Сумасшедшая нимфоманка слабонервным не читать

Любовный кошмар (слабонервным не читать)

Тень над прудом
— Из интерната для душевнобольных сбежала Ольга Прохоровна Иванова! — голос диктора прорезал статический шум, словно скальпель по ткани. — Она осуждена за убийство. Может быть очень опасна! Приметы: на вид двадцать лет, рост ниже среднего…
Вадим щёлкнул тумблером, обрывая голос. В кабине «Жигулей» стояла тишина, тяжелая и вязкая, как смола.
— Чепуху какую-то несут, — пробормотал он, но пальцы дрожали, когда он переключал волну. — Хоть бы музыку включили. Побег из таких заведений практически невозможен. Там не только медперсонал — охрану ведёт спецподразделение. Заборы трёхметровые, под колючкой…
Но жара в машине была невыносимой. Она давила на виски, выжимала влагу из пор. Пот градом катился по лицу, оставляя соленые дорожки на подбородке.
— Мокрый, как мышонок, — буркнул он, вытирая лоб тыльной стороной ладони. Ткань рубашки прилипла к спине, холодная и противная. — Говорил жене: надо было взять машину с нормальным кондиционером.
По позвононику скользнул холодный ручеек, несмотря на зной. Джинсы впивались в бедра, под мышками ткань промокла насквозь, превратившись в вторую кожу.
— Чтоб её икало, эту тряпичницу! — засвербело всё тело, будто под одеждой кишели невидимые насекомые. — Ещё немного — и кондрашка хватит.
Небо затягивало свинцовыми тучами, но духота не спадала. Воздух стал плотным, им было трудно дышать. Казалось, сама атмосфера сгустилась в ожидании чего-то неотвратимого.
— Приехал!
Он заглушил мотор. Тишина деревни обрушилась на него мгновенно. Только стрекот кузнечиков, назойливый и ритмичный, словно отсчет времени. Босые ноги шлёпнули по тёплой, пыльной тропинке, ведущей к пруду. Водоём лежал неподвижно, чёрное зеркало, отражающее мертвое небо. Камыши стояли стеной, не шелохнувшись, будто охраняли тайну. Кочки вдоль берега, поросшие косматой травой, в сумерках напоминали склонённые головы древней нечисти.
Вадим взглянул на приземистую баню у самой воды. Бревна почернели от времени, мох между венцами казался седым лишайником. Потом посмотрел на солнце, скрытое за пеленой туч, и с сомнением — на заросли крапивы на соседнем участке.
— Не крапива, а стоячее сено, — пробормотал он, механически срывая стебель. Жало не укусило. — Даже не кусается. Вспыхнет от одной искры.
Топить баню в такую жару — безумие. Он решил быстро искупаться. Представить только духоту внутри — как в кочегарке, как в гробу! От одной мысли тело покрывалось липким потом.
Но Лариса с матерью приедут шестичасовым автобусом. Надо налить воды в душевую. Они плавать в пруду не станут: боятся пиявок как огня. Боятся глубины. Боятся того, что скрыто под водой.
Сам он был настолько грязен и пропитан потом, что даже пиявки, казалось, им побрезговали. Зато вода, когда он вошел в неё, обожгла холодом. Она вернула бодрость, но вместе с ней пришло чувство наблюдения.
Набежали тучи — и вместе с ними пришла долгожданная прохлада. Ветер шевелил верхушки камышей, и они зашуршали, словно шептались между собой.
— Вот теперь можно и баньку затопить!
Он не заметил девушку, наблюдавшую за ним из кустов. Она стояла неподвижно, слившись с тенями ивняка.
Банный сруб был сложен из еловых брёвен — щелястых, пересохших, серых снаружи, но внутри обшит светлой, свежей вагонкой. Крошечное окошко, затянутое паутиной, пропускало мало света. Рядом на столбах висел огромный бак с водой для душа, похожий на виселицу.
В тот же июльский день беглянка оказалась одна на пустынном берегу. Она тоже радовалась прохладе, но улыбка её была лишена тепла.
— Банька стоит… Интересно, будет он её топить? — Ольга следила, как Вадим заводит насос. Её взгляд был тяжелым, физически ощутимым. — Жарко, но тучи могут рассеяться. Сейчас самое время искупаться.
Она разделась. Её тело было бледным, почти прозрачным в сумеречном свете. Она вошла в воду бесшумно, не вспенивая поверхность. Накупавшись вдоволь, вышла на берег, расстелила одеяло и легла под редкие лучи солнца, проглядывающие сквозь облака, как сквозь решетку.
— Какой вкусный молодой мужичок, — шептала она, глядя, как Вадим качает воду в бочку. Голос её звучал как скрип дерева. — Два года без мужика… Санитары не в счёт. Вот его-то я и трахну.
Оля закрыла глаза. В воображении он брал её грубо, как голодный зверь. Нет — лучше: как жертва приносится на алтарь.
Через минуту по телу пробежала мелкая дрожь. Не от холода. От предвкушения.
