Удивительные путешествия сенатора Факмана по Руси

Братья Печёнкины



УДИВИТЕЛЬНЫЕ

ПУТЕШЕСТВИЯ

СЕНАТОРА ФАКМАНА

ПО

РУСИ

ДЕМОКРАТИЧЕСКОЙ
















1. ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЕБН (БОРИС НИКОЛАЕВИЧ).

2. ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СЕНАТОР ФАКМАН.




























Все имена, события, названия организаций, стран,
 географических мест, являются вымышленными.
Любое сходство является случайным.


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЕБН.

Этим летом Борис Николаевич решил съездить к своему другу Дзиню. Но с ним случилась неприятность: ковыряя в носу, он сломал указательный палец на правой ноге. Дзинь был очень выгодный слушатель: он долго и внимательно смотрел на Бориса Николаевича, пристально и хитро глядя своими узкими глазками на то, как Борис Николаевич играет на деревянных ложках и притоптывает ногами. Дзинь прищёлкивал языком и говорил: - Оцень, оцень хоросо. Борису Николаевичу очень нравилось, когда его хвалили. А Дзинь всегда и непременно хвалил его. За это Борис Николаевич его очень ценил. – Ты мой самый лучший друг, - говорил Борис Николаевич, - Что хочешь для тебя сделаю. Хошь, вон Аляску тебе отдам. – Аляска американская, - хитро говорил Дзинь. – И точно, - сокрушался Борис Николаевич, - Как это умудрились её без меня отдать! И как это они только успели?! Тогда хошь Камчатку? – Это было бы неплохо, - говорил Дзинь, от предвкушения сладкой добычи потирая маленькие жёлтые руки под столом, - Но ведь вам не дадут. – Кто? Я - царь. Что хошь, то и делаю. Пусть только посмеют! – И Борис Николаевич подымал свой большой жёлтый прокуренный кулак. – Я – им! Говнюки! Мне – перечить! Давай тогда обмоем это дельце! – Мне – немного, - учтиво говорил Дзинь и аккуратно брал в руки запотевший от холодной водки фужер. – Ну, за крепкую мужскую дружбу! – И Борис Николаевич опрокидывал большой фужер вовнутрь. – За друзьбу, - говорил Дзинь и слегка пригубливал огненный напиток. – Весь! Весь! – говорил Борис Николаевич, - Я ему, понимашь, ничего не жалею, а он не хочет выпить за меня. – У меня пецень больная. Мне низзя много, - коварно отказывался Дзинь. – То-то, я гляжу, ты жёлтый весь какой! – сочувственно говорил Борис Николаевич. Дзинь как-то странно улыбнулся, но ничего не сказал. Вероятно, он хотел сказать, что жёлтый цвет лица – их природная черта, но решил, что лучше промолчать. Всё застолье Дзинь только хитро поглядывал на Бориса Николаевича и иногда, когда Борис Николаевич на него взглядывал, пригубливал фужер. – Договор, - вдруг тихо проговорил Дзинь, внимательно наблюдая за выражением лица обильно поглощающего водочку партнёра. Впрочем, уже никакого выражения лица не было. Борис Николаевич хлопнул очередной стакан, громко икнул и свалился со стула.
Прибежавший тут же Коржиков, начальник охраны, раздражённо пробормотал: - Опять напоили, заразы! – Борис Николаевич сами захотели, - отозвался Дзинь, и тут же перешёл к главной теме: - А как же договорчик? Камчатку. – Чё говоришь, жёлтая зараза? Камчатку выпросил? – Борис Николаевич сами захотели. – Говори, говори, китаёза. Ну тут Дзинь окончательно перешёл в наступление: - По договору 456 года до новой эры Камчатка принадлежала Циньской династии Китая. Вот подпись вашего царя от 456 года, что Камчатка – китайская. Если вы не отдадите её, будет дипломатический скандал. Камчатка – исконно китайская территория. – Будет, будет вам Камчатка! А теперь вали! – Вы хотели, наверное, сказать… - Чё хотел, то сказал. Вали, зараза. Мне тут надо с Борисом Николаевичем, пока он окончательно не отрубился, порешать кое-что… А договорчик он вам подпишет, как проспится. – Хоросо. Мы будем здать. – Зди, зди, зараза.
И как только Дзинь ушёл, зашептал жарко в ухо Борису Николаевичу: - Подпишите. Дачку в Завидове. – У меня и ручки нет, - прохрипел Борис Николаевич. – Всё здесь. Не беспокойтесь, - и из карманов у Коржикова, как у заправского фокусника, появились ручка и бумага. – Пока тут все хапают, нужно хоть и себе немножко взять. – Проговорил Коржиков и запихал подписанный дрожащей рукой Б.Н-а сложенный вчетверо лист бумаги себе в карман. Та-ак, сто гектаров земли в заповеднике и дачка. Будет где отдохнуть и поохотиться.

Утром Борису Николаевичу позвонил Кофе Анус. – Это я, Кофе Анус, - проговорила телефонная трубка. – Какой Кофе? Какой Анус? – Генеральный секретарь ООН Кофе Анус. – Подожди, Анус. У меня башка болит со вчерашнего. – Ничего, Борис Николаевич. Нужно только ваше согласие на миротворческую операцию в Югославии. – Слушай, Кофе, имя у тебя какое-то странное. Как напиток. Вот фамилия у тебя нормальная, обычная, Анус. А имя странное. Необычное. – Я об операции. – А кто её проводит? – Билл Клитор. – А, мой друг Билл. Да пусть чё хочет, делает. – Ну, тогда я передам, что вы не возражаете. – Да, понимашь, не возражаю. – Всего доброго, Борис Николаевич.
- Билл, - взялся вновь за трубку Б.Н., - я слышал, ты там чего-то в Югославии затеваешь? Брось эти глупости. Приезжай ко мне, хлопнем водочки, ты на саксофоне сыграешь, а я на ложках. Во-о здорово будет!
- Ха, Борис (ударение на первом слоге)! Я очень-очень занят. Ха-ха! – похлопывая по попке устроившуюся в ногах Монику, усердно снимающую стресс своему шефу. – Ха-ха! М-мммм… О-о-о-о! О! Борис, именно сейчас я 0-о-о!-чень занят. Перезвоню. Гуд бай.
- Гуд бай, Билли, сынок. Жду, понимашь, в гости.
          - Вот старый чудак, даёт! В гости, Моника, зовёт. – Посмеивался Билл, застёгивая ширинку. А что, поехать, посмотреть на старого дуралея, что ли?
          - Вот именно, - произнёс неизвестно откуда появившийся директор ЦРУ. – Поехать. Посмотреть. Подписать договор о сокращении русских ядерных боеголовок. – Каких, каких головок? – усмехнулся Клитор. – Я, вижу, господин президент, вы не вышли из мальчишеского возраста. В ваши годы нужно думать о других головках. И о национальной безопасности Америки. А вы, - кинул директор презрительный взгляд на Монику, - заняты совсем другим.
         - И, правда, поехать, что ли. Совместить приятное с полезным? На дуралея посмотреть, и договорчик подмахнуть ему? В тот раз я так насмеялся. Я так не смеялся с детских лет, когда к нам приезжал русский цирк с этим… клоуном…
- Поповым?
          - Вот именно. Поповым. Да, а как же Югославия? Руководить миротворческой операцией? Кто будет руководить миротворческой операцией?
          - Справимся. Вы сейчас нужнее в России. И вам, - презрительно усмехнулся директор, - какое-никакое развлечение… А главное – сокращение боеголовок. На деньги не скупитесь. Дайте им денег, чтобы было на что кромсать их ракеты.
- Ладно. Пакую чемоданы.
          - Её – в отпуск. Не возьмёте же вы её? Да и там вам без неё будет весело.
- Подождёшь, Моника? – обратился Клитор к своей подружке.
- Она подождёт, - снова усмехнулся директор.


- Эй, Коржиков, - позвал Борис Николаевич.
- Что, Борис Николаевич?
- Что за бумажку я вчера подписывал?
- Мне. Дачку. Борис Николаевич. Вы же обещали.
- Где? В Завидово? Я где охотиться буду?
- Ну там же тысяча гектаров. А мне вы всего сто подписали.
- Ладно. Охоться в своих стах.
          - Вот спасибо, Борис Николаевич, отец родной. Вы мне как отец родной. Вы всем нам как отец родной. Вы наш спаситель Руси. Что бы мы без вас делали?! Вы же Россию спасли. Без вас бы Россию коммуняки бы совсем бы уничтожили. А вы спасли её.
         -    Да, конечно. Понимашь, эти коммунисты!..
- Во-во!
- Давай, живо мне чего-нибудь выпить принеси!
- Одну минуту, Борис Николаевич. Уже бегу.
          - Старый кретин, - сказал Коржиков, выходя из кабинета и оглядываясь, чтобы, не дай бог, Б.Н. не услышал этого.


Когда Коржиков входил с запотевшей бутылкой «Абсолюта» в правой руке, Борис Николаевич уже вовсю трепался по телефону.
Опять придётся пить с ним, - подумал Коржиков. Однако это было совершенно необходимо. Он знал, как никто другой, что выпивка сближает. А ему нужно было постоянно быть при Б.Н-е, чтобы, не дай бог, никакой другой прохвост не подобрался близко к Б.Н-у и не занял бы его места. Кроме того, за выпивкой можно было бы порешать кое-какие вопросы. Хотя, конечно, на сегодня, пожалуй, личные дела должны были подождать, а не то, не дай бог, Б.Н. ещё рассердится. – Не много ли тебе будет, понимашь? Дачу, да ещё, понимашь… А в гневе он мог бы и обратно забрать дачку. А это было бы оченно неприятно.
- Борис Николаевич! А это – ваш тёзка. Да-да, Борис Абрамыч. Я ведь вам вот по какому поводу звоню. «Аэрофлот», вы знаете, в каком ужасном находится состоянии. – Да-да, я мог бы помочь. Да-да. От вас требуются сущие пустяки. Пустячок. Да, акционерное общество «Аэрофлот», а я становлюсь директором. Ну, это только формально, Борис Николаевич. Ну, вы же знаете. А управляют компанией служащие. Да, служащие «Аэрофлота». А я лишь помогаю им управлять. Формально. Да, нужно перечислить ещё немного денежек на счёт. Восстановление Чечни. Ну, вы же знаете, какое там ужасное положение. А я позабочусь, чтобы денежки пошли, куда надо. Да, счёт я укажу. Вот спасибо, Борис Николаевич! Как ваше здоровьице?
- Неважно. Башка болит, Абрамыч.
- Поправляйтесь, Борис Николаевич.
- Что ж ты не заедешь? Выпили бы, посидели бы…
          - Ну вы же знаете, как я занят, Борис Николаевич. И, сами понимаете, не о себе забочусь, о других всё.
- В заботах всё, Абрамыч. Ну, давай.
          - Вы не забудьте только, Борис Николаевич. Сами знаете, как эти деньги люди ждут.
- Не забуду. Эй, Коржиков, там деньги нужно перечислить.
          - Опять, что ли, Абрамыч звонил?


- Борис Николаевич, Клитор приехал.
- Где он?
- В аэропорту.
- Почему не предупредили?
- Мы думали, вам плохо.
          - Ни хера не плохо. Думали они… Индюк думает! Машину! Встречать поеду! Лично!


- Сынок! Билли!
- Папаша! Борис! – смеётся.
Клитор и Б.Н. обнимаются.
Б.Н.: - Саксофон! Моника!
Клитор: - Водка! Икра!
          - О! Ведь знает толк, малец! – треплет его по щеке, двумя пальцами хватает за щеку и тянет: - Вот пострел! Приехал-таки, подлец!
Переводчик, суетливо крутясь возле Клитора: - Вы разбираетесь в этом. Вы молодец, что приехали.
       - Какой большой! Что, забыл своего друга Бориса (ударение на первом слоге)? Сидишь, дрочишь там в своём Белом Доме! Что, думаешь, мы ничего не знаем, чем ты там занимаешься в своём Капитолии!
- В Белом Доме, - поправляет помощник Б.Н-а.
        - Ну, я и говорю. Мне разведка всё докладывает. Сидит, говорит, понимаешь, и дрочит в своём Капитолии. Кто докладывает? Да Вася. Он там у вас уборщицей в Белом Доме работает! Да-а-а! А вы-то думали, это – уборщица Тина, а на самом деле, это – наш агент Василий Кузнецов. Так и докладывает. Говорит, заходит, а Билли, сынок, сидит и дрочит. Левой рукой. Секреты! – Смотрит раздражённо на сотрудника в штатском рядом. – Ты чё, не понял, это – мой друг Билли. Друг! Понимашь! А ты – секреты! Чё, уволят его? Ты ведь его не уволишь, Билли? Видишь, и Билли говорит, что не уволит. Так и будет работать наш секретный агент Вася, он же – Тина. Уборщицей. В Белом Доме. А, может, Билли ему какую другую работу даст. Ну, например, бумаги какие разбирать. Секретные. У него и доступ есть к секретным бумагам. Он у нас секретные бумаги разбирал, и у вас поразбирает. Всё-таки у Васи высшее образование, а он уборщицей работает. Это же не дело? Вот и Билли говорит, что не дело! Что, дашь ему другую работу? Вот видишь, даст. Ну, поехали ко мне, Билли.
Клитор, смущённо, весь красный: - И всё-таки, это – неправда, Борис Николаевич. Я не дрочу.
- Билли, с кем не бывает. Чё оправдываешься! И я в твои молодые годы - сорок пять - любил подрочить. А что так официально-то, кстати. Зови меня Борис. Просто Борис. Мы же друзья, Билли. Да, кстати, у меня такие классные журналы есть с голыми девками. Такие классные тёлки! Внука журналы. Надрочишься, Билли, вволю. А мне – нельзя, Билли. У меня – сердце. Инфаркт и – кирдык. Я уж лучше водочку.
- Борис, это – неправда! – продолжает убеждать Б.Н-а Клитор.
- Билли, сынок, поехали!
Коржиков (недовольно, про себя): - Ну вот, опять чудить будет. А потом старый хрыч опять какую-нибудь херь подпишет. Ишь, непросто так приехал этот мериканец. Смотрит на Клитора и говорит:
            - Ну, чё мерин мериканский, опять какую-нибудь подлюгу привёз подписывать нашему старому дураку? Чё вылупился-то?! А, да ничего, - говорит в ответ на недоумённые взгляды охраны, - всё равно он нашего языка не знает. Саксофонист хренов!


