Блокнот

Пушистая теплая беловато-зеленоватая линия рисовала свой неповторимый узор. Тихий мелодичный звук рассыпался маленькими искрящимися капельками. На черном, сплошном фоне неожиданно возник мазок плотного желтовато-коричневого цвета. Он расширялся, захватывал легкий рисунок и вносил тяжесть. Что-то не то. Что-то  было не так. Пришлось открыть глаза.

Сквозь окно лился прозрачный, сероватый свет раннего утра. Тишина. Интересно, Алексей уже встал на свою работу или еще спит? Вставать, когда он дома, мне не хотелось. Я уже привык к его  разговорам со мной и не удивлялся, что он научился меня понимать без слов. Было в нем что-то уютное, такое, как в доме у бабушки. И еще этот странный запах полыни, и солнечный запах дерева. Ему не нравились всевозможные ковры и ковролины, дорожки и линеолиумы. Во всем доме полы были из настоящего дерева, хорошо выделанные. Дом дышал. Дом был живой. И мне всегда казалось, что дом улыбается. Спокойный, светлый, солнечный дом, в котором пахнет полынью. Но мешать его утру мне не хотелось. Когда я смотрел на него по утрам, у меня складывалось впечатление, что он всегда думает о чем-то своем, о чем никогда не говорит ни кому. Утро принадлежало его одиночеству. Я вновь закрыл глаза.

Что-то все-таки было не так. Лишний запах. Запах непривычный. Желтовато-коричневый, плотный, густо-теплый. Пришлось вновь открыть глаза и посмотреть, что же было не так. Утро. Свет чуть изменился, стал жемчужным с нотой прозрачного, розоватого звука. Прислушался. Вот опять.  Запах. Проследил, откуда начинается линия запаха, и уткнулся взглядом в блокнот. Сел. Еще раз внимательно поглядел на него. Рядом лежала ручка. Похоже – паркер. Сколько времени у меня заняло разглядывание этих предметов, я не знаю. Наконец, все-таки взял в руки. Кожаная выделка обложки блокнота была на ощупь мягкой, чуть шероховатой, бархатно-теплой. Толстый, тяжелый блокнот. Интересно, зачем мне нужен блокнот и ручка? Раскрыл блокнот. Чистые, линованные страницы были слегка прохладными и имели чуть голубоватый звук. Взял ручку и попробовал начертить несколько линий. Перо скользило по бумаге с приятным шорохом. Не было ни затруднений, ни спешки. Блокнот  с ручкой отложил. Вздохнул и решил потревожить Лешкино одиночество.

****
Когда Леха выполз из спальни, я уже успел выпить кофе. Он автоматически, не открывая глаз, включил кофеварку и побрел в душ. Мне оставалось лишь дождаться, когда он станет более-менее восприимчив.

****
Я положил блокнот и паркер на стол перед Лехой. Он поднял на меня глаза и улыбнулся.

- Тебе нравится? Ладно, ребенок, кивни, вижу ведь по глазам – нравится – смеясь, сказал Алексей.

Я кивнул и вопросительно взглянул на него.  Мне непонятно было, зачем мне принесли блокнот и ручку. Если говорить – то с ним мы и так понимали друг друга, а другие были, в общем-то, и не нужны. Да и не общался я больше ни с кем.

- Ты умеешь писать. Говорить пока не можешь. Это не страшно. Это пройдет. Ты пока будешь говорить с блокнотом. Будешь ему рассказывать все, что произошло за день, все, что увидел, услышал, сделал. Можно просто – один, два, три…, а можно и в виде маленьких рассказов за день. Ты ведь слушаешь меня вечерами? Слушаешь. Вот пусть блокнот тебя слушает по утрам. С сегодняшнего утра мы и начнем. А вечером, прежде чем я тебе расскажу о себе – ты мне дашь прочитать то, что ты вспомнил из вчерашнего рассказа, то, что было вчера за день, твои мысли и твои рассуждения, твой взгляд во вчера из сегодня. Пока только то, что было за вчерашний день. Завтра – за сегодняшний. Иногда люди называют это дневником. Но мне нужно все. Твои мысли, твои события. Договорились?  - он серьезно и очень внимательно всматривался в мои глаза.