«Как я её не заметил?» — Вадим остановился, ошеломлённый. Минуту назад здесь никого не было! Воздух вокруг неё казался холоднее, чем везде вокруг.
Шестое чувство, древнее, как страх перед темнотой, подсказало Ольге: ловушка сработала. Мужчина приблизился.
Она была не просто миловидна — прекрасна в своей наготе и бесстыдстве, но красота эта была мертвенной. Волосы до плеч собраны в хвост, тонкие руки, бледное лицо с правильными, словно выточенными из кости чертами. И огромные чёрные глаза, широко раскрытые от неожиданности, в которых не было отражения. А выпирающий бугор в его плавках не оставлял сомнений в его намерениях. Инстинкт самца, заглушающий голос разума.
Вадиму стало неловко молчать, глупо глядя на обнажённую красавицу, словно загипнотизированной змеей.
— Здравствуйте! Прекрасный денёк сегодня! — голос его прозвучал хрипло.
— Здравствуйте, — ответила она, слегка наклонив голову. Голос звучал тихо и мелодично, как журчание ручья, но в нем не было жизни.
— Я Вадим. Вы такая красивая!
— А я Оленька. Русалочка местная!
Пока он соображал, что сказать дальше, она спросила, и в вопросе этом слышался вызов:
— А вы кто?
— Я тут на даче. Баньку топлю, веник проверяю… А вы?
— Давай на «ты». Кто ещё может вот так сидеть на берегу? Я русалка! Храню этот пруд от всякого лиха.
— А ты здесь отдыхаешь? У тебя дача? Я раньше тебя не видел.
Груди показались ему идеальными — округлые, с коричневыми сосками, холодными на вид. Обнажённая, она выглядела беззащитной и доверчивой, словно приглашая к ласке, словно приманка глубоководной рыбы.
— Нет, если честно… Я здесь, пока муж в командировке.
— А чем занимаешься?
— Культурно расслабляюсь! Хочешь — вдвоём?
«Повезло, — подумал Вадим, присаживаясь рядом. Песок был холодным. — Замужняя, временно свободная, да ещё и с такой внешностью!»
— Не думал, что у нас в деревне водятся такие русалочки!
— Чего боишься? — её глаза пленили, голос зачаровал, проникая прямо в мозг. — Муж не скоро вернётся. В баньке уже тепло? Скоро дождь пойдёт!
С неба упали первые капли. Тяжелые, холодные капли.
— В баньку, как в баньку! — Она прочитала в его глазах желание и предвкушение смерти. — Дым из трубы идёт… Эстет! Попаришь меня?
Она встала и медленно, будто боясь оступиться, вошла в баню, оставив дверь приоткрытой. Темный зев предбанника ждал.
— Пойдём!
Нахально улыбаясь, Вадим последовал за ней. Он шел в ловушку добровольно.
— Сейчас помогу, — прошептал он, опускаясь между её ног на колени. Пол был грязным, пахло сыростью и железом.
— Не думаю, что твоя жена будет ревновать. Зачем тратить силы впустую? Она там — я тут!
Оля вынула резинку. Волосы рассыпались по плечам, темные, как вороново крыло. Талия и бёдра сливались в единое совершенство. Плоский, нерожавший живот, созданный для поцелуев, не давал отвести взгляд.
Ему показалось, что она растерялась: не знала, то ли кричать, то ли отдаться победителю. Но в углах её губ играла тень улыбки.
Туча пролилась дождём. Капли застучали по крыше, словно пальцы барабанщика, отбивающие ритм похоронного марша.
Вадим стал ласкать языком чувствительную точку. Горячая волна наслаждения накрыла Олю. Она вскрикнула и отстранилась. Звук был слишком громким для такого маленького помещения.
— Спасибо, — сказала она, когда Вадим отхлестал её горячим веником на полке. Пар обжигал легкие. — Ты классно паришь! Неудовлетворённым не останешься!
Их тела сплелись в один клубок в полумраке. Русалка, прикрыв глаза, плыла по волнам тягучего, как мёд, удовольствия, изредка хрипло вскрикивая и страстно прогибаясь. Но глаза её оставались открытыми. Они смотрели в потолок, в темноту.
Придя в себя, они долго поливали друг друга холодной водой из душа. Вода была ледяной, смывала пот, но не ощущение тревоги.
— Мы всякие бываем! — Оля покачала головой и протянула руку. Её пальцы были холодными. — То нежные, то… не совсем.
Мокрая, она опустилась перед ним на колени. Вода стекала с её волос, образуя лужицы на полу.
— Что стоишь? Иди сюда! Неужели не видишь — я тебя хочу?
Каждое движение Вадима было медленным, осторожным — он старался не причинить боли. Русалке казалось, что его плоть буквально разрывает её на части, доставляя непередаваемое наслаждение. Или ей так казалось в её больном уме.
— Эх, Лариска сегодня всё равно не даст… У неё критические дни! — Он гладил крайнюю плоть, наблюдая, как боль и блаженство сливаются в одно.
«Жена скоро приедет!» — мелькнуло в голове, когда он вошёл в горячее женское тело. По росту — девчонка, а по умению — профессионал высшего класса. Или безумца.
Наигравшись, они охладились и забрались обратно в баню. Можно было полежать, отдохнуть, вздремнуть… Вечность длилась несколько минут.
— Слушай… Ко мне жена скоро приедет! — Сердце колотилось, кровь шумела в ушах, заглушая стук дождя. — Что мы ей скажем?
— Я уплыву в свой пруд! — Оля легко коснулась пальцами его мошонки. Прикосновение было похожо на прижигание льдом. — Но у нас ещё есть время!
Широко раскрытые бёдра будто призывали взять всё, что дают. Вадим, не в силах сдержаться, с хриплым стоном бросился на распростёртое тело.
— Лариса должна приехать… шестичасовым автобусом… — бормотал он, теряя грань между сном и явью, между реальностью и бредом.
Перед прощальным поцелуем он заметил в её глазах притаившийся дьявольский огонёк. Безумие смотрело на него сквозь зрачки.
— Не бойся, рыбка моя… Ничего плохого не будет. Ты такая вкусная! Но я женат… Ты ещё можешь уйти.
С её губ сорвался протяжный, почти отчаянный стон.
— Не волнуйся, банный принц! Твоя благоверная ничего не узнает. Я же русалка! Исчезаю так же, как появляюсь. Ещё хочешь?
— Хочу… но не могу, — хрипло выдохнул он. Силы покидали его, словно она выпивала его жизнь.
Наслаждение сводило с ума. В глазах потемнело. Края зрения затягивала мгла.
— Слабак ты, а не принц! — прошептала она, поняв, что он больше ни на что не способен. Голос её изменился, стал жестким, металлическим. — Слабакам в этом мире нет места!
Из её губ вырвался тихий стон — то ли наслаждения, то ли сожаления.
Она поднялась, вылила на себя шайку холодной воды и вышла в предбанник. Тень её вытянулась на стене, огромная и искаженная.
«Всё, — подумал опустошённый Вадим. — Наваждение кончилось».
Но тут она вернулась. В руке она держала топор для колки дров. Лезвие тускло блеснуло в полумраке. Глаза светились безумием, зрачки расширились, поглотив радужку.
— Нет! — закричал он. Предсмертный крик застрял в горле.
Как всегда во время приступа, к ней пришла недюжинная сила. Сила отчаяния и безумия.
— Я дарую тебе вечность! — холодно произнесла она, занося топор. Тень лезвия накрыла его. — Жаль, что чисто срубить не получилось… Пришлось обухом приложить.
Удар был глухим.
Мир перевернулся, наполнился запахами крови и смерти.
Безразлично вытерев руки о простыню, она поднялась с мёртвого тела. Тишина вернулась в баню, но теперь она была другой. Мертвой и мокрой.
— Зато теперь всё как полагается. Любимый зайчик! Допрыгался!
Дождь из ливня превратился в мелкий, не перестающий ни на минуту. Он смывал кровь с порога, но не смывал грех.
— Не сахарная — не растаю! — Ольга наскоро оделась. Чужая одежда сидела на мешковата, но под каплями прилипла к телу. — Теперь догнать меня нельзя. Я босиком по траве… Она взяла тапочки в руки. Русалки воды не боятся, а собаки под дождем следа не возьмут.
— По радио какие-то ужасы передают про беглянку из психушки! — сердце матери Ларисы чуяло беду. Оно сжималось в груди холодным комом. — Поехал баньку топить в такую погоду! Самого бы в дурку!
С каждым километром тревога усиливалась: материнское сердце чуяло беду. Воздух в машине становился тяжелым.
— Да нет, он здесь, мама! Вот его машина! И калитка открыта… Наверное, в бане возится. Пойду гляну!
Бросив платье на лавочку, Лариса подошла к бане. Дерево казалось ей черным, словно обугленным. Издалека заметила неладное: дверь в предбанник распахнута, словно рот в крике. А на шесте у бани наколото что-то круглое…
— Вадим?..
Её сознание отказывалось принимать увиденное. Разум строил барьеры, но реальность пробивалась сквозь них.
На неё смотрела отрубленная голова мужа, с широко открытыми глазами. В них застыл последний ужас, немой вопрос, обращенный к небесам. Дождь барабанил по лицу мертвеца, словно пытаясь разбудить.
— Ма-а-ама!.. — зрачки расширились от ужаса. Она зажала рот кулаком, но из горла всё равно вырвался хриплый, нечеловеческий вой. Звук этот понесся над прудом, распугивая птиц, и эхо подхватило его, передавая дальше, в темнеющий лес.

P.S. Ольгу поймали через неделю. Она сидела у того же пруда и смотрела на воду. Когда её вели к машине, она улыбалась. Ее отправили на принудительное лечение, в палату с мягкими стенами. Но говорят, в тихие ночи она всё ещё шепчет о банным принце, который теперь навсегда остался с ней.