Шалом, Америка! - 1

"Люби ближнего своего…"
Я богобоязнен и люблю любить ближнего. Но что делать, когда он спит?
Он – это жена. Спит, прислонив голову к иллюминатору, без малого три часа. Она спит, я – хоть убей…
Рейс Тель-Авив – Лос-Анджелес. Пятнадцать часов лёту. Замкнутое пространство. Верх каменеет, низ немеет…
– Спишь? – толкаю супругу.
Та кривится, шамкает губами.
- Ну, ладно, спи.
Отворачиваюсь к соседке. Эта посапывает, зарывшись в плед. 
- Чего хотел? – вдруг доносится до меня недовольный голос супруги.
– Ничего, если спишь, спи.
- Но что ты хотел?
- Думал, ты не спишь! - поворачиваюсь, невольно задевая соседку. 
– Хотите выйти? – бормочет та.
– Хочешь выйти? – пасую вопрос супруге.
– Я хочу спать!
– Спасибо, не хотим.
– Зачем тогда будили? - недовольно бурчит женщина, глубже зарываясь в плед.
– Слушай, а может, сходим, разомнёмся?.. - поворачиваюсь я к супруге. 
– Иди куда хочешь… - заваливается она на иллюминатор.
– Извините, - поворачиваюсь к соседке, - тут моя жена хочет выйти.
Женщина, раздувая щёки, улиткой ползёт из пледа.
– Эта встаёт, - толкаю жену, - идём!
– Кто встаёт?! Куда?
– Да, ненормальная эта… настаивает, чтоб мы вышли.

И вот мы напротив туалета, в узеньком перешейке, отделяющем первый класс от эко-номического. Казалось бы, легкая серенькая занавеска, а такая пропасть. По ту сторону дрыхнут, упившиеся шампанским, богатеи. По эту - плотно упакованные мы, втоптавшие пиво с омлетом.
– Что с этим штурманом? – сокрушённо качаю я головой.
Супруга зевает.
– Ты, вообще, видела наш маршрут? Руки б ему за такое оторвать!
– А что не так-то? – давится жена вторым зевком.
– Что-что… Он решил нас покатать, вот что. Видишь, – тычу в экран. – Это Ледовитый океан! Если он хочет показать нам белых медведей, то лично я видел их в гро-бу! Ради такого делать такой крюк?..
Жена зевает в третий раз.
– Ему видн-е-ей...
– Где "видней"? Кому? Ты же спала, а я следил… Сперва мы летели в Турцию, потом в Одессу, оттуда в Минск, чтобы теперь через Питер, Хельсинки и всю эту Балтику прямиком в Ледовитый океан. Не знаю, либо его фамилия Чкалов, либо мы спасаем челюскинцев, либо этот самолёт всё время угоняют, причём, разные люди.

– Ты уже размялся? – прерывает меня вновь зевающая супруга. – Поскольку лично я иду спать…
– Подожди, - пытаюсь ухватить её за локоть, но она выскальзывает, и прямиком направляется к сонно клюющей соседке.
Я на место не тороплюсь. Жду, когда все уснут...
Вообще-то я ближних люблю. Но в любви они как минимум должны бодрствовать.


                ***

"Одиннадцать часов, полёт нормальный".
Да нет, какой там! Без дозаправки, без покурить, без протянуть ноги. Хотя последнее как раз запросто – от нервов и густого аромата слежавшихся тел в два счёта можно запустить какой-нибудь тромб или лопнуть ту же аневризму.
Оглядываю пассажиров. Лица, словно расплавленные сыры – жёлтые, скользкие, растекаются. Все необычайно раздуты. Набрякшие пальцы, распухшие ноги.

Индивидуальность стирается к пятому часу, далее наступает время коллективизма. Все, как дома, в носках, майках, почёсываются, вызывающе зевают, где-то ковыряются, что-то выколупывают. Одним словом, семья. Променады – два шага туда, три обратно, чуть качнуло, сел на храпящего. И никаких тебе: "извините", "простите", "не соблаговолите", лишь толчки, тычки и красноречивое мычание.
В иллюминаторе иней и острова Королевы Елизаветы. Гренландия позади, впереди Канада… и разрыв пузыря, если не встать. Соседка снова. Жена опять. Обе спят.
Толкаю супругу:
– Ты не голодна?
– Где? – хлопает ресницами. По её мнению еда – единственное, ради чего стоит просыпаться. Разбуженная соседка тоже морщится.
– Что, уже завтрак?
– Эта ненормальная утверждает – что уже завтрак, – шепчу супруге.
Соседка подслеповато пялится на циферблат, шевелит губами, что-то высчитывая, потом разрешается вопросом:
– Или вы… опять хотите выйти?
– Эта склочная баба снова нас гонит, – шепчу жене. - Ох, и везёт же нам на сумасшедших!