Разгар застолья. Весёлый, уже в изрядном подпитии Клитор, смеётся, глядя на отплясывающего Б.Н-а. Хлопает в ладоши и прищёлкивает от удовольствия языком. – Борис! Борис! Френд! Коржиков, тоже красный и в подпитии, но сохраняющий полностью рассудок, внимательно наблюдает за происходящим. Маленькие глазки его бегают.
- Борис Николаевич, - берёт его под руку, - Вам – пора.
- Ишь чё! Коржиков, ты – кто?! Я – царь Всея Руси.
          - Царь Всея Руси. Но ведь завтра приедет Коль. Вам нужно будет его встречать, Борис Николаевич.
- Ты хочешь сказать, я – не смогу?! Иди, иди отсюда!
         - Вам нельзя волноваться, Борис Николаевич. И вам надо заботиться о вашем здоровье. Вы – единственная наша надежда. Без вас демократия в опасности.
        - О! Демократия, - сразу оживился Клитор, - Ес, ес, демократия. Демократия – гуд. Коммюнизм – плохо, очэн плохо. Кстати, Борис, мы же друзья, френд, - глаза Билли странно поблёскивают от возбуждения, - а у вас столько ракет. Зачем?
  Борис Николаевич: - Действительно, зачем? – язык его уже заплетается.
Клитор: - Надо сократить.
Б.Н.: - Конечно, сократим.
Коржиков (закрывая руками глаза): - Ох, и ду-у-ра-ак!!!
Клитор, восторженно закатывая глаза от предстоящей неслыханной удачи: - Сейчас, нау, подпишем, гуд? И, – поглядывая с хитрецой на Бориса, - тут же енто дело обмоем.
Борис: - Конечно. Филиппка (Коржикову)! Бумаги с гербами, печати и ручки!
             - Может, завтра, Борис Николаевич, в официальной обстановке? (с надеждой: вдруг согласится перенести подписание, а потом передумает).
             - Кто здесь хозяин?! Ну-ка, одна нога здесь, другая – там! Живо! И пузырь ещё!


Баня. Общественная баня. Моются мужики. Один, держа одной рукой шайку с мочалкой: - Это всё евреи. А настоящая фамилия его знаешь какая? Ельцман. Это он специально фамилию изменил. Это всё жиды. И жена у него – еврейка – Наина. Это всё мировой еврейский заговор. Березовский, Гусинский, Ходорковский. Ельцман. Вот. Пожилой крепенький мужичок: - Да, Сталина на них нет. Продали Россию. – А Горбочёв – знаешь кто? Имя настоящее его – Джон. Это его специально послали разрушить СССР. – И он тоже еврей?! – Еврей. Масон. Член масонской ложи. – Ну надо ж, никогда б не подумал. – А ты что думаешь? Маскируются они, гады. Вроде бы русский, а копнёшь глубже – нет, шутишь!... Еврей. Еврей. И бабушка у них, и дедушка, и вся родня у них еврейская. В Америке ж давно евреи рулят. Вот теперь и у нас они.

На следующее утро. Клитор (по телефону):
- Ес, я подписал договор.
Директор ЦРУ:
- Смотри по обстановке, что ещё можно ему подмахнуть. С Югославией мы разберёмся без Вас.


- Ну что, здорово, Коля!
          - Это – фамилия, Борис Николаевич, Коль. Фамилия. А зовут его Вермут.
               - О! Это – по-нашему. Вермут. Коля, вишь, какая фамилия у тебя значимая – Вермут. Как сейчас помню. Шестьдесят первый год. Стройка. И наш прораб – Водкин Николай Петрович. Я у него учился. Ну и вот, всему, чему я научился, я обязан ему. Душевный был мужик. Ну так вот. Сидим и пьём вермут. Три семёрки.
- Это портвейн, Борис Николаевич – три семёрки, а не вермут.
          - Молчи. Я тебя старше. Я лучше знаю. А тебя тогда ещё в проекте даже не было. Ну так вот. Сидим и пьём вермут. С Водкиным Николаем Петровичем. Так вот. Я о чём. Душевная у тебя фамилия, Коля. Вермут.
- Это – имя, Борис Николаевич. А фамилия его – Коль.
- Ну что, Коля, поехали. Вот и Билли у меня в гостях.
          - Клитор? Гут, гут. Карашо. Я как раз хотел обсудить некоторые вопросы с ним. Дас ист фантастиш.


- Борис! О, я уж совсем было заждался вас.
          - Билли! Я встречал Колю. Коля, это Билли. Билли (поворачивается к Биллу), это – Коля.
- Мы знакомы, Борис.
- Да, дас ист фантастиш, но мы знакомы.
          - А это, Билли и Коля, мой новый директор ФСБ. Плуталин В.В. Ведь мы же друзья, и наши разведки должны также, понимашь, дружить. Познакомьтесь.
- Добрый день, мистер Коль и мистер Клитор.
- Гутен так.
- Хай.
          - Прошлый мне все пятки оттоптал. Всё мне на мозоль норовил наступить, зараза. Так я его того… Прогнал. Вы ведь не будете мне наступать на пятки?
- Не буду, Борис Николаевич.
          - Вот и ладненько. А он, я надеюсь, продолжит начатое мною дело по демократическим, понимашь, реформам. Ведь продолжишь?
           - Продолжу, Борис Николаевич. Если получу на то ваше разрешение. Если удостоюсь такого доверия с вашей стороны, разумеется.
          - Смотри, как схватывает. Будет, понимашь, моим наследником. Вы ведь, Билли и Коля, не возражаете?
- Не возражаем.
          - Да, Борис, мы очень хорошо помним вашего прежнего директора КГБ. Он очень помог нам. Какие-то злодеи установили в нашем новом посольстве подслушивающую аппаратуру. А он помог нам. И изобличил этих злодеев.
- Букашкин, что ли?
- Мы не очень хорошо помним. Но он очень помог нам.
          - Эх, Билли, сынок, чего только не сделаешь для настоящих друзей! И для демократии, понимашь!
        - Ну, садитесь за стол. И вы – тоже, В.В., садитесь. Привыкайте к наследованию. Ну, что, накатим по маленькой. За встречу, понимашь!
- Мне – нельзя, Борис Николаевич. Я – на работе.
- Ну и что! И я – тоже, понимашь, на работе!
- Нет, нет. Спасибо. Мне никак нельзя.
          - Ну, никак, так никак. Но зря отказываешься! Так вот, о чём я? И вот этот самый Плуталин выведет нас на большую и светлую дорогу, понимаешь. Понимате? Во всём он меня поддерживат. Один только недостаток у него. Не пьёт. Не поддерживат нашу компанию. А во всём остальном у него одни достоинства. Во всём он меня поддерживает. Во всём. И учтивый, и вежливый, и не перебивает старика, как некоторые. А то вот, выискались молодые и наглые, и будто знают больше меня, старика, и всё говорят, что я не то делаю. Обнаглели совсем. Распустились. А вот Плуталин не такой. Никогда не перебьёт, слова грубого не скажет. Вот поэтому я и решил, что он будет наследником. И продолжит начатые мною реформы.
        - Ну почему же, Борис Николаевич. Я поддерживаю компанию. Но я на работе. Не пью.


           - Слушай, Коль, - внезапно обратился уже несколько нагрузившийся Б.Н. к своему собеседнику, - а правда, что у вас там, в Германии, пердят за столом?
          - Борис Николаевич, - вмешался в разговор В.В., - это всё чепуха. Враки. Немцы – очень культурный и вежливый народ. Это я вам скажу как человек, проведший значительное время в Германии.
         -  Йя, йя. – Подтвердил Коль, а затем вдруг икнул и громко пукнул.
         Билли громко засмеялся и хлопнул Коля по плечу.
- Ну, а я что говорил! – развеселился тоже Б.Н.
- Это – случайность, - отозвался В.В.
          - А что, Борис Николаевич, не сыграете нам на ложках? – совсем развеселился Билл, довольный подписанием выгодного договора и, очевидно, желающий в очередной раз посмотреть на забавного дуралея, и подмигнул весело Колю и толкнул его легко в плечо, мол, смотри, что сейчас за потеха начнётся!
- Сейчас! Я – за ложками! – и кинулся за ними в соседнюю комнату.
Он вышел довольный, с большой расписной в русском стиле шкатулкой под мышкой. – Вот где я их храню. Мне их подарили… - он долго вспоминал, кто и когда, и где, но, не в состоянии в подпитом состоянии этого вспомнить, махнув рукой, вытащил их.
- Ну, Борис, про собачку, эбаут дог, плиз.
- Йя, Йя, - отозвался Коль.
Б.Н. расплылся в своей страшной улыбке и, подёргивая коленкой, начал свой концерт. Он совершенно как-то не в такт хлопал ложками то по одному колену, то по другому и, дико приплясывая, пел совершенно чумовую песню про собачку: «Во саду ли, в огороде, бегала собачка. Хвост подняла, навоняла. Вот и вся задачка». Смущённый и сконфуженный переводчик переводил: - Во саду бегал пёс. Он поднял хвост и навонял. В этом заключалась вся задачка. Клитор весь содрогался от беззвучного смеха.
          - Экселленс. Совершенно. Безупречно. И, наклонившись к переводчику и услышав от него нужное слово, ещё сказал: - Классно!
Однако Коль почему-то не смеялся. Он сконфуженно и робко молчал. И тут Клитор, глядя в его смущённую немецкую физиономию, вдруг понял, что Коль принял всё на свой счёт, и, тыча в Коля пальцем, разразился совершенно неудержимым смехом.
- Ну, как? – наклонился Беня над своим ставленником.
- Хорошо, Борис Николаевич. Очень хорошо.
          - Ну что, - выходя вместе с Колем из комнаты, обратился к нему Билли, - Я же говорил, что не пожалеешь. Чумовой старик!


На следующее утро Клитора разбудил телефонный звонок из Вашингтона:
- Прохлаждаешься? Тебя зачем послали в Россию? Ты мог бы вчера, за дружеским столом, подмахнуть договор об уничтожении химического оружия!
- Подпишем. А сейчас мне плохо. Мы вчера с Борисом много пи-и-или.
- Всё мне тебя учить надо. Тебе бы только в дудку твою дудеть. В саксофон.
Директор ЦРУ выругался и смачно сплюнул прямо на голубую юбку Моники, случайно оставленную ей в кабинете Клитора: - Засранец!
Впоследствии именно этот сперматозный плевок на юбке Моники сыграл роковую роль в судьбе Клитора. Он, разумеется, не знал, что это был плевок директора ЦРУ. Он думал, что этот преступный след оставил он от своих запретных утех и не отрицал свою вину. Но мы-то, читатель, знаем: на самом деле это была слюна директора ЦРУ. И эта страшная тайна теперь не уйдёт с нами в могилу.

- Слушай, - очухавшись от тяжёлой похмелюги, Билли позвонил в Вашингтон, - а откуда вы знаете, что у нас была вчера хорошенькая вечеринка?
- Идиот! У нас здесь свои люди. Кох.
- Палочка Коха?
  - Идиот! Это фамилия у него такая – Кох. Он – наш агент. И ещё кое-кто. Но ты ведь проболтаешься. Поэтому я тебе не скажу, кто.
- А зачем же про Коха сказали?
- Да они и сами знают. Только это всё – демократическая элита России. И поэтому главный не даёт их трогать. Да и пусть только кто посмеет. Мы им тут же санкции объявим!

