Дворник Вася

Дворник Вася

Ко мне стал захаживать покойный Вася, ну, который повесился в позапрошлом декабре. Бывает зажгу ночью свечку, повернусь к углу, чтоб помолиться, и свечка начинает чуть-чуть трепыхаться и коптить. И страшно так становится, будто это не Васька, друг мой давний, а сам черт пришел, и чудятся руки, которые сидят в серванте. А молиться при свете боюсь – вдруг Вася испугается и не придет. Кстати, руки эти еще с детского лагеря за мной гонятся, одна красная, другая черная – с тех пор, как привиделись, когда я дремал у костра, что летают они вокруг нас, детей, всех по головам гладят и воротнички на рубашках поправляют.
- Вась, а руки есть? – спрашиваю я в темноте, не отворачиваясь от икон. Во взгляде Спасителя испуганная кротость, Богородица какая-то недоброжелательная, и Младенец Ее не по-детски суров.
- Конечно есть, - слышу голос из-за спины. – Они тебя в ад тащить будут, - тихо смеется. Вася всегда так шутил, что не понять было, взаправду он или нет, а учитывая теперешнее его положение, вдвойне все было загадочнее. Я робко поворачиваюсь. Он сидит. Прямо поверх расстеленного дивана. На нем майка-тельняшка, рейтузы с вытянутыми коленями и стоптанные у больших пальцев шерстяные носки. Он желтый, словно больной желтухой китаец, ногти желтые, зубы, только один глаз налит кровью от полопавшихся сосудов. Сколько не присматривался, следов от веревки на шее разглядеть не мог, и все спросить не решался, чего это он в петлю полез, спьяну, или как.
- Водки налей, - говорит он. Я наливаю. Вася никогда не пьет, хотя и очень хочет, держит в руке стакан, и дрожит от напряжения, потом ставит стакан, потом снова берет, и так до утра. В такие минуты он особенно злой. Но отказать лучшему другу все равно не могу. Ни отказать, ни в морду дать, ни сказать ничего толком.
- А помнишь, как мы пили в «Заре», - вдруг говорю я. «Заря» был кабак замечательный, недорогой, возле причала. Нас тогда семь человек было, и бутылок столько же, (мы не все, конечно же, выпили), и голыми с причала прыгали. Нас береговая охрана замела, Ваську, тогда, помнится, еще чуть не притопили.
- Помню, - отвечает Вася.
- А это, - я вдруг замялся. – А как мы козлу-соседу звонили в дверь и убегали?
- Помню.
- А Наташку Кузнецову? – спросил я, наугад вспомнил одну нашу одноклассницу, отличницу с кривыми зубами. – Мы ее портфель из окна школы выбросили, а она теперь банком руководит.
- Помню.
- А что тебе самому больше всего помнится, ну, из всего?
Он задумался, и посмотрел на стакан, а потом на меня, и что-то пробормотал, но я не смог различить его слов, только улыбался, я и вправду был рад его видеть. Я человек суеверный, от матери привито, с иконами в наследство оставлено. Сначала думал, что, может, это бес лукавый меня с толку сбивает, но ведь сердце-то не обманешь, чувствую я, что это на самом деле Вася приходит. Неужели я бы его не узнал, после всего-то.
- Бога нет, - сказал он мне в первую нашу встречу и захихикал. Так смеяться мог только он, и никакой бес такой смех не подделает.
 - А что тогда есть? – спросил я. Вот честное слово, скажи он мне, что Аллах там какой, или Будда, тут же бы иконы сжег, пошел бы истинную веру принял.
- Да черт его знает, - пожал плечами Вася.
- Так черт есть?
- Нет, нету чертей.
А иконы я все же оставил. Они моей матери были, да и стыдно мне вдруг перед ликами этими стало. Спаситель будто спрашивал: «Ну, как же ты, Михаил Семенович, услышал и поверил?», а Богородица с Младенцем: «Ах ты Ирод, молился тут, понимаешь, любом об пол стучал, о просьбах мелочных уговаривал, а сам что!». В общем, говею как прежде. 
Вася вернулся совсем нежданно, через год после похорон. Я один к нему на могилку пошел, птичий помет с памятника потер, печенье овсяное оставил. Он очень это печенье любил. Тем же вечером он пришел ко мне, ужасно напугав скрипящей дверью балкона и оставленным на столе могильным печеньем. Позже сказал, что жалко было там оставлять такую вкуснятину. Сказал, что и не понял как умер, только болтался себе в петле, ничего не чувствуя, решил, что зря затеял, и вылез, а потом глянул – а труп-то там, с уродливым искаженным лицом, и открытым ртом. Вася тогда посмеялся, что было похоже, будто он ртом к водке тянется – она там на столе стояла. Я, конечно, быстро сообразил что мог: ему бутылку из запасов (самого меня тогда зашили, и пить я не мог), сок апельсиновый и два плавленых сырка. Поплакался, что прежде мать пироги пекла, а теперь таких пирогов никто мне не сделает, и спросил как она там. Вася ответил, что не в курсе. Из всех покойников видел лишь девчонку, лет двадцати, может быть, которая лежала на асфальте, и говорила что не может встать, что вся в крови, а Вася никакой крови не видел. Так она по сей день там и лежит. Я вспомнил тогда, что лет тринадцать назад сиганула одна бешеная с десятого этажа – и насмерть. Перекрестился, и мимо дома этого ходить не стал.
А на следующее утро решил, что приснился мне мой друг, и пошел в храм за него свечку ставить, помолился, и за девку безумную помолился, а вечером Вася опять пришел, в картишки поиграть. Я после молитвы не хотел, но все-таки решил пожертвовать ради друга, а утром еще помолился. Потом узнал, что его и другие наши видели, ну, те, кто пил с ним в гараже. Один так вообще наглухо завязал: заходит, мол, не совсем пьяный в подъезд, а ему Вася навстречу спускается и сигаретку просит. Тот так и протрезвел, и с тех пор капли в рот не брал. А вообще Вася развлекается тем, что пугает народ – семья, что в его квартире поселилась, съехала, он теперь там единоличный начальник, только скучно ему одному, просил меня квартирантов туда пускать, обещал вести себя тихо. А еще жаловался, что обратно в дворники не берут – какое-никакое, а занятие.
- Раньше хоть на смерть надеялся, что все кончится, а теперь и это надежды нет, - горюет, бедный.
А мне его и жаль, и радуюсь ему. Иду, бывает со службы, смотрю вокруг, да, рожа моя пропитая, да, пиджак не стираный, а смотрю на старух этих, на дедов, на молодежь, на мужиков в машинах - ведь я один, может быть, на всем белом свете, вижу торжество человека над вечностью. И воспарив аки голубь, сворачиваю в кабак и пью за это двести грамм.