Слив в лайнере адский. Жутко всасывающие звуки порождают мысли о крушении.
Лишь через минуту, когда пульс с двухсот сходит на сто восемьдесят, прямо над бачком замечаю надпись: "Не волнуйтесь. Слив шумный!"
– Ты сливала? – спрашиваю жену на выходе.
Кивает. Руки её тоже дрожат.
– Интересно, куда это всё с таким размахом низвергается?
– За борт, – уверенно отвечает благоверная.
Заглядываю в иллюминатор. Под нами Канада. Бескрайние поля, бесконечные пастбища… Нет, не хотелось бы мне быть канадским фермером.

За обедом подают декларацию на ввоз и иммиграционные бланки. Американцы редкие зануды - не только разговаривают, но ещё и пишут на английском. Тормошу соседку.
– Что тут написано?
– Это декларация на ввоз и иммиграционные бланки, – объясняет она, то что и без неё известно.
Поворачиваюсь к жене:
– Слушай, она совершенно невменяемая!
– Отстань!
– Послушайте, - снова поворачиваюсь к соседке, - у меня жена нервничает. Объясните, что тут к чему, или я за неё не ручаюсь.

Последующий час мы аккуратно заполняем бланки. Соседка спрашивает, ввожу ли я фрукты, овощи и большие деньги, а я, мотая головой, ставлю галочки под её указательный палец.
Приземление, в общем, проходит успешно, не считая безуспешной попытки влезть опухшими ногами в тесную обувь. Отчего Америка вынуждена встречать гостей со стоптанными задниками.

               

Шесть утра. Аэропорт LAX, час до пересменки. Густым потоком сливаемся по обозначенному турникетами руслу. Ступеньки вверх, ступеньки вниз. Жадно осматриваюсь, набираюсь впечатлений.
Вот что-то ремонтируют… Ржавые леса, грубая штукатурка, дешёвая побелка. Халтура… Тут кто-то оцарапал стену. Там перегоревшая лампочка… И это! – Америка?
Таможня. Синие штаны, голубые рубахи.
Афроамериканка, на первый взгляд очень напоминающая негритянку, синими однора-зовыми перчатками фасует нас по ячейкам. Мы послушны и улыбчивы, как проштрафив-шиеся гейши.
Мексиканские лица в таможенных будках серьёзны, взгляды придирчивы. Похоже, "Акукарачу" нам петь не собираются.
Пропетляв длинными змеевиками, вытягиваемся шеренгой. Нас обнюхивают.
Жизнерадостная собачка трёх вершков росточку с весёлыми глазками и задорным хво-стиком заставляет бледнеть даже самых крепких.
С женой общаемся шепотом, скашивая рты и пряча взгляды. Боимся привлечь внимание.

– Жучку видишь? – шепчу.
– У-гу.
– Если сядет рядом, падай лицом вниз, руки за голову, иначе пристрелят.
– У-гу.
- И широко расставляй ноги, они это любят.
Нам везёт: седая сухопарая старушка в очках пахнет вкуснее. Тянет от неё чем-то вя-леным. Приветливо виляя хвостиком, собачка усаживается под её плиссированной юбкой, чем вызывает предобморочный старческий хрип и медленное оседание. Когда старушку уводят, глаза у неё печальны. У собачки же – напротив.
Не люблю людей в форме. В присутствии любого наделенного полномочием, чувствуешь себя несколько обделённым. А от обделённости до обделанности, как известно, один окрик.
– Паспорта у меня, – шепчу жене. – Иди, ничего не бойся.
– У-гу.
– Молчи. Следи за мной. Упаду – падай рядом.
Подходим к будке. Отдаю паспорта. Таможенник пронзает косым взором, и я готов при-знаться в чём угодно. В уме уже проклёвываются спасительные фразы, как то: "нихт шис-сен, их капитулирен!", но меня пропускают. Поди разбери.
Окрылённый, бросаюсь к чемоданам. Хватаю, бегу.
– Стой, стой! – кричит в спину жена. Кричит по-русски.
"Она нас выдала!" – проносится в голове, и я замечаю, как меня подманивают пальцем.
"Отдохнули…"
Улыбчивый таможенник смотрит в упор. Манит.
Озираюсь:
– Меня?
Он кивает. Не двигаюсь.
– Меня? - тычу себя в грудь.
Кивает снова.