- Борис Николаевич, прибывает самолёт с японским премьером.
 - Хорошо. Но я что-то утомился, и хотел бы пока посмотреть телевизор.
Коржиков взглянул мельком на программу, и сказал:
- А может, не стоит? Там вон какие-то шутят, вам может не понравиться.
- Да ты что говоришь! Ты что же намекаешь, что я отстал от жизни, и не пойму юмора молодых?! Да я, можно сказать, ещё как никогда молод душой. Я всегда за молодых! – и Борис Николаевич потянулся к пульту телевизора.
- … Там у всех кликухи есть. Березовский – Берёза, Наебайс – ваучер, всю страну на ваучер натянул. И все берут. Только Беня не берёт. А до него не доходит.
- Это кто такой Беня? – хрипло произнёс Борис Николаевич.
  - Это вы, Борис Николаевич.
- Это что они себе, говнюки, позволяют?!
- Но, Борис Николаевич, у нас же демократия.
- Какая, твою мать, демократия!
 - Ну и в Америке тоже они шутят над своим президентом, рисуют там всякие карикатуры.
- У нас, твою мать, понимашь, не Америка! Ишь, шутить вздумали! Я им покажу, как шутить! Век будут помнить! Беня! Ишь ты! Это кто такой был?
- Задорнов, Борис Николаевич. Сатирик.
- Так, это… У нас же работал какой-то Задорнов.
- Это однофамилец.
- Ну и я помню. Уважительный такой. А этот…
- Не обращайте внимания, Борис Николаевич. Да мало ли дураков всяких. Делать им нечего, вот они и шутят. Они же не знают ваших забот. Они же не знают всего груза ответственности за судьбу русской демократии, которую вы несёте и днём и ночью, можно сказать круглосуточно, на ваших плечах.
- Вот-вот! Говнюк! Беня! Ишь ты, чего надумал, паразит!
  - Да, пойдёмте, Борис Николаевич, там вас ждёт-не-дождётся премьер-министр Японии.

- Ну, здравствуй (японцу). Как его зовут (помощнику)?
- Кому-то Херовато, Борис Николаевич.
- Какое чисто русское имя!
- Японское правительство и японский народ с большим уважением относится к Вам и Вашим совершенно изумительным демократическим преобразованиям в стране, принесшим столько добра и процветания русскому народу, и дарит Вам этот самурайский меч 15 века.
- Вишь, как меня уважают даже в Японии. А они, вон, не понимают своего счастья и всякие пасквили показывают. Как его?
- Задорнов, Борис Николаевич.
- Вот-вот (рассматривает меч). Пошли, друг Херовато, выпьем.
  - Да-да, Борис Николаевич, мы как раз решили организовать встречу без галстуков (помощник). Знаете, есть такая замечательная передача, которую ведёт телевизионный журналист Кроликова. Российским и японским зрителям было бы очень интересно посмотреть эту исключительную встречу. Японский премьер-министр очень надеется на то, что на этой встрече будет окончательно решён вопрос с Курильскими островами, что свяжет узами дружбы Россию и Японию.
- И меч, гадёныш, притаранил, лишь бы только острова оттяпать (Коржиков, про себя).
Херовато: - Японский народ очень переживает потерю островов, где захоронен прах наших предков (а также очень много нефти, - подумал Херовато, но вслух не сказал). И, Борис Николаевич, это такая трагедия для нас, что мы даже не можем приехать на наши могилы.
Б.Н.: - Ну, это, понимашь, безобразие! Я сейчас же, понимашь, распоряжусь, чтобы допускали.
Херовато: - И мы могли бы помочь в освоении островов.
Коржиков: - Ишь, налетели все, как саранча!

На операционном столе лежал Борис Николаевич.
- Сердце, сердце, - хрипел он, выпучив свои страшные жёлтые глаза.
  - Ну что же вы так, Борис Николаевич, - говорил единственный русский в интернациональной команде хирургов – это был его советник, приглядывавший за ходом операции, – Пить меньше надо было.
Но ЕБН всё хрипел и ворочался. Он затих только тогда, когда пущенная по вене анестезия начала своё действие. Заснул он не сразу; лекарство долго не могло начать усыпляющее действия, борясь с заспиртованным организмом.
Хирургическая команда долго не могла начать операцию. Она состояла из знаменитого хирурга Майкла Де Бекки, присланного в Россию с рекомендациями от шефа ЦРУ, что, если больной умрёт на операционном столе, ему самому что-нибудь вырежут, американскими хирургами, американскими медсёстрами и даже американской уборщицей (все очень боялись, что, если, не дай бог, в команде окажется хотя бы один русский, получающий 2 тысячи двести тридцать семь рублей в месяц, то больной может не дожить до конца операции; поэтому даже уборщицу привезли из Штатов).
Руки Де Бекки дрожали. Он знал, что вся Америка смотрела на него. В случае неудачи ему не помогла бы никакая страховка, никакой профсоюз американских врачей. Он помнил разговор с шефом ЦРУ. Он так и сказал ему: если что, то придётся покупать две чёрных рамки – пациенту и ему самому. Так что, сказал шеф ЦРУ, выбора у тебя нет.
Во сне (лекарственном сне) Борис Николаевич хмурил брови, вытаскивал привязанную из-под простыни руку, собирал её в большой жёлтый прокуренный кулак, и кричал на всю операционную: - Ну, понимашь, говнюки! Я – вам!
Де Бекки прошибал пот. Затем Борис Николаевич успокаивался, тихо бормотал: - Ну, Васильич, ещё по маленькой! - И руку с воображаемой рюмкой тащил ко рту. Потом ЕБН затихал, и лишь тихо улыбался. Во сне ему снились разноцветные мишки и зайчики. Они прыгали, меняли окраску прямо на глазах, как в калейдоскопе. Он тоже прыгал вместе с ними не то мишкой, не то мартышкой. И вдруг – бац – они исчезли. Он погрузился во мрак.
Внезапно операционные лампы, освещающие операционный стол, погасли. Погасли и кривые сердца на мониторе.
Де Бекки схватился за голову. – Свет! Свет! Где свет? - Он прощался не только с жизнью пациента, но и со своей собственной.
Мрак закончился появлением в конце туннеля трёх видений. Когда Борис Николаевич разглядел первого, то мурашки прошли по всему его телу. В парчовом, расшитым золотом, серебром и каменьями, кафтане, с массивным посохом с вырезанной собачьей головой в одной руке и державой – в другой, перед ним стоял Иван Грозный.
- Ты пошто, пёс смердящий, Русь Святую продал поганому католическому Западу?! – подняв в ярости брови, закричал царь.
- Аз есмь херувим, - пролепетал ЕБН заплетающимся от ужаса голосом.
- Какие такие херувимы, - закричал Грозный, и тут же, что есть маху, стукнул посохом в лоб ЕБНу.
У ЕБНа потемнело в глазах, но это было не всё. Перед ним уже стоял Пётр Первый. Он узнал его по присущим только ему усам и по высокому двухметровому росту. Он стоял, одетый в расшитый европейский камзол и в треуголке.
- Почто флот российский, мною зачатый в муках и крови, развалил?! – закричал он и, схватив голову ЕБНа за волосы, положил её на чурбан. В другой руке Петра был большой топор. – Почто порты Российские ворогу на откуп отдал? – закричал царь.
Третье видение лишило ЕБНа голоса. По суставам и коленкам ЕБНа прошла дрожь. Волосы на голове зашевелились, когда он увидел огненный взгляд и дым, поднимающийся из трубки и чёрные усы. Услыхав мягкий кавказский выговор, Ельцын наделал под себя.
- Товарищ Ельцын, - заговорила трубка и шевелящиеся усы, - Где территория СССР, которые мы, весь советский народ, героическими усилиями, отвоевали у фашисткой Германии?
Пышащая трубка, горящий взгляд последнего из трёх видений оказались самыми страшными для ЕБНа. Он очнулся.
Де Бекки вытер пот со лба. – Очнулся, - проговорила уборщица, вот только наделал под себя, сердешный.
- Как вы здесь оказались, - закричал охранник, увидев здесь русскую уборщицу.
- Дык, я, милый, - обратилась уборщица к охраннику, - здесь работую со времён Иосифа Виссарионовича. И Берию видела, и Молотова, и Кагановича, и Хрущёва, и Брежнева, но такого дурака, - и уборщица кивнула сторону Ельцына, - впервые. –Ишь, даже во сне обделался. Совсем желудок от алкоголя плохой стал.
Тем временем ЕБН кричал на всю палату: - Преемника, преемника!
- Заболел, сердешный, - проговорила уборщица, - то сам разваливал, то теперь, вишь, преемник понадобился для энтого дела.
А Де Бекки тем временем звонил директору ЦРУ, сообщая об итогах операции.

В народе. Одна бабка: – Говорят, его под ёлкой нашли. Вторая: - Да ты что, Никитишна, Клитор его привёз. Вронде как сюрприза нам на Новый год. – Первая: Енто вроде как резидента, что ли? – Вторая: Президента, дура! Первая: - Ну, теперь, заживём, вишь, молодой, терезвый! Вторая: - Заживём! Дед Поликарпыч: - Держите карман шире, трещётки!



ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СЕНАТОР ФАКМАН.



Во второй нашей части происходит достопамятное путешествие американского сенатора Факмана по Руси. С тех пор, как в бессмертных «Мёртвых Душах» Гоголя Чичиков скупал мёртвые души, ещё не происходило ничего подобного. Возможно, мы последуем затем примеру Гоголя и сожжём нашу ещё ненаписанную вторую часть, дабы не сожгли вместо этой чёртовой ненаписанной части нас, ибо, следуя старой русской традиции, любят у нас коленопреклонение, жополизание, мозгопудрение, и все остальные процедуры, которые производят подчинённые со своим начальством, чтобы оно, не дай бог, не обиделось и не осерчало на них, но не любят у нас мозговправление и правдоговорение, и все остальные крайне опасные для начальственного пищеварения и пищеотправления поступки.

  - Г-н Плуталин, г-н Путановский, полномочный представитель президента на Камчатке, собственной персоной (помощник В.В.).
- Пусть войдёт.

- Я оч-очень рад вас видеть, г-н Путановский.
- Я – тоже, В.В.
- Я знаю Вас по Чечне, как хорошего военачальника.
  - Я хотел бы, В.В., со своей стороны, предложить кандидатуру г-на Баксельберга на должность губернатора Камчатки. Он сделал большое дело – купил яйца для России.
  - Это, конечно, большое дело.
- Дело в том, что Россия очень нуждалась в этих яйцах. Это – знаменитые яйца Фаберже.
  - Да, да. Разумеется. Я ознакомился с этим делом очень подробно. Фаберже оставил свои яйца в завещании, дабы после его смерти их выставили на всеобщее обозрение. Но проклятые враги выкрали его яйца, чтобы никто больше не увидел его настоящих яиц. И вот теперь г-н Баксельберг выкупил их. Теперь каждый может видеть яйца Фаберже воочию.
- Так какое будет решение, В.В.? Баксельберг очень ждёт вашего решения. Вот недавно мне снова звонил.
- Идите. Я подумаю над этим.

Надо поехать по России, посмотреть, - подумал Плуталин. Что же это за столь замечательная страна, где проживают такие изумительные люди, как Баксельберг, не пожалевший своих кровных ста миллионов баксов, чтобы вернуть яйца России, Абрамович, не пожалевший тоже своих кровно заработанных миллионов баксов, чтобы приобрести «Челси»? Нужно поехать, посмотреть.
Да, но перед поездкой нужно провести реформы в науке и образовании.
Помощник: - Министр образования и науки Пупсенко.
Пупсенко садится за стол напротив Плуталина со стопкой бумаг. Иногда посматривая в них, говорит:
  - В.В., мы приведём, как вы и говорили, нашу науку и образование в соответствии с европейскими и американскими стандартами.
- Да-да. Что вы делаете для этого?
  - В России не нужно столько научных центров. Это совершенно излишне. Нужно оставить 7-8 научных центров. Как в нормальных развивающихся странах, например, как в Аргентине. Это даже больше, чем в Сомали. Этим мы сократим наши расходы.
  - Да. Нам нужно сокращать расходы. Вот мы планируем сократить военкоматы. Вы действуете в правильном направлении.
- Один из предполагаемых семи научных центров уже работает и зарекомендовал себя с хорошей стороны. Это – научный центр йогурта. Это – очень важный научный проект.
- Это очень хорошо.
- Он не только уже стоит на самоокупаемости, но и приносит прибыль.
- Значит, вас уже можно поздравить?
  - Ну что вы, В.В. Вот когда мы окончательно унифицируем нашу систему образования с европо-американской и сократим центры и количество учёных (много их слишком). Кстати, сократив их, мы сможем повысить им зарплату.
- Это хорошая идея. А что с новыми предметами?
  - У нас теперь, как и у американцев, у детишек семи лет будет преподаваться экология семейной жизни.
- Не рано ли слишком?
  - Ну что вы, В.В. – улыбается, - Они уже в этом возрасте начинают задумываться о сексе. Это доказали последние исследования американских учёных.
  - Кроме того, В.В., теперь мы развиваем православие в школе. Мы решили вместо совершенно излишних часов по математике, физики, химии, поставить уроки слова божия. Теперь в первом классе детям будет преподаваться слово божие, в пятом – закон божий, а в десятом дети будут сдавать экзамен по церковному катехизису. Да, мы теперь совместно с Русской Православной Церковью решили открыть духовные семинарии и академии. Мы предполагаем открыть по стране 1200 духовных семинарий (смотрит в бумаги) и 100 духовных академий. Мы сократим несколько политехнических вузов, тем самым сократив расходы нашего министерства, а здания поставим на баланс РПЦ. Там будут духовные семинарии и академии. Кроме того, как и в Европе, мы решили проходить таблицу умножения в десятом классе. В первом у детишек ещё не сформирован интеллект, и им тяжело изучать таблицу умножения. По себе помню (Пупсенко улыбается). Только в десятом классе одолел. Кроме того, в школьную программу по литературе включены такие классики зарубежной литературы, как Маркиз де Сад и Леопольд Мазох. Его «Венера в Мехах» теперь изучается вместо «Капитанской дочки» Пушкина. Детишкам нравится. Ещё введены следующие новые предметы (читает): тантрическая философия, сексопатология, астрология, история магии средних веков. Кроме того, введён ЕГЭ.
- Простите, какое Гэ?
- Единый государственный экзамен. Сокращённо ЕГЭ.
- Работайте.
  - Скоро мы будем жить, как во всём цивилизованном мире. Мы переведём образование на самоокупаемость. Нигде в цивилизованном мире нет бесплатного образования. Это – дикость, оставшаяся от постыдного советского прошлого. Студенты должны платить за образование. А у нас ещё они и стипендию получают! Это – безобразие! Но мы справимся, В.В., с пережитками социализма.
- Работайте. С результатами ко мне на доклад.
- Результаты не заставят ждать (улыбается и уходит).