Я кивнул. Описать вчера, так вчера. Хмыкнул. Посмотрел в окно и вдруг понял, мне будет трудно. События и слова, мысли и рассказы путались. В голове возникла мешанина из звуков, образов, во рту появился неприятный привкус и в доме резко усилился запах чего-то темного, темно-кроваво-черного. По всему телу пробежали иголки, и меня скрутила судорога.  В глазах потемнело от боли. Черная вязкая трясина наплыла на меня и стала затягивать в свой водоворот. Мир исчез. Звуки превратились в тягучую массу и стали опутывать меня своими лентами…

- Открой глаза. Слышишь меня? Открой глаза же… - шоколадные звуки рассыпались яркими воздушными пятнами, пытались меня удержать на краю трясины. – Посмотри на меня. Слышишь?

Чуть приоткрыл глаза и в меня хлынул прозрачный, холодный свет. Он освежал. Стало холодно. Меня начало трясти.

- Все. Все. Успокойся. Давай, попей воды. Сделай глоток. – Синий взгляд Алексея был успокаивающим. Я попытался улыбнуться ему…

***
Я лежал и тупо пялился в потолок. Мысли исчезли. Было совсем тихо. Очень тихо внутри. В комнате царил полумрак. Рядом о чем-то говорили Алексей и врач. Прислушиваться не хотелось. Тихое шуршание голосов стелилось по комнате, убаюкивало и успокаивало. Постепенно звуки стали истончаться, терять объем, становиться прозрачными. Я провалился в сон.

***
Когда я спустился вниз, на улице уже  был вечер. За окном горел фонарь. Его тусклый желтоватый свет рисовал на асфальте неровный эллипс. Лешка курил на подоконнике.

- Оклемался, малец? – тихо спросил он. Его взгляд был настороженным. Складывалось впечатление, что если ему что-то не понравится, то тут же произойдет перемена ситуации. Будут сметены все чужеродные элементы.

Я вдохнул и понял, что снова пахнет полынью, жарким летом и какими-то травами. И это не смотря на то, что он курил. Покрутил головой в поисках кондиционера. Ничего подходящего не нашел, видимо он был встроен и потому незаметен. Привычен. На своем месте. В этом доме все было на своем месте. Так, как надо. Как удобно. Лишнего ничего не было. Даже рубашки Алексея, которые после его работы могли появляться где угодно – не оставляли впечатления бардака. Или может быть, он так влиял на дом? Не понятно. Совсем непонятно.

- О чем задумался, ребенок? Чай будешь? – осторожно тронув меня за плечо, спросил Лешка.
Я кивнул и показал ему на одну из многочисленных баночек, черную с зеленым драконом и цветком жасмина.  Лехины глаза улыбнулись, и он начал готовить чай. Я с удовольствием наблюдал за ним. Его движения были странными, плавными и текучими. Как будто водный поток струился по кухне, возникая то тут, то там. Постепенно я начал слышать легкие звенящие прозрачные звуки, беловато-сиреневые всполохи капель и все это было на фоне пушистого беловато-зеленоватого оттенка.

- Эй, ребенок, не спи. -  Леха прикоснулся к моей ладони, и я почувствовал в руке что-то прохладное, тяжелое. – Ты наблюдать – наблюдай, а глаза не закрывай. Умеешь использовать шарики?

Черные с серебряными драконами шарики. Тяжелые, с каким-то странным, хрустальным звуком. Если их крутить, то возникает сухое потрескивание, из которого рождалась серебристая прозрачная спираль. Она плавно закручивалась и поднималась по руке вверх, заполняла меня и делала мое тело почти прозрачным, но существующим…

***
Мы молча пили чай. Фонарь погас. В окно стали заглядывать звезды. Тихая пушистая ночь вошла в кухню, смешалась с чаем в танце и оставила нам свою чистоту. Звездную, прозрачную и звенящую.

На следующий день Алексей сказал, чтобы я писал лишь то, что приходит само из памяти, и ни в коем случае не пытался вспоминать. «Не ты должен писать, а то, что в тебе вспоминается, должно само выходить через твои руки на бумагу». Этими словами он меня очень удивил. Так меня учил рисовать дед… «Не ты рисуешь, а кисть рисует то, что ей хочется.»