Всё ещё надеясь на недоразумение, продолжаю озираться и вопрошать. Тогда он враз-валку направляется ко мне. Двигаю навстречу, повинно уронив голову.
Таможенник что-то говорит, жестами чего-то требует. Отдаю ему всё: авиабилеты, пас-порта, записную книжку, кошелёк. Сую ему всё в протянутые ладони. Он растерян. Пытается вернуть. Качаю пальцем: мол, шалишь, не приму. Снимаю часы, укладываю поверх остального. Принимаюсь выворачивать карманы. И меня отводят в сторону.
Теперь их двое. Один спрашивает, другой слушает. Оказывается, им нужна лишь эта дрянная декларация. Распихиваю вещи по карманам, и со всем соглашаюсь.
Жена подсказывает в плечо.
– Фрукты? – спрашивает таможенник.
– Да, – отвечаю.
– Овощи?
– Да.
– Ядохимикаты?
– Да.
– Где?
– Да.
Всё время улыбаюсь страшной заискивающей улыбкой.
– Скажи ему уже "нет"! – шепчет жена. – Будь мужчиной, хоть раз скажи "нет".
– Вы приехали на отдых?
– Нет.
– Ради бизнеса?
– Нет.
Смотрю на жену победителем.
– Это ваша жена?
– Нет.
– Проходите, – говорят ей и оттесняют к выходу.

Тут я снова начинаю со всем соглашаться.
– Вы заражены опасной инфекцией?
– Да.
– У вас есть с собой крупная сумма?
– Да.
– Где?
– Да.
Слушающий что-то шепчет вопрошающему. Они обмениваются понимающими кивками. Меня отпускают.
– Ну, что? – спрашивает жена.
– Ужасно глупы, ужасно.


Лос-Анджелес. На улице серый туман.
– Это фог, – поясняет экскурсовод. – До полудня тут сплошной фог.
– А после?
– Смотря куда поедем. Если в Беверли-Хилс, то – фиг, в плане магазинов… Вас интересуют магазины? – обращается он уже ко всей группе. Недогашённая полётом группа сразу воспламеняется:
– Да-а!
– Хотите сэкономить деньги?
– Да-а!
– Тогда в Беверли-Хилс!
За окнами мелькают зелёные скверики, ухоженные домики, роскошные авто – "Роллс-ройсы", "Бентли", "Мазератти". Порше, как мух.
– Ты посмотри, на чём они ездят! – говорю супруге. – Отсталые люди, у них даже нет нормальных машин.
– А что носят, – подхватывает она. – Это же никто не носит.
– Ещё – никто, – соглашаюсь.
– Подъезжаем! – информирует гид.
– Сколько у нас времени? – взводит кошельки группа.
– Два часа.
– А хватит?
Гид загадочно улыбается.
– На витринный шопинг хватит и получаса, но я даю с запасом.
Нас катапультируют у обочины. Разбегаемся хищными скачками.
Слышны выкрики:
– Вижу Диор!..
– Ицик, скажешь про деньги, слушать тебя не желаю!

– Ищем "Шанель"! – даёт вводную супруга.
Я вздыхаю: "Это ж надо было переться в такую даль за какой-то шинелью!"
С распухшими ногами и стоптанными задниками, в мятой, пропахшей летучей коммуналкой одёжке, мы тут после перелёта как свои.
– Со мной что-то не так? – недоумевает жена. – Чего они пялятся?
– Дикие, – говорю. – Чему удивляться?
Слюню палец, стираю с её щёк размазанную тушь.
– Ну-ка, вспуши, – командую. – Чёлку на меня. Теперь на себя. Снова на меня. Хорошо. Идём искать шинель.

Рядом притормаживает чёрный "Хамер". Из окна выглядывает угольное лицо в пепельной бандане, тёмных очках, с гигантским золотым крестом на шее. Лицо покачивается в такт оглушительным басам рвущегося наружу "рэпа". Оскаливается.
– Шалом! – говорю приветливо.
Лицо давит на газ, уносится.
Супруга мало доверяет мне, как стилисту, и потому требует зеркала. На Беверли-Хилс мы впервые. Её желание произвести впечатление понятно. Нас должны запомнить, мы тут не каждый день.
– Зайдём с этот магазинчик, – киваю на ювелирную лавку с золочёной надписью "Mr. Pipitkin". – Там наверняка найдётся зеркальце.
Заходим.
– Неплохая бижутерия! – рассматриваю безделушки. – Чешское стекло?
Навстречу выныривает немолодая женщина с липкими глазами. Слово "туго" как нельзя лучше определяет её внешность. Туго натянутое лицо, туго обхватывающее платье, туго напряжённая улыбка. Волосок в ноздре не шевельнётся.
– Добрый день, – протягивает. – Вы знакомы с мистером Пипиткиным?
– Ты знакома с мистером Пипиткиным? – оборачиваюсь к супруге.
– Не лично.
– Йес, – киваю, – оф корз.
– Вам что-нибудь предложить? Мы только что выставили новую коллекцию.
– Хочешь что-нибудь из новой?
Супруга пожимает плечами.
– Йесс, оф корз, – киваю.
Женщина жестом приглашает к витрине.
– Смотри, какие цацки. Это чешское стекло?.. Зис из э чехиан глас? – любопытствую, дольный тем, что уже сочинил первую фразу.
Продавщица смотрит настороженно, но, благодаря стараниям пластического хирурга, прекратить улыбаться не может.
– Увот? – переспрашивает.
– Кого они ставят к прилавку?.. Зис из э чехиан глас?
– О, ноу! Итс эмиральд. Пьюр эмиральд!
Цежу:
– Уходим.
Но жена не собирается. Её засасывает. Грудь уже в витрине.
– Спроси – сколько!
– Это изумруды! Уходим!
– Спроси!
– Хау мач? – интересуюсь с напускным равнодушием.
Тугая женщина отвечает.
– Сенкью. – благодарю за труды и, по-гусарски щёлкая пятками, галантно выкатываю на воздух остолбеневшую супругу.

– Ну, Пипиткин! Вот так, Пипиткин! – бормочу дорогой. Впрочем, дорога недолгая. По пути заскакиваем к Сен-Лорану пересидеть потрясение и потрясаемся вновь.
– Может это каталожные номера… – шепчу неуверенно.
– Ценники! – вздыхает супруга.
– Кто ж тут покупает?
– А вон…
На огромном красной кожи пуфе восседает модельная азиатка. Раскосые глаза, чуть надутые губки, вытянутые на дыбе ноги – оживший манекен.
– Ты уверен? "Ю шур?" – спрашивает она молодого человека меланхоличного вида – А мне кажется, они меня полнят!
Парень лениво трёт нос.
Девушка вращает ножкой и дует губки. Подле, чуть склонённым фонарём, над клиентами нависает продавец в смокинге.
– Они меня не полнят? – спрашивает модель, на сей раз, продавца.
Тот улыбается, улыбается, улыбается. Высказать собственное мнение, не услышав хозяина девушки, кажется ему опрометчивым.
– Так я беру? – оборачивается Азиатка к бойфренду. Но тот уже дремлет.
– Пойдём, – говорю. – Чего мы тут не видели?
Супруга кивает.
– Всё равно мне ничего здесь не нравится, – вздыхает она, и словно прощаясь, водит по полкам слезливым взором.
Я благодарю Господа.
От витрины к витрине движемся маятником, сетуя на чудовищную безвкусицу американцев.
– Нет, это не Милан, – качаю я головой.
– Да, не Милан, – качает головой супруга.
– Больше скажу: это даже не Париж.

Пока мы беззаботно играем в города, мимо проносятся щебечущие стайки девчушек, обвешанных бумажными кулями, как тётя Валя авоськами в базарный день. По названию кулей можно предположить, что девчушкам мало что известно о настоящей жизни. Уверен, им не приходилось штопать носки, пить неразбавленный спирт, гнаться за чадящим автобусом. Легче перечислить, чего им приходилось, нежели обратное.
– Ну и что, я тоже могу купить такой кулёк, – с лёгко обидой в голосе говорит жена.
– …на день рожденья.
Шинели нигде нет.

В автобусе попутчики дружно плюются:
– Тоже мне, магазины – одно название. Три сумочки, пять сапожек. Даром не надо!.. Где ассортимент? Где скидки?
Отплевавшись, все пираньями рвут гида:
– Куда ты нас завел? Куда завёл, гад?!
– Вы хотели сэкономить… – беспомощно отстреливается гид в микрофон. - Вот вы и сэкономили!
– Волнуйся за свои, мы будем волноваться на наши! – кричат ему. – У нас заказы! Нам надо отчитаться! Куда ты нас завел?
– Я показал вам лоск и роскошь – расцвет капитализма!
– Покажи нам его увядание. Ты дал нам мало и дорого, теперь дай наоборот.
Гид убеждает дождаться Лас-Вегаса.
– Там – обещает он, – вы избавитесь от этих вонючих долларов, что так нестерпимо жгут ваши карманы.
Попутчики потихоньку успокаиваются.
– В Вегасе, – заверяю супругу. – В Вегасе я куплю тебе кулёк.

На голливудском бульваре нет голубей. Никто не гадит на памятники – их там тоже нет. Ещё нет скамеек, сквериков, фонтанов. Лишь редкие пальмы, звёздный тротуар – зашарканной лентой под ногами – и затылки, лица, спины, бегущие то от тебя, то к тебе. Пластмассовые Оскары, футболки, бейсболки – витрины ломятся от китайского хлама, дряни и мусора.
– Где туалет? – спрашиваю супругу.
– В этом здании на втором этаже, – подсказывает русский паренёк, случайно следующий встречным курсом.
Я не удивлён: сюда стекается весь мир. Для чего?.. Чтобы плюнуть.
– Вот тебе, звезда! – обращается прохожий к тротуару и, густо отхаркивая, растирает.
Видимо, это как-то сближает. Очевидно. Звёзды готовы умереть за право быть истоптанными, и многоликий люд с удовольствием им это право предоставляет.
– Я не могу его найти! – мечется заплаканная женщина.
– Вы потеряли ребёнка?
– Нет, Мэла Гибсона. Я не могу найти Мэла Гибсона!
– Его тут нет.
– Как нет? Он же ЗВЕЗДА!
– Он антисемит.
– И поэтому его тут нет?
– Антисемиты выше.

Странное место. Тут можно обнять престарелую Мэрилин Монро, дёрнуть за бороду Линкольна, дать пинка Чарли Чаплину. Всё это бесплатно. За деньги на них можно прокатиться.
Жаркая, как пустыня, "кэтвумен" вжимает меня в свою силиконовую грудь. Мы фотографируемся. Я отбиваюсь, словно капризное дитя – жена рядом. К чему скандалы в людном месте?
"Идите к нам, – зазывают глашатаи. – Мы покажем вам звёзды!"
– В планетарии?
– Нет, в Беверли-Хилс.
– Спасибо, мы там были.

Уже чувствуем себя в тарелке – в глубокой безразмерной тарелке густого варева, где такая жуткая гуща, что мы, мелкие перчинки, почти неприметны.
Звёзды мерцают отовсюду. Вот ступни Вилла Смита, вот ладони Брюса Виллиса. Каждый старается что-то запечатлеть от себя в бетоне. Эти отпечатки органов тщательно обследуются сидящими на корточках поклонниками, измеряются, сравниваются.
– Смотри, у меня больше! – кричит очередной счастливец, и ему завидуют.


Рецензии
Эдик! Давно у тебя не был, прости. Замотался по дням русской культуры в Латвии, а ты всё такой же талантливый. И это радует и успокаивает.
Будь здоров!
твой личный резниковед ИВ.

Игорь Теряев 2   11.06.2018 19:54     Заявить о нарушении
Игорь, привет! Как-то я прозевал твоё приветствие... Ну и как прошли дни русской культуры в Латвии? Надеюсь широко)))

Эдуард Резник   05.07.2018 21:18   Заявить о нарушении
Эдик! Дни русской культуры в Латвии прошли очень "богато": провели много интересных мероприятий, только успевали с одного на другое.
Замечательно! ИВ.

Игорь Теряев 2   16.07.2018 12:04   Заявить о нарушении
На это произведение написано 17 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.