
Ш: Нет.
С: Кошка?
Ш: Отнюдь, и пьян я тоже не был.
С: И чем вы можете объяснить свое непристойное поведение?
П: (вмешивается, протягивает следователю «конспект») Ознакомьтесь, пожалуйста. У больного панический страх перед шпингалетами.
С: (Шурику) И давно у вас…?
Ш: (закатывает глаза) С детства же… (напевает) Люблю я шпингалеты, хоть говорят: они меня погубят…
Б: (снова сунул морду в окно, тихонько подпевает) Люблю я шпингалеты, хотя моя невеста их не любит…
С: (в ужасе смотрит на говорящего коня)
Т: (ненавязчиво, Преображенскому) Да-да, я поняла!
П: (Македонскому) Надо, батенька, лечить…
Ш: Спасибо, мне вполне комфортно. Люблю, знаете, на свежем воздухе выйти в поле поутру и…
С: Избавьте от подробностей. Почему вы боитесь шпингалетов?
Ш: (трагически) В них — смерть моя! (в зал) Гадалка как-то в прошлом сообщила отцу великому, почтенному Филиппу, что боги злые так распорядились, что смертью сыну будет шпингалет. И вот живу, дверей не запирая, не отворяя окон, боюсь зайти, простите, даже в сортир – везде они, они, постылые железки, что гибелью грозят мне верной… твердила та колдунья – уколется, де, мальчик при шитье – и сон его внезапно одолеет, который уж прогнать не суждено, и только принц прекрасный спасти его способен будет, впрочем…
П: (записывает) Шизофазия. Запущенная.
Ш: (продолжает так же трагически) Ходил тут слух, что на дубу великом, у верха самого висит в цепях сундук. В нем утка уж не первый год томится, лишь богу всемогущему понять дано, как эта тварь еще не задохнулась: вестимо, кто-то дырок насверлил. А в утке – заяц, что еще смешнее, и не понять мне, как туда он уместился, но отчего-то вновь Всевышний прикололся, и внутри зайца поместил яйцо. В яйце, как можно догадаться, шпингалет, на кончике которого…
П: Тамара! Чтобы два раза не ходить… (Македонскому) Так где, говорите, дуб?
Ш: Что вы имеете в виду?
П: Будем клин клином вышибать. (Следователю) Будем проводить иппотерапию. Там где-то конь припаркован, езжайте.
Б: Я категорически возражаю.
П: Ты – конь, и права слова не имеешь.
Б: Тьфу! (сплевывая на пол палаты) Все мной помыкают… Никто меня не любит…
Ш: (Буцефалу) Я! Я тебя люблю, мой верный конь!
П: (бормочет, записывает) И репаративную…
Б: Тьфу! (сплевывает снова)
Т: (Буцефалу) Вы повторяетесь.
П: (Тамарочке) Вы тоже.
С: (гладя Буцефалу морду) Ну что, на посошок, и я поехал?
П: Пожалуй, да… Тамарочка?

Тамара ставит всем по уколу. Следователь седлает коня и выезжает. Македонский и Преображенский укладываются на кушетку и рефлексируют.

Занавес.