Секретарь: - Да, В.В., к вам на доклад министр социального развития Забиралов.
В.В.: - Пусть войдёт.
- В.В., в соответствии с вашими пожеланиями, мы привели в порядок льготы. Раньше льготники не могли выбирать. Теперь они льготы будут получать деньгами. Это очень удобно для пенсионеров, малоимущих, многодетных. Теперь, после монетизации льгот, они сами могут решить, на что потратить их 567 рублей – поехать ли на курорт, подлечиться ли в санатории.
- Я думаю, что 567 рублей – маловато.
- Да. Мы ещё добавим 32 рубля 50 копеек.
- Да, пожалуйста, добавьте. Я думаю, что это правильно.
 - В.В., монетизация льгот – очень важный пункт в реформе социальной сферы. Представьте, например, восьмидесятилетний пенсионер теперь может получить деньгами льготы на проезд и, подкопив, уже не мотаться на общественном транспорте, а купить велосипед и добираться до места на нём. А 90-летний старичок, допустим, прекрасно себя чувствует, ему не нужны ни лекарства, ни санаторий, так он может потратить эти деньги на новый костюм или пальто.
  - Да, я вижу, вы глубоко вникли в проблему. Продолжайте работать дальше в том же направлении.

- Алло, В.В.?
- Здравствуйте, Борис Николаевич.
  - До тебя теперь прямо уже и не дозвониться. Приходиться объяснять, что это – я, Борис Николаевич, первый президент, понимашь, новой России. А то уже некоторые забыли, понимашь, кто я. Ну как работается, В.В., на новом месте?
- Спасибо, хорошо, Борис Николаевич.
  - Я вот что звоню. Думаю, может, помощь какая нужна. У меня опыта много.
  - Да нет, спасибо, Борис Николаевич, отдыхайте. Я научился всему у вас ещё в бытность вашу президентом.
  - Я знал, что могу вполне положиться на вас. Я это ещё понял, когда вы работали под моим началом. Ещё тогда я понял, что есть на кого оставить, понимашь, страну.  И что оставляю руль страны в нужных руках. Знал, что вы продолжите, понимаешь, начатые мною реформы.
  - Спасибо, Борис Николаевич. Можете не сомневаться: ваши начинания в надёжных руках. Отдыхайте.
- Но если вдруг понадобится помощь…
  - Да, да, Борис Николаевич, я обязательно вам позвоню, когда понадобится помощь. До свидания.
В.В., раздражённо: - Зачем вы меня с ним соединили?


Самолёт наконец приземлился, и из него вылезла тощая облезлая тётка 78 лет в старинном капоре и с доисторическим зонтиком в руке и жирный американец.
  - Факман, - представился американец, - Джон Факман, сенатор из штата Кентукки.
  - Мария фон Триппербух, эрцгерцогиня княжества Грёбенберг, троюродная сестра внучатого племянника царевича Алексея. Таким образом, единственная прямая наследница рода Романовых.
  - Швыркой, - внезапно выскочил из-под мышки американца лысый шустрый человечек.
- О! Денни де Вито! – Улыбнулся американец.
  - Нет. Нет. Швыркой. Министр культуры России. – Отозвался маленький человечек и полез целовать руку эрцгерцогини.
Эрцгерцогиня посмотрела на него, как на забавное насекомое, и снисходительно улыбнулась и подставила свою худощавую, усыпанную кольцами с бриллиантами, руку.
  - Мы очень рады, что единственная прямая наследница истинно русского рода Романовых наконец очутилась на родной земле.
  - Да-да. Послэдний раз я здесь… как это по-русски… да, бифала в девяносто третьем годы. Тогда как раз был вэликий русский рэформатор Ельцин.
  - Да. Народ очень соскучился по монархии.
  - Это нэудифитэльно. Годы проклятого софэтского режима окончательно разрушили настоящую русскую духовность и патриархальность. Но с приходом Горбочёффа и Ельцына русская духовность по-настоящема расцвела. – Тут тётка увидела непонятно как пропущенного охраной к царственной особе в ободранной одежде и грязного, явно голодного, лет 10-12, мальчика и, наклонившись, и наведя на него своё пенсне с золотой цепочкой, украшенное по бокам бриллиантами, сказала: - О, малиш! Как тебя зофут?
- Ваня.
- Фаня! О! Фаня Шуков! Ты шитал Фаню Шукова?
- Нет. Я вообще не умею читать.
  - Фот что сделал несчастный софэтский режим с малишом! Малиш, хочешь есть? На фон, конфетку, - и тётка протянула ему леденец.
- О! Да! И мы, американцы, не чужды гуманизма и благотворительности, - и американец, долго порывшись в карманах и, среди вороха многочисленных кредиток, отыскал презерватив и вручил ребёнку.
- А где ты живёшь, Фаня? – спросила эрцгерцогиня.
- На помойке.
  - О! Тфои родители погибли на этой проклятой фойне в Афганистане, которое начало это ужасное софетское прафительстфо?
- Нет. Они колятся!
  - О! Вот что сделал с людьми этот проклятый софетский режим! Фот она, разрушенная софетском режимом духофность! Ну, иди, мальшик, у нас приём с русской интеллигенцией. – Сказала герцогиня и правой рукой легко оттолкнула его от себя, а жирный американец добавил: - ес, ес, гоу хоум (но почему-то не добавил: на помойку).
  - Какое пешальное зрелище, - томно закатив глаза, произнесла герцогиня.
  - Но, смею вас заверить, встреча с гордостью русской культуры утешит ваши переживания. Только демократические преобразования сделали возможным то, что мы видим этих выдающихся людей на олимпе русской культуры. Раньше они не имели возможность радовать нас своим творчеством и поведать нам свои, сугубо интимные, переживания. Пойдёмте, нас ждёт классная тусовка, - вдруг добавил Швыркой и как-то забавно дёрнул левой ногой.
За столом сидели: странный, небритый, подозрительный тип в рубашке навыпуск и полинялых джинсах, мужчина с накрашенными губами и с кольцами в ушах и человек в возрасте в костюме.
  - Савва Шустрый расскажет вам о проблемах русской культуры, - представил первого Швыркой.
  - Да-да, - оживился сенатор, - Директор Центрального Разведывательного Управления в бытность Савика директором Радио «Свободы» очень лестно отзывался о нём.
  - Парис Моисеев, представитель русской музыкальной интеллигенции, - представил второго Швыркой. И добавил тихо, по-заговорщицки: - Он сейчас вам споёт. Только переоденется. – И подмигнул. Пока Парис переодевался, Швыркой представил третьего: - Вовочка Побзднер, представитель телевизионной журналистики. – О, ес, ес, - снова оживился сенатор, но почему-то  больше ничего не сказал.
Через минуту, весь в кружевах, появился Парис. – Я прокушу мочку твоего уха и слизну кровь, - под музыку просвистел он и протянул свои губы в сторону уха эрцгерцогини. Эрцгерцогиня отшатнулась.
- Ну что вы, - успокоил её Швыркой, - Он сейчас в образе. Он не сделает вам больно. К тому же, - добавил он, - женщины его не интересуют. Вот если бы вы были мужчиной, - сказал он и дёрнул левой ногой. – Это – талант, - добавил он. – Большой. Можно сказать, самородок. Он такой один.
- О, мы ошэн утомились. Интеллектуально.  Мы, пожалуй, пойдём, как это… да, в отэль, - сказал сенатор после бесед о новой демократической культуре, которую вели Побзднер и Шустрый, и взял эрцгерцогиню под руку.
- Да-да, - засуетился Швыркой, - я провожу вас.
  - О, нет-нет, - оживился сенатор, - у меня встреча. Ес, ес, со старым знакомым. По Лэнгли. Вам на ней лучше не присутствовать, - сказал он, но почему-то больше ничего не стал объяснять.
  - Лэнгли? Я что-то такое слышал. Это такой театр? – приставал Швыркой.
  - Театр, театр. Экскьюз ми, но у меня дела. Я очень спешу. - Пойдёмте, - обратился он к герцогине, и быстрым шагом, под руку с герцогиней, поспешно удалился.

И мы пойдём дальше, по следам удивительного путешествия сенатора Факмана и эрцгерцогини, по Руси. Эти достойные удивления события стали нам известны из упоминаний очевидцев этих происшествий, а также из средств массовой информации, буквально следовавших по пятам заокеанских путешественников.

- На сегодня у нас большая культурная программа. Мы поедем на фабрику звёзд. – Появился в гостинице на следующий день  Швыркой. Он застал американца, ковыряющим утренний омлет из яиц галапогосских черепах, занесённых в Красную книгу, и эрцгерцогиню, держащую в одной руке нож, а в другой – вилку. Она чопорно разрезала бифштекс и отправляла по кусочку мясо в рот. И всё это запивала бургундским вином 1811 года из знаменитой коллекции Наполеона по 100 000 баксов за бутылку. Таких бутылок осталось всего несколько в мире. И все были очень горды, что могли позволить угостить этим знаменитым вином наследницу русского престола. На столе лежали специально приготовленные трюфели и омары, привезённые утренним рейсом из знаменитого французского ресторана «Мерд», где обедали только коронованные особы, короли, эрцгерцоги, а также заезжавший из Америки и любивший откушивать там всемирно известный поп-идол, любитель детей Майкл Крэксон. Утренний завтрак, а также и дневной обед и вечерний ужин, и в придачу проживание в пятизвёздочной гостинице «Рояль Палас» за 20 000 баксов за сутки оплачивало министерство Культуры России.
- Как? Фабрика? – от изумления у эрцгерцогини в тарелку выпало пенсне.
- У фас ещё остались фабрики? Фантастика! – отняв красную плотную физиономию от тарелки, проговорил американец.
  - Да, да, - достав из тарелки пенсне и протирая его вышитым золотом платком, сказала эрцгерцогиня, - Фабрики – это ушасно. Нарушение экологии. Грязный фоздух.
  - О, нет-нет. – Успокоил их Швыркой. – Это не та фабрика. Там фыращивают, - почему-то перешёл Швыркой на эрцгерцогский прононс, - звёзды. Такие же звёзды, как у вас. У нас тоже скоро будут свои Майклы Крэксоны, - прибавил с неповторимой гордостью он. – Майкл Крэксон – это идеал для наших «звёздочек». Все равняются на него.
  - Майкл Крэксон? Это интересно. Поехали, гоу, гоу, - оторвал свою красную физиономию от тарелки американец.
 - Да, да, - проговорила эрцгерцогиня, - молодые русские таланты. Это проклятое софетское прафительстфо не дафало молодым талантам дороги. Теперь мы можем фидеть настоящую русскую культуру. Да! Конечно! – восторженно всплеснула руками герцогиня, - Я хочу фидеть эти молодые таланты! Сейчас! Сейчас же! Эти изумительные, освещённые духовностью феликой русской культуры, сфетлые лица!
  - Вот именно, - оживился Швыркой, и дёрнул левой ногой, - русские таланты. Да что там таланты. Это уже настоящие звёзды! Да что я говорю! Сами увидите!
Но прежде чем отправиться вслед за нашими героями на фабрику звёзд, расскажем про прелюбопытный эпизод, произошедший с американцем в ресторане до появления Швыркого. Ведь, как мы помним, мы застали Факмана едящим омлет из яиц галапогосских черепах. А вот как американец, сенатор, а заодно и миллионер, так за всю свою жизнь ни разу не пробовавший блюд из экзотических, занесённых в Красную книгу зверей, вдруг оказался жующим этот деликатес, сейчас-то как раз мы и узнаем. Итак, за несколько минут до…
Факман жевал обычный омлет, когда его внезапно окликнули. Он, несмотря на свои миллионы, всегда кушал с утра омлет. Это была старая семейная традиция. Так поступал и его отец, Факман-старший. Так поступал и отец Факмана-старшего.
- Ты чё, чувак, ешь?
Факман обернулся. За соседним столом сидел в красном пиджаке и с золотой цепью (разумеется, вы скажете, что сейчас они уже так не одеваются, но напомним, читатель: это был традиционный новый русский, уверенный, что именно толщина золотой цепи скажет о нём больше, чем что-либо) здоровый лоб в окружении таких же лбов.
- Омлет? Из обычных яиц? Да ты чё? Мы тут все с братвой едим омлет из галапогосских черепах.
- Галапогосских? – ужаснулся американец, - но ведь они занесены в Красную книгу!
  - Да мы что, лохи, что ли? Знаем, что занесены. Баксы есть?
Факман замялся. Но новый русский посмотрел на него и сказал:
  - Да ты чё, ты думаешь, нам нужны твои тугрики? У нас их у самих хватает, - и братва за соседним столиком громко заржала. – Как тебя зовут-то, чувило?
- Факман. Джон Факман.
  - Как? Как? – и братва, переглянувшись, покатилась от смеха. – Чувак, ты хоть знаешь, что у тебя фамилия-то стрёмная?
- Это – наша старинная родовая фамилия.
  - Ну, блин, ты даёшь. Эй, официант, - махнул указательным пальцем новый русский. Когда официант подошёл, новый русский выхватил из кармана стодолларовую купюру и, прилепив её на лоб официанту, сказал: - Вон, передашь, этому чуваку. – И показал пальцем на тарелку с омлетом из галапогосских черепах. – С такой фамилией, блин, тебе от нас бесплатно. Жуй. Чувило. Денег с тебя брать не будем. Тебя и так судьба наказала, Фак-ман, - произнёс по слогам фамилию американца новый русский, и братва снова покатилась со смеху. – Фак-ман, Фак-ман, это тебе от нас. Будь здоров, Фак-ман.
Всю эту сцену американец наблюдал с крайним изумлением. Его крайне изумило, что вместо положенного максимум доллара чаевых, и то после обеда, новый русский дал официанту целых сто. И не просто дал, а приклеил на лоб. У них так не поступали. Впрочем, возможность попробовать деликатес так поглотила его мысли, что он больше ни о чём не мог думать. У него сразу же возникла мысль, сколько мог стоить этот омлет, если бы можно было бы у них в Америке купить его, не боясь попасть за решётку. Не меньше тысячи долларов. А Факман умел считать деньги. Мысль о том, что он бес-плат-но сейчас будет есть этот омлет, очень обрадовала его. Тем временем новый русский с интересом наблюдал эрцгерцогиню в накладном парике.
  - А это что за чувиха с тобой, Факман, - обратился новый русский к американцу.
  - Это – эрцгерцогиня Триппербух, наследница рода Романовых, - отозвался жующий омлет Факман. Герцогиня, выпучив глаза, с ужасом наблюдала за представителями нового народившегося класса демократической России, и ничего не говорила. И даже перестала есть. За неё говорил Факман, очень довольный деликатесной халявой.
  - Да мы тут все графья, - усмехнулся новый русский и повернулся к своему соседу с цепью меньшего размера, - Да же, Вован? - и братва снова покатилась со смеху. – Слушай, а твоя графиня ничем не болеет? – обратился к Факману новый русский, и, внимательно, оценивающе рассматривая эрцгерцогиню, её накладной парик, вставные зубы, пенсне, произнёс: - Ну и чучело!
  - Слушай, Факман, - снова обратился к сенатору снова новый русский, - а вы – классная пара: графиня Триппербух и Факман. Факман. Триппербух. Триппербух. Факман. Ха! Ха!
  - Эрцгерцогиня, - поправил Факман. Герцогиня всё это время, вытаращив глаза, молчала.
  - Да какая разница, - отозвался новый русский. – Ну, чё молчишь, коза? – сказал новый русский и, сделав рогатку из двух пальцев, и, перебирая ими, начал их приближать к герцогине.
Она инстинктивно отшатнулась в сторону, но это только развеселило новых русских.
- Она чё у тебя, немая? Ладно, жри, кобыла. А то я гляжу, ты и жрать-то перестала, - сказал новый русский герцогине, и оставил наконец в покое царственную особу с сенатором, как надоевшую минутную игрушку, над которой можно какое-то время поржать и повеселиться.

Впрочем, это небольшое отступление не сбило вас, читатель, с линии повествования? Если вы немного уже забыли сюжетную нить, напомним, что сейчас мы вместе с герцогиней, сенатором и министром культуры отправляемся прямо на фабрику звёзд, где куётся наше культурное музыкальное будущее. Мы пропустили момент, как они добирались туда по шикарной демократической Москве, среди сверкающих витрин бутиков, казино, среди стоящих на обочине проституток и бомжей, роющихся в бачках… Это – неинтересно… Итак, министр культуры России, идя бодрым шагом, сенатор, степенно шагая с выдающимся пузом спереди, и герцогиня, своим шаркающим шагом, наконец ступили на благословенный паркет студии фабрики звёзд.
Как только они зашли в студию, свет внезапно выключился, и сзади на шею Швыркого кто-то прыгнул и дико захохотал. Впрочем, это произошло и с герцогиней и американцем. Им тоже кто-то прыгнул сзади на шею и оседлал их, издавая совершенно дикие хохочущие звуки. Когда свет включился, Швыркой и американец обнаружили у себя на шеях полуобнажённых девушек, а пожилая эрцгерцогиня – с обнажённым торсом, всего в цветных татуировках, парня. – Тиммоти, - представился он, - мы хотели сделать вам сюрприз.
Герцогиня ахнула, но всё-таки произнесла: - Как мило!
- Аллекса, - представилась первая девушка. Вторая не представилась, но села на диван и, задрав и так короткую до нельзя юбку, чуть-чуть прикрывающую трусики, обнажила аппетитную ляжку.
- О-о-о! – Только и проговорил американец. – Ес, ес.
  - Вы – американец? – тут же оживилась вторая девушка и, приподнявшись, обняла американца, - Голливуд! Голливуд! Ведь вы же возьмёте меня в Голливуд?
- О, я не знаю, - проговорил американец, и возбуждённо задышал.
  - Ну, пожалуйста, ну вы ведь можете, - И ещё ближе придвинулась своей оголённой ляжкой к самому интимному месту американца.
- О, ну я просто не знаю, ну, может быть…
  - Ура! Меня берут в Голливуд! – и, чмокнув американца, снова водрузилась на диван.
В этот самый момент в мозгу Факмана пронеслись кое-какие мысли. Очевидно, вам будет небезинтересно узнать их. Так вот, он подумал, когда возбуждение его слегка отпустило, и он начал соображать: - А почему бы нет? Почему бы не наобещать этой дуре чего-нибудь и хорошо провести время? Ведь не всё же работать на Лэнгли? Можно и повеселиться в этой России с её бомондом, бредящим Голливудом. Реально пробить её в Голливуде он не мог: это была не его территория, там заправляли другие. Да и везти-то особенно было нечего; впрочем, деньги делали практически всё…
А что было в мозгу этой многообещающей будущей певицы? Почему бы не обработать этого американца и не пробраться в Голливуд?
- Вы ещё не видели наше главное достижение, - сказал Швыркой, - с фабрики звёзд-2.
- Да-да, - хором произнесли фабриканты. – Это ещё один наш сюрприз! – и позвали хором: - Пьер! Пь-ер! Пь-ер!
И из шторы вылез чёрный негр в шляпе и в пальто и запел мерзким гнусавым противным голосом:
- Я чоколадный заяц! Я ласковый мерзавец!
  - Ниггер! – отшатнулся американец, не ожидав увидеть негра ещё и тут (как он здесь-то оказался?), но тут же взял себя в руки и принял добропорядочную улыбку и сказал: - очень, очень хорошо. – При этом, конечно, не сказал, что его отец и дед были известными куклусклановцами в Америке, и он мальцом ездил вместе с ними. Но песня ему понравилась (в том смысле, что он разделял откровения ниггера о самом себе, и потому-то он уже совершенно откровенно повторил: - очень, очень хорошо). Вообще-то подобного добра в Америке было достаточно: такие песни он слышал в захудалых клубах для геев и лесбиянок.
  - Спасибо, френдс, - сказал американец, и произнёс свою памятную речь: - Я себя чувствую здесь, как в Америке: Аллекса, Тиммоти, Пьер. Как будто и не уезжал из Америки. Как будто нахожусь во вновь присоединённом штате Америки. Штат Россия! Как это звучит! Это здорово, что с приходом демократии стало возможно, чтобы простой темнокожий парень исполнил эту замечательную песню (а сам подумал: грязный ниггер исполнил эту мерзкую гнусятину). Это – здорово, что ваша замечательная страна купила лицензию фабрики звёзд, чтобы любой талантливый парень, и даже темнокожий, мог научиться вокальному мастерству (а сам подумал: эти идиоты потратили столько денег). Теперь всё напоминает мне здесь мою Америку.
  - О! Голливуд! – вскрикнула в восторге звезда фабрики и уселась на колени к американцу. - А она симпатичная, эта русская дикарка, - подумал американец, и вспомнил Африку, где он недавно тоже неплохо провёл время. Там были такие сочные аппетитные негритяночки. Они обошлись ему тогда очень дёшево.
  - А как его полностью зовут, - спросил американец, - Эту молодую чернокожую звезду?
  - Пьер Наррцисс. Нарр-цисс, - произнёс нараспев негр, обнажая на чёрном лице свои белые зубы.
Врёт, подикось. Настоящая его фамилия какая-нибудь Бо-Бо или Бу-Бу, - подумал с брезгливостью американец. Выдумал себе артистическое прозвище, засранец.
- Как это звучит, - сказал вслух американец, - Пьер Наррцисс. Пьер Наррцисс. Ты – настоящий артист, Пьер Наррцисс. - И протянул руку для традиционного американского рукопожатия (что в это время чувствовал и думал американец, лучше вам не знать).
Негр какое-то время медлил, очевидно, генетической памятью чувствуя то время, когда они называли белых американцев «массами» (хозяин – для незнающих) и тогда, когда всего каких-то сорок лет назад они сидели на специально отведённых местах для негров в транспорте. Здесь, в бывшем СССР, несмотря на антидемократический советский режим, люди с другим цветом кожи и разрезом глаз, никогда не чувствовали себя ущербно. Поэтому при встрече с белым американцем, негр как-то робел, инстинктивно съёживаясь и ожидая от «белого хозяина» ударом палкой или плёткой. Но всё-таки протянул руку. Факман до боли в пальцах сжал руку негра и сказав: - Талант! - и подумав в это время: грязный ниггер! я тебе сейчас так сожму руку, что ты у меня попомнишь!

Однако прервёмся, и перенесёмся с благословенных паркетов фабрики звёзд в не менее благословенный кабинет днём и ночью заботящегося о России и россиянах г-на Плуталина.
- Нам нужно продолжить начинания г-на Ельцына по прихватизации (г-н Плуталин).
- Да, у нас остались ещё неприхватизированными: леса, поля, реки, горы, воздух (слуга народа).
- Да, это – безобразие, что до сих пор народ бесплатно дышит воздухом, ходит по лесам и собирает бесплатно грибы и ягоды. И при этом, заметьте, заметьте: не платит ни одной копейки за это. Нужно, чтобы они платили за каждый грамм воздуха, а уж если поймали карася в озере г-на Толстосумова, то заплатили этому г-ну Толстосумову денежку. Поэтому мы будем отдавать в аренду на 99 лет леса, поля и реки.
- Да, ещё представляете, какое безобразие: остались недоприватизированными: провода, трансформаторы единой Энергетической Системы России. По предложению г-на Наебайса, прилетевшего на собственном самолёте, нужно в целях экономии разделить Единую Энергетическую Систему и прихватизировать её по частям, и каждый из прихватизаторов будет собирать с народа дань. А также нужно прихватизировать железную дорогу, рельсы, шпалы, провода, поезда.
- Работайте. Но воздух мы оставим на потом.


Кабинет директора ЦРУ.
- Докладывайте (директор ЦРУ).
  - В России всё происходит по-нашему плану. Наш старый знакомый по агентурной кличке «Рыжий» разрушит Единую Энергетическую Систему России, другие наши старые знакомые, также работающие в России, помогут разрушить единую железную дорогу (директор разведывательного отдела. Сектор «Россия»).
  - Да, скоро они окончательно превратятся в папуасов. Если, конечно, никто не сорвёт наших планов.
  - Да уже почти. Вон, мой старый знакомый сенатор Факман только что звонил. Сказал: натуральные папуасы (директор ЦРУ).

Однако, если вы ещё не забыли, о чём шла речь до того, как мы побывали в этих высоких кабинетах, вернёмся вновь на фабрику звёзд. Мы прервались как раз на том самом месте, где сенатор Факман сжимал руку ниггеру Наррциссу. Пока мы были в этих кабинетах, Факман успел позвонить своему знакомому директору ЦРУ в Вашингтон, сходить в туалет, распить бутылочку виски и, уже совершенно довольный и, разгорячённый выпивкой, в прекраснейшем расположении духа, продолжил вместе с герцогиней и министром культуры осмотр фабрики звёзд. Его прекрасное расположение духа даже не испортил грязный ниггер, оказавшийся вдруг здесь. Факман будто бы оказался в столь любимых им клубах, которые он любил посещать, чтобы оторваться по полной программе. Здесь были такие же полуголые девицы, придурочные парни, словом, всё навевало самые лучшие воспоминания. Он вспомнил также Анголу, где симпатичные негритянки в надежде на награду от американца обхаживали его. В Сомали так вообще с ним спали только за еду. Впрочем, подумал он, скоро будет здесь также.
Ну так что же. Продолжим осмотр фабрики звёзд глазами нашего уже старого знакомого сенатора Факмана. Итак, он вошёл в другую комнату и увидел там лежащих вповалку родственников знаменитых артистов. Впрочем, не будем называть их, так как мы относимся с большим уважением к настоящим артистам, назовём лишь только имена родственников, именно по этой причине попавших на фабрику. Итак, это были: Никита и Стас, сын и внук. Они пели: про котёнка-мандёнка и про то, как внук стал вдруг звездой. Стасик себя уже ощущал настоящей звездой, о чём, впрочем, и пел. Итак, они у нас будут в дальнейшем фигурировать не по именам, а по кликухам: сын и внук. Впрочем, вы, конечно, обвините меня в мелочности, мол, придираюсь к родственникам: ну захотели, блин, спеть, подумаешь! но дело вот в чём: сколько раз я в ужасе среди ночи просыпался со словами про котёнка-мандёнка: «Ты ещё котёнок, ты ещё мандёнок, я тебя, блин, люблю и так далее». Словом, такое просто так забыть невозможно. Такое при постоянном прослушивании откладывает неубираемый отпечаток на душу и наносит неизлечимую психологическую травму. За такое нужно брать моральную компенсацию. Однако мы отвлеклись немного.
Итак, Факман вошёл в другую комнату и увидел ИХ. Народу там было много: одни курили, другие смеялись, третьи хрипели, пищали, свистели, словом, занимались своим обычным профессиональным мастерством. Сенатора Факмана это не удивило. Он видел такое не раз в негритосских кварталах Бруклина. Там тоже собирались самодеятельные артисты и начинали свою бурную артистическую деятельность.
Когда он зашёл в туалет справить малую нужду, дверь туалета была открыта, а на унитазе уже сидел молодой парень и пел. - Экскьюз ми, - сказал американец и хотел закрыть дверь. – Хай, - сказал парень, прервав пение - проходи. – Ноу, это не удобно, - и американец снова взялся за ручку двери. – Послушай, что мы сочинили с ребятами, - и он продолжил. Он ещё пел, когда вытирал задницу, но сенатор уже выскочил из туалета, плотно закрыв дверь. - Да куда ты? Ты же не дослушал! – раздалось вдогонку. - Засранец, - проворчал он себе под нос. – Ты зачем закрыл дверь? Ведь ребята не услышат! – ещё один крик полетел ему вослед. – Чтоб не воняло, - сказал Факман тихо. Певец его уже не услышал. Туалетный певец явно испортил ему прекрасное расположение духа. Он прошёл в гостиную. Там на диванчике сидели Тиммоти и Аллекса и обнимались. Тиммоти уже вовсю засунул свою татуированную руку в прозрачные трусики Аллексы. – Папа будет ругаться, - ещё как-то, но скорее для приличия, отбивалась Аллекса. Её папа был большой украинский бизнесмен; потому-то она и оказалась на фабрике. Впрочем, что это мы об этом? конечно, это злобная клевета на фабрикантов: ведь все там оказались исключительно благодаря своему могучему таланту.
Разгорячённый, возбуждённо дыша, он бродил по комнатам и душевым студии, где курили, пищали, хрипели, шептали и шипели, занимались сексом. - Ну где же она, - похотливо думал Факман, но желающая уехать в Голливуд куда-то подевалась. - Коза, - подумал Факман и убрался к себе в гостиницу отсыпаться после обильного возлияния.

Что же происходило в кабинетах ЦРУ? Там происходило совещание по России.
- Ну что, шеф?
  - Всё происходит по плану. Смена руководства России прошла по плану. Мы заменили г-на Ельцына на г-на Плуталина. Дальше держать на этом посту г-на Ельцына было невозможно. Мы и так тянули до последнего. В народе вызревало напряжение. Мы это напряжение сняли, заменив уже вызывавшего в народе ненависть г-на Ельцына на г-на Плуталина. Главное, что курс будет продолжен. А это – главное. Социалистические ценности? Ну, мы там такого типа откопали, он все социалистические ценности своей рожей опорочит. Пропилов. Видели русский фильм «Собачье сердце»? Кстати, хороший фильм. Рекомендую посмотреть. Там такой персонаж есть. Шариков. Так вот – копия его. Да, в последнее время мы его свернули немного. У нас сейчас другой план. Короче, мы осмеём всё то, что может спасти Россию, а курс будет продолжен. Насчёт Плуталина. Мы тщательно подготовили этот план. Всё прошло исключительно гладко. Человек из органов. Люди поверили ему. Но по психологическим характеристикам, он не способен на действия, единственно верные в сложившейся ситуации, чтобы спасти Россию. Он продолжит курс Ельцына. А это нам и нужно. Он уже вывел базы с Вьетнама и Кубы. Сейчас происходит вывод баз из Грузии. Мы закрепились в Азиатском регионе. Плуталин продолжил наши договорённости по уничтожению их оружия. Россия вымирает, а оставшееся население деградирует. Словом, всё идёт нормально.

Теперь мы снова прервёмся и отправимся в прошлое.
  - Ну, что, сынок, собирайся. Поехали, понимашь. – сказал ЕБН своему наследнику.
- Куда, Борис Николаевич?
- Куда-куда? Раскудахтался, понимашь. В конгресс американский.
- Зачем, Борис Николаевич?
- Представлять тебя буду.
  - Но ведь, Борис Николаевич, никогда наших руководителей не утверждали в конгрессе.
  - Сейчас у нас демократия. Привыкай. Тебе ко многому придётся привыкать. Ничего, втянешься, понимашь. Ничего, не волнуйся. Там у меня друг – Клитор. Станешь, понимашь, резидентом, у тебя тоже друг будет мериканский.
- Вы хотели сказать - президентом?
  - Президентом-резидентом, какая, понимашь, разница?! Готовь смокинг для ина – ину –ина…
- Инаугурации, Борис Николаевич?
  - Да, чёрт побери! Слово это проклятое американское! Всё никак выговорить не могу!
- Борис Николаевич, я и английский уже начал учить.
  - Вот и переводить мне будешь. А то, как я у них в гостях, они всё смеются, а я, понимашь, всё в толк не возьму, чё они там тараторят по-ихнему. Наверное, нравится, что я им говорю.
  - Я тоже так думаю, Борис Николаевич, что они в полном восторге от вас.

И вот Борис Николаевич шагает, шатаясь, по тротуару Бродвея. На него показывают пальцем, смеются, и что-то говорят. ЕБН – Плуталину:
- Видишь, и здесь меня узнают.
  - Да, Борис Николаевич, успехи вашей демократии сделали вас популярным во всём мире.
- Да, понимашь. А Бродвей как переводится, В.В.?
- Широкая улица, Борис Николаевич.
  - Ни черта она не широкая! Врут всё! Я, вон, не вписываюсь в неё (шатаясь, переходит с одного тротуара на другой).
- Это – потому, Борис Николаевич, что вы немного выпили.
  - Да, понимашь, я немного выпил, - делает шаг, и чуть не падает. В.В. его подхватывает.
Борис Николаевич: - Не даст, понимашь, упасть! Ну, тебя, В.В., в Конгрессе точно утвердят. Душевный вы человек, В.В.!

Конгресс. Борис Николаевич, улыбаясь своей пьяной жутко-фотогеничной улыбкой и В.В., поддерживая ЕБН-а, оба в смокингах, шагают по проходу Конгресса.
Сенаторы, когда они идут, поворачиваются в их сторону. Один-другому:
- Это – он!
- Да! Нажрался, как всегда!
- Да они там все в России – алкаши!
- Сегодня чего-нибудь опять отчебучит! Ну, хоть посмеёмся!
Показывают пальцами, смеются.
- Смотри, шатается!
- Да он сейчас упадёт!
- Ставлю 100 баксов, что не упадёт!
- Идёт! Джордж! (третьему) Разбей руки!
Джордж: - На что поспорили?
- На сто баксов.
- Не упадёт. Может, заснёт за столом, но не упадёт.
  - Надеюсь, наш не прогадает! – кивает на Клитора. - Сейчас самое время ковать железо!
- Ага.
- А это кто рядом?
- Да официант, наверное.
ЕБН: - Что они говорят? Наверное, восхищаются?
- Да, они восхищаются успехами вашей демократии.
  - Во-о! – Качает указательным пальцем и улыбается. – Знают! А вот и мой друг Клитор, - сказал ЕБН, завидев направляющегося к нему Клитора.
Клитор, с красной физиономией, улыбаясь, похлопывает по спине ЕБН-а.
- Борис! (с ударением на первом слоге) Как я рад видеть тебя!
От очередного хлопка по спине пьяный ЕБН чуть не падает. В.В. подхватывает его.
- Борис! Френд! (Клитор) А это – кто? Официант?
- Нет, Я – В.В. Плуталин, наследник.
- Гуд бой, гуд бой (треплет его по голове).
В.В., отстраняясь.
Сенатор (рядом): - А он точно подойдёт?
ЕБН: - Не сомневайтесь. Он очень уважительный.
Клитор: - Ну конечно, разве ты не видишь (сенатору). Славный малый. Гуд бой. Ты ведь продолжишь демократические реформы? (тихо, вкрадчиво, Плуталину.)
ЕБН: - Конечно, продолжит.
Плуталин: - Конечно, я очень предан демократическим принципам и ценностям всего цивилизованного мира. Америка для нас – идеал. Это такое общество, где воплощены в жизнь демократические идеалы человечества. И мы не отступимся от курса, который нам завещали Горбатый и Ельцын.
Клитор: - Ну я же говорил. Славный малый. Ну вот, твоё назначение, считай, уже состоялось. Осталась только простая формальность. Утверждение сенатом. Гуд бой. Гуд бой. – Берёт ЕБН-а под мышку и тянет его за собой: - Нам пошептаться надо (Плуталину).
Сенатор, рядом: - Ну вот, наш начал ковать железо!
- Молоток!
  - Да нет, он не сам, у него в башке только Моника да саксофон! Это всё шеф ЦРУ!
- Молодец шеф!
- Да, молодец! Он-то точно не прогадает!


Итак, вернёмся из этого не столь отдалённого прошлого в наше время. Итак, мы с вами идём прямо на совещание по сельскому хозяйству и животноводству.
Министр сельского хозяйства (сокращённо МСХ): - у нас большие успехи. Мы завезли: из Америки: колорадского жука. Из Центральной Азии: птичий грипп.
- Это – большие успехи (ВВП).
- Стараемся (МСХ).

Вы, наверное, уже позабыли про нашего сенатора Факмана. А вот он! Вместе с герцогиней и министром культуры Швырким отправляется прямо в Третьяковскую галерею. Сенатор уже давно собирался посетить все культурные достопримечательности бывшего Советского Союза, как-то: Эрмитаж, Большой Театр, русский балет. О! Он не мог уехать, не увидев всего этого!
- О! Я уже увидел все ваши достижения великой демократической культуры, так искусно перенятые у нас. Теперь я хотел бы увидеть ваше национальное достояние – Третьяковскую галерею, Большой Театр, Эрмитаж. И они, сопровождаемые Швырким, отправились в Третьяковскую галерею.
Факман, проходя залы с бесценными полотнами, вдруг увидел рядом с бесценной картиной Репина кусок чего-то коричневого под прозрачным стеклянным колпаком. – Что это? – спросил Факман и наклонился ещё ниже, чтобы получше рассмотреть это. – Да это же дерьмо! – сказал Факман и поморщился, а герцогиня интеллигентно зажала пальчиками нос. – Это – творения великого американского абстракциониста Педика Уродфула. – Отозвался Швыркой лекцией о творчестве великого американского соотечественника. – О! – сказал Факман и злорадно потёр руки. С одной стороны, он испытал дискомфорт от соседства с великим произведением искусства куска дерьма, а с другой – был ужасно рад, что русские превращаются в идиотов. Но Швыркой продолжал: - Это произведение искусства символизирует стремление Педика Уродфула к прекрасному. – Я вижу, - дипломатично отозвался Факман. – Подождите, - сказал Швыркой, - вы ещё видели не все его произведения, - пройдём дальше. Посмотрим. – Что там? – спросил Факман. – Блевотина под колпаком? – Как вы догадались? – с восхищением воскликнул министр культуры. – Действительно, блевотина. – И она символизирует большие душевные переживания Педика? – Да! Да! Да вы эксперт! – В восторге, брызгая слюной, кричал Швыркой. – Ну что вы! Просто я немного разбираюсь в дерьме. – Давайте тогда увидим все его шедевры. К сожалению, - добавил Швыркой, - не все привезли сюда, - и на лице его появилось огорчение. – Я думаю, не стоит. – Жаль. А то выпускница нашего института культуры пишет кандидатскую по Педику Уродфулу, и я специально перед вашим походом сюда беседовал с ней по творчеству Уродфула. – Это не может не радовать нас, американцев, что вы, русские, так интересуетесь нашей культурой. – Да! Да! Культурный обмен! – завопил от счастья Швыркой. – Да, кстати, по культурному обмену мы, по замечательному предложению г-на Плуталина, без-воз-медно подарили Германии Дрезденскую галерею. Это была такая прекрасная чудесная мысль г-на Плуталина! Наши солдаты-агрессоры выкрали эти бесценные полотна из несчастной поверженной Германии, и вот теперь г-н Плуталин восстановил справедливость! Каково! Какое гражданское мужество гражданина Плуталина! – Да, - отозвался Факман, - я думаю, г-н Плуталин такой же человек мира, как и Горбатый. – Представляете, - продолжал Швыркой, - некий тип Петровский (кто он такой, понимашь!) пытался возражать, но у нас – демократия. Мы не дадим возобладать старым предрассудкам!

На следующее утро Факмана и герцогиню в гостинице посетил Швыркой. – Сегодня мы едем смотреть наше демократическое телевидение! – радостно объявил он. – О! Это интересно! - отозвался сенатор. - Но когда же мы поедем смотреть ваши оборонные предприятия? Надеюсь, они уже не выпускают это ваше ушасное оружие?– Конечно, нет. Наш президент, г-н Плуталин, выполняет все международные договорённости. – Ну, тогда поехали, - радостно воскликнул Факман. – Мне не терпится увидеть все достижения ваших демократических СМИ. При проклятом советском режиме люди не могли видеть все достижения мирового кинематографа, не могли свободно выражать свои мысли. – Да! Да! – завопил Швыркой и подтверждающе заулыбался. – Вот именно! Вот именно!
- Зайдёмте сюда, - сказал Швыркой, проходя по коридору телецентра. Они вошли в студию. Вот, посмотрите только названия, - и он радостно начал читать из телепрограммы названия фильмов: - Вот, по первой программе шедевр американского кинематографа «Каннибал» с Тони Попкинсом в гланой роли! По второй – «Кровавый маньяк», «Кровавый маньяк возвращается», «Кровавый маньяк возвращается-2». Все серии знаменитой американской киноэпопеи про судьбу невезучего маньяка из пригорода Лохленда! – А это что? – внезапно отозвался Факман, с ужасом вдруг увидев на экране в студии сцену, потрясшую его непробиваемую американскую носорожью шкуру. На экране какой-то страшный мультипликационный урод оторвал мальчику голову и начал поедать его мозги. – Это, - с восторгом отозвался Швыркой, - мы закупили у вас мультфильм. Все серии про семью Уродсонов. Детишки – в восторге! Да и многим взрослым нравится. Хотите посмотреть? – Нет. – Категорически закачал головой Факман, и тут же сменил тему: ну а что у вас своего? - О! Мы сняли замечательный фильм «Бригада». Это – наш шедевр. Всё наше подрастающее поколение хочет быть похожим на Сашу Белого. А те, кто не хочет, те – лохи. – Простите, какого Белого, - внезапно проснулась герцогиня, поправив своё пенсне. – Это – такой криминальный авторитет. Саша. Белый. (Герцогиня тем временем сказала «ах» и откинулась на кресло без чувств.) Теперь вот показываем сериал «Братва». Планируем снять продолжение: «Братва-2», «Братва-3». – Да, да. Разумеется. Это – интересно. – Сказал американец, хотя это было ему совсем не интересно, однако же, радовало тем, что русские так деградировали - Но, говорят, - добавил он, - сейчас у вас есть такие же, как у нас, ток-шоу. Мне хотелось бы увидеть это лично. – Да-да, - ударил Швыркой себя рукой в лоб, - как же я сам не догадался! Сейчас же пойдём! Сейчас, да-да, прямо сейчас в соседней студии идут съёмки ток-шоу Мудахова. И мы, - заговорщицки проговорил Швыркой и дёрнул левой ногой, - тихонечко понаблюдаем это.
Посреди студии в какой-то пёстрой гавайской рубахе стоял какой-то тип в очках. – Это, - отозвался Швыркой с большим уважением, - Мудахов. – Да, давайте послушаем, - сказал американец, - и начал прислушиваться к разговору. Но в первую очередь он, конечно, увидел на кресле в студии какого-то типа в колготках, с накрашенными губами, с кольцами на пальцах и серьгами в ушах.
- И когда вы впервые почувствовали, что вас тянет к мужчинам? – спросил тип в очках у типа в колготках.
- Ну, знаете, я впервые это почувствовал ещё в детском саду, - кокетливо отозвался извращенец в колготках, - там был такой мальчик, Стасик. Он очень мне нравился.
- А когда у вас впервые появился парень?
  - Ну, знаете, мне ещё в школе нравились мальчики. Но… - сказал педик и покраснел, - Тогда это было нельзя… Но когда пришёл Горбатый, и мы… - гордо выпятил грудь он, - получили все права на нашу нормальную половую жизнь, я познакомился с Эдиком. Он был очень симпатичный, и многому меня научил, - сказал он и засмущался.
- А когда вы это осознали, что всё это – ваша судьба?
  - Ну, в самоосознании мне помог Парис Моисеев. Только слушая его проникновенные песни о чистой, бескорыстной  и прекрасной любви мужчины к мужчине, я понял, что это – моя судьба.
  - А теперь, - добавил Мудахов, - мы прервёмся на рекламу. А после перерыва вернёмся в студию. Нас будет ждать тема: Что, если отношения с тёщей не просто хорошие, а очень хорошие. О человеке, который ушёл от своей жены к тёще. Итак, встретимся после перерыва.
- Да, - отозвался американец, - налицо прогресс вашей демократии.
- Разумеется, - отозвался Швыркой. – Но это – ещё не всё.
- Что же ещё может быть? – недоумённо воскликнул американец.
- Пойдёмте, - отозвался Швыркой.
  - Телевизионная журналистика, - проговорил Швыркой, когда они входили в очередную студию. – Патриарх нашей демократической исконно русской журналистики, приехавший из США Вовочка Побзднер.
Когда они вошли в студию, за столом сидело несколько человек и все говорили на английском.
- Они обсуждают политическую ситуацию в России. - Прокоментировал Швыркой.
  - Сенатор Факман, - представил своих гостей сидевшим за столом Швыркой, - Герцогиня Мария фон Триппербух, прямая наследница рода Романовых.
  - Лидер партии «Морковка» Гриша Еблинский, - привстал один из сидевших за столом и добавил на английском, - Ай вери глэд ту си ю (Очень рад вас видеть).
  - А это – великий американский финансист Баксос. Он уже помог экономике Индонезии. – Представил Баксоса Побзднер.
- Но там, кажется, произошёл финансовый кризис, и экономика Индонезии обрушилась, - робко возразил совершенно непредвиденно встрявший оператор.
  - И теперь, - продолжал Побзднер, не обращая внимания на сказанное, - Он приехал помогать экономике России.
  - О! Да! Да! Это - так здорово, - закричал Еблинский, - что сам великий Баксос будет помогать экономике России!
- Подождите, - сказал Факман, и подошёл к Баксосу.
  - Вы – недавно из Вашингтона? - прошептал Факман Баксосу на ухо. – Как дела в Лэнгли?
  - О! О-кэй! – Заулыбался Баксос, словно давая улыбкой понять, что сейчас не время и не место говорить о делах в Лэнгли. – Нас слушают мил-ли-о-ны телезрителей, - сказал он тихо-тихо, и подморгнул. -  И обратился к телезрителям, проникновенно улыбаясь: - О! Я так хочу помочь экономике России. Это – так тяжело переходить от ужасной военной экономики к демократической экономике свободного рынка.
  - Сенатор Факман? Очень, очень рад вас видеть у нас в студии. – В студию вошёл какой-то лохматый тип.
- Хиппи? – отозвался Факман.
- Нет. Продюсер первого канала ОРТ Константин Ебст.
  Странно, подумал Факман, я был в полной уверенности, что это – хиппи. - Но, кажется, в вашем языке ваша фамилия звучит не очень прилично, - отозвался снова Факман.
- Да и ваша в вашем языке тоже.
Ишь, хиппи, ещё и шутит, - раздражённо подумал Факман, и брезгливо пожал протянутую руку.
- Нам нужно обмениваться опытом нашей работы, - начал Ебст.
  - Да, я думаю, вам нужно продолжать перенимать у нас лучшее. - добавил Факман, а сам подумал, что эти идиоты идут в нужном для них, американцев, направлении, и что им, американцам, не дай бог чего перенять у такого демократического телевидения!
- Вот именно! – продолжал Ебст. – У нас самое рейтинговое телевидение. По статистике, фильм «Крошка-убийца» посмотрели 20 миллионов человек, «Искусство убивать» посмотрели 35 миллионов, «Убийцу с ножом» - 40, «Убийцу с топором» - 45, «Секс вдесятером» - 50, а экранизацию знаменитого индийского трактата «Камасутра» - 70 миллионов! Причём смотрели даже грудные младенцы! А как смотрели культовый фильм великого режиссёра Таракантино «От рассвета до заката» про историю двух романтичных убийц, путешествующих по свету в поисках большой и трепетной любви на четверых! У нас пришло десять мешков восторженных писем от поклонников из мест заключения и криминальных авторитетов!
- Я, пожалуй, пойду, - сказал Факман и направился к выходу.
- Подождите, - вскочил Еблинский с места, и рванулся к Факману.
  - Это – от нас, - робко сказал он, когда догнал сенатора, и достал из кармана морковку. - Это – символ нашей партии.
- Спасибо, не надо, - отказывался Факман.
  - Нет-нет. От нас, молодых демократов – вам, демократам с большими традициями.
  - Вот мудак! – подумал Факман, но вслух сказал: - А мне даже вам и предложить нечего. - Хотя, впрочем, была одна мысль у Факмана: вытащить кое-что и показать этому демократу. Но он помнил наставления директора ЦРУ, что этот младодемократ может им ещё понадобиться (впрочем, он и сейчас, при встрече с Баксосом, им уже здорово помогал), и поэтому отношений с ним не портить, и поэтому ничего не показал ему, а взял у него из рук морковку и поблагодарил.

Швыркой догнал Факмана уже на улице.
 - Ну, как? - Снизу искоса, улыбаясь, заглянул Швыркой в лицо Факману.
  - Великолепно, - отозвался сенатор. Во рту у него после всех этих встреч, колготок, морковок, было мерзко, горько и противно, и он хотел чем-то это всё зажевать. - Где у вас здесь продаётся жвачка? – обратился Факман к Швыркому.
  - Да везде. Везде. Это стало возможным с приходом демократии. Да вот, впрочем. - Сказал Швыркой, когда они проходили мимо киоска.
- Что это? – спросил сенатор, увидев за стеклом зубы с дёснами.
- Жвачка. Жвачка в форме челюстей.
Факман наклонился. Ему и так было плохо, но, при виде этих ужасных жвачек в форме челюсти, его стошнило.
  - И что, ОНИ это жуют? – спросил Факман, как только ему немного полегчало.
  - Конечно. Дети – в восторге. А ещё, - добавил Швыркой, в жвачках есть ещё наклейки. Дети их кол-лек-ци-онируют. – Сказал Швыркой с горящими глазами. - Смотрите, я вам покажу. – И он вытащил из кармана наклейку.
Факмана чуть снова не стошнило, когда он увидел на маленькой цветной бумажке человеческий глаз и бритву, которая резала этот глаз. Да, он и не думал, что ребята из ЦРУ так потрудились по деградации русских. Да теперь, похоже, они и сами стремились к дерьму и радовались этому всему.
- Да, пожалуй. Я пойду в гостиницу. Вам меня не на-до про-во-жать. – И отправился быстрым шагом к себе.

Было раннее утро, и Факман ковырял свой обычный омлет, когда приоткрытая дверь в номер вдруг открылась.
- Мы едем на оборонные предприятия, - бодрым шагом ворвался в номер к Факману Швыркой, - с культурной программой. Раньше это было невозможно, но теперь глупые предрассудки отброшены, и вы сможете увидеть всё сами. Нам нечего скрывать от наших заокеанских друзей.
- Наконец-то, - подумал Факман, но сказал: - О, ес, ес. Эт-то очень здорово. – И, скрывая своё всё возрастающее нетерпение, спросил: и ког-гда же мы поедем?
- Да хоть сейчас, - откликнулся Швыркой.

На проходной завода их ждали. В русском кокошнике и расписном сарафане, держа в руках здоровый румяный каравай, их встретила здоровая толстая тётка и заголосила: - Хлеб-соль, хлеб-соль дорогим гостям! Возле неё стоял пузатый, в дорогом костюме от Версачи, директор (напомним, что это был перестроившийся директор, дабы не бросить тень на бьющихся над сознательно разваленными и разваливаемыми предприятиях). Рядом было человек двадцать одетых более-менее рабочих. А возле них ещё стояло человек тридцать рабочих, в потертой одежонке, робко и с надеждой посматривающие на каравай и глотающие слюнки.
Директор посмотрел на взгляд, который направил Факман на бедно одетую группу рабочих и сказал: - А, это неперестроившиеся. Вот, остались, ещё, делают по два танка в год. – И махнул на них пренебрежительно рукой. - А так мы перестроились. - И улыбнулся, и, вытащив из-за спины руку, подал матрёшку и балалайку Факману. – Вот, изготовляем сувениры. А там, где делали боеголовки, мы производим ещё кое-что. – И загадочно улыбнулся. – Моей жене нравится.
  - Что же? – с  нетерпением воскликнул Факман. – Неужто новое оружие?
- Зачем? – улыбнулся директор. – Но, впрочем, сами узнаете.
  - За стол, - скомандовал он, и они отправились в директорский кабинет, где директор умудрился нагрузить не только Факмана (а от добрых советских времён в нём осталась удивительная способность напоить любого дорогого проверяющего гостя, даже самого закоренелого трезвенника), но даже герцогиню, да так, что она чуть не уронила своё пенсне в салат.
- Где это мы, - сказала она, и добавила – Ик, ик…
  - Да, кстати, - весело сказал директор, - Вы ведь ещё не были на экскурсии. Пойдёмте, а то, я гляжу, как бы кто прямо сейчас не уснул лицом в тарелке.
Герцогиня, пошатываясь и спотыкаясь, периодически поднося зонтик к носу и занюхивая им, наверное, представляя его в виде закуски (что поделаешь, дама накушалась и уже ни черта не соображала), поплелась вслед за пыхтящим Факманом и особенно оживлённым директором, чувствовавшим себя лучше всех, вместе взятых. Директор размахивал руками и, бешено жестикулируя, всё норовил на фоне облезших пустых цехов, где некогда трудилось несколько тысяч человек, рассказать о великой пользе перестройки, которую так и не поняли эти глупые рабочие. – Да, конечно, мы сократили две тысячи рабочих. – Объяснял он. – А зачем нам нужно столько рабочих? Компактный рабочий коллектив лучше чрезмерно раздутого штата. – Да, - повеселел Факман, - это здорово. Ведь друзья не должны готовить столько оружия. – Вот именно, - подтвердил он. – Да вот и кстати. Сейчас-то вы кое-что и увидите. – И они вошли в очередной цех.
Здесь трудилось человек десять. Одна из женщин аккуратно брала пальчиками какую-то колбаску и чем-то это набивала.
- Что это? – удивился Факман. – Колбасный цех?
- Нет. – Усмехнулся директор. – Лучше. Вот, наш рекламный буклетик. – И передал Факману глянцевую цветную бумажку.
  - Так, - начал читать с помощью директора вслух Факман, - Фаллоимитаторы и вибромассажёры многоскоростные «Реалистик» (латекс). Вагина из сверхпрочного материала с возбуждающим запахом, насадка-удлинитель полового члена в виде цитруса с запахом свежего лимона. – Что это? – в раздражении отбросил в сторону бумажку Факман.
  - Наш рекламный проспект. А вам, случаем, ничего не нужно? - И директор хитро улыбнулся.
  - И что здесь было раньше? – Факман навострил уши.
  - Боеголовки. Мы делали боеголовки. А теперь, на этом сверхточном оборудовании, мы изготавливаем нашу секс-продукцию. – И добавил, блестя глазами. – Пользуется спросом. Бешеным. Сдаём в секс-шопы. Есть даже специальная продукция для извращенцев. – И тут директор с изумлением увидел, как в дупель пьяная герцогиня держа в руках, рассматривала искусственный фаллос, пыталась неоднократно закусить им, но, после безуспешных попыток, оставила их. Тогда, заглянув себе под юбку, очевидно, нашла место для применения, и попыталась засунуть его туда.
  - О! – Восторженно замахал руками директор. – Смотрите-ка, сенатор, а герцогиня-то совсем хороша! И обратился к рабочим: - Эй, ребята, грузите герцогиню на диван. Пусть отсыпается. А мы, - директор обратился к Факману, - пройдём и продолжим отмечать нашу встречу. У нас, - восхищённо говорил директор, - теперь вон какое производство. Наш цех по производству фаллосов и вагин даже приезжали снимать с Центрального Телевидения. Вон, открыли новые рабочие места. – И добавил: - Десять мест. Рабочих мест. Цех стерильно чистый, исключительная технология. Итальянская технология. Все клиенты – в восторге.

А чем же занимается наш заботящийся днём и ночью о России и о россиянах, понимашь (хотя, впрочем, чего это мы? ведь слово «понимашь» - не любимое слово нынешнего преемника), г-н Плутанин? А вот и он! Он катается на лыжах! В красной шапке лидера и в спортивном костюме с надписью «демократический лидер России В.В. Плуталин» (надпись, чтобы американцы, китайцы и все остальные друзья России не перепутали его, а точно знали, что это – свой, то есть ихний), он съезжает с горы на горных лыжах (а на каких же ещё, просите вы? А не скажите! Вон, г-н ЕБН мог съехать на чём угодно! на санках, на дощечке, да даже на Клиторе! На друге Клиторе! А вы что подумали?!). Да так вот. На чём это мы остановились? Г-н Плуталин (впрочем, в дальнейшем, для удобства обозначения, мы будем называть его «преемник») съезжает на горных лыжах. Следом за ним съезжает его гость, итальянский премьер, Мафиаскони.
  - У нас есть много общего, - говорит Плуталин, - В культуре, образе жизни, в богатых традициях.
- Да-да, - подтверждает Мафиаскони, - у нас много общего.
  - Наш бизнес и наши деловые круги очень заинтересованы в сотрудничестве с вашим бизнесом (Преемник).
- И наши деловые круги – тоже (улыбается) (Мафиаскони).
  - Да, я что-то не успеваю за вами, - говорит Мафиаскони, аккуратно съезжая вслед за Плуталиным.
  - Да, за нашими демократическими преобразованиями теперь даже и вам не угнаться. Даже, несмотря на ваши богатые традиции (улыбается) (Преемник).

И вот теперь г-н Плуталин, изрядно поднаторев в изучении иностранных языков, едет к своему другу Бушу. Напомним, что г-н Ельцын по наследству передал г-ну Плуталину всех своих друзей (только теперь в Америке всем заправляет не Клитор, а г-н Буш, да и в Поднебесной тоже сменился лидер). И вот теперь г-н Плуталин едет к Бушу.
Плуталин сходит с трапа.
- Френд, френд, - Буш обнимает Плуталина.
  - Я тоже рад вас видеть, г-н Буш (Преемник, чёрт подери, совсем позабыл; мы ведь договорились в дальнейшем называть его Преемником).
- Как поживает Конни? (Если вы не смотрите ТВ, напомню, что это – собачка Преемника) (Буш).
  - О! Замечательно! Кстати, - Преемник наклоняется над ухом  и тихо шепчет ему, чтобы другие не услышали: - А почему у вас такая странная фамилия? Ведь, если я не ошибаюсь, ваша фамилия переводится с английского, как Лобковые Волосы?
  - Это – старая техасская история наших предков (Лобок; в дальнейшем для удобства обозначения мы будем называть его Лобок).
- Расскажете? (Преемник)
- Разумеется (Лобок). Ну, ко мне – на ранчо.

Преемник (на одной лошади, в ковбойской шляпе), Лобок (на другой лошади, тоже в ковбойской шляпе) скачут по прерии (прерия – для совсем неграмотных – это такая их степь; ну, пампасы, джунгли, в общем всякая такая фигня).
  - Ну так вот (Лобок). Мой прапрапрадедушка был известным техасским ковбоем.
  - Ковбой – это коровий мальчик, значит (Преемник).
  - Ковбой – это ковбой (Лобок, твёрдо, убеждённо). И он практиковал также парикмахером. А надо сказать, парикмахеры в тех краях были тогда редкость. И он всех стриг. И вот однажды к нему пришла одна поселянка и говорит: а подстриги-ка ты мне лобок (ну, объяснять, что это такое, и где он находится, этот самый лобок, не будем: сейчас, в наше демократическое время, даже пятилетний вам всё расскажет и объяснит, причём со знанием дела). Ну, он очень удивился вначале. Но всё-таки подстриг. Да так подстриг, что с тех пор к нему стали заходить все – девушки, женщины, даже старухи. Ну, чтобы он им состригал. И пошла за ним слава по всей округе. И закрепилось за ним прозвище: Лобок. Вот так и пошла наша фамилия. Знаменитая техасская фамилия Лобок.

А на следующее утро состоялся национальный день Америки – день барсука (ну, или сурка – какая, вообщем, разница). И все собрались возле Капитолия. И, разумеется, прибыл на праздник и г-н Плуталин, тьфу, то есть, Преемник, опять оговорились.
Однако опишем церемонию. В золотой клетке, с эмблемой золотого тельца на дверце, сидел барсук. В только что очищенную клетку он успел уже нагадить, сволочь, но, тем не менее, гвардеец в традиционной форме времён войны за Независимость, держал его стойко, несмотря на удушающие запахи. Рядом с барсуком на ветру развевались полосатые флаги. А на лужайке стояли сенаторы и особо допущенные сознательные граждане в нижнем белье из цвета национального флага: в звёздно-полосатых трусах, в звёздно-полосатых майках, в звёздно-полосатых кепках и даже в звёздно-полосатых носках, засунутых в звёздно-полосатые башмаки.
И вот вместе с Плуталиным, тьфу ты, то есть Преемником, через строй сенаторов и граждан, вышагивает Лобок. Они держатся под руку. И вот г-н Лобок заступает на трибуну. – В этот памятный день, - говорит он, - мы отмечаем день Барсука. И в этот памятный день каждый американец поднимает тост за здоровье этого замечательного животного. Аллилуйя! – воскликнул Лобок, и тут же на лужайку выскочили негритянки, и, взирая снизу вверх, с восхищением на животное, запели: - Аллилуйя! Аллилуйя! – и задёргались в такт песне, и застучали колотушками в руках и прочей музыкальной подручной хернёй.
Богобоязненных негритянок сменил оркестр, и тут все поднялись и запели гимн. С первыми тактами гимна, почувствовав нечто родное, поднялся г-н Плуталин, Преемник, стоявший как раз напротив американского флага, и запел первым: - О! Амэрика! Я – твой сын, Амэрика! Вслед за Плуталиным, Преемником, поднялись все остальные и затянули национальный гимн Америки, и все были сыновьями Америки, и все блюли интересы Америки. Аллилуйя.

Оставим г-на Плуталина и г-на Лобка, отмечающими национальные праздники Америки и вернёмся к нашим старым знакомым, г-ну Факману, и эрцгерцогине Триппербух, путешествующих по России демократической.
Итак, проснувшись утром и почистив зубы, г-н Факман неожиданно обнаружил в своей ежеутренней почте наряду с газетами «Вашингтон Пост» и «Вашингтон Таймс», конверт. Вскрыв его, г-н Факман с изумлением обнаружил, что он является обладателем выигранного им в лотерее «Шевроле-блейзер». Только, прочёл он, нужно выслать по указанному адресу триста рублей на почтовые расходы. – Как? – удивлялся Факман. – Ведь я же не играл ни в какие лотереи! Так, стоя, с разинутым от удивления ртом, он увидел, как герцогиня, проходившая мимо, держала тоже конверт.
- Что у вас? – воскликнул Факман.
  - О! – Сказала герцогиня и в радостном смущении потупила взор. – Я выиграла машину!
- Не может быть! – Вскричал Факман. – Это я выиграл машину.
- И я тоже, – улыбнулась Триппербух.
  - Что это? – воскликнул Факман, треся в руках обеими конвертами, когда мимо проходил метрдотель.
  - А! Не обращайте внимания! – махнул рукой служащий, лишь мельком взглянув на протянутые бумажки. – Жулики.
- Как? – удивился Факман
- Как? – выпучила глаза герцогиня.
  - Высылают конверты, собирают с каждого по триста рублей, а если наберётся хотя бы несколько тысяч человек, приславших эти рублики, то, согласитесь, это уже деньги. И – смываются.
- Неужто их за это не сажают за решётку? – удивился Факман.
- Неужто их не накажут? – выпучила глаза герцогиня.
- Ну что вы, - заверил их метрдотель, - это – бизнес.
- Это ше – мошенничество! – Возопил Факман.
- Мошенничество! – Выпучила глаза герцогиня.
  - Ну, это у вас – мошенничество, - спокойно, умиротворённо, отвечал метрдотель, - а у нас – бизнес. Обычный бизнес.


Тем временем в Америке… а тем временем надо было случиться в Америке этому, ну, как его… ну, вообщем, когда собираются семь дядек (или сколько их там?) и решают, как всем остальным жить. Во! вспомнил! Саммит. Слово-то какое! Ну, конечно, и наш тут тоже! Как же без него! Хотя, по большому счёту, давно уже за всех всё решал Лобок (ну а до него – Клитор – короче, преемственность). Ну, другие тоже там чего-то вставляли: ну, например, мы не против (а кто их спрашивает: против они или нет?), но что мы от этого будем иметь? (Следует добавить, а то, не дай бог, нас ещё обвинят в необъективности и в прочей фигне! да, да, было несколько раз, возражали, надували губки, были категорически несогласны, даже бурчали немного против). Ну а наши, ещё со времён Горбатого и Ельцына, не только не возражали, но и ничего не спрашивали, наоборот – мы ещё чего-нибудь вам дадим от нас. Ну а они похлопают по плечу и скажут: гуд бой, а пока подождите в предбаннике, пока мы порешаем всё за вас. Вот такая вот котовасия (а котовасия – это слово такое нашенское, которое означает: кот, да Вася; хотя к чему это я? да так, лирическое отступление в историю наших слов).
И вот прибывают самолёты: с японским премьером Кому в Зубы, немецким канцлером Грёбером, с английским премьером Тоней Блеером, ну, и остальные важные лица (кого-то всё-таки забыл перечислить, чёрт подери!). И все улыбаются, и жмут друг другу руки, и всё норовят друг друга объегорить, засранцы! Ну а наши-то, с давних-давних пор, ещё со времён Горбатого, улыбаются, да и отдают всем всё, и продают-предают всем всё. Ну, такая вот идиотически-предательская черта всех наших демократических руководителей. Как говорится, это – наследственное. В наследственность вместе с геном Горбатого передаётся. Демократизьм русский! Что поделаешь, понимашь!

Впрочем, немного отвлечёмся и перенесёмся в Россию. Ведь там происходит великое событие – Съезд СеПСиса (может переводиться, как Союз Педерастических Сил, или как Союз Предательских Сил). А это – такое событие для России! Вот они, повылезли все из своих гнилостных нор и пещер, тараканы и клопы, жабы и хамелеоны! Нет, нет таких эпитетов, чтобы описать это достопамятное событие! Чтобы описать их, нужно углубиться в классику жанра! Смотрим Большую Советскую Энциклопедию, а именно статьи: «пресмыкающиеся», «земноводные», «насекомые» и прочие гады. Вот они, все, ограбившие и расчленившие Россию, теоретики и практики этого чудовищного негодяйства!
Со стороны может показаться, что вы попали в Сумашедший Дом. Вот сумасшедшая Новохатская, вот сумасшедший Гейдар, вот сумасшедший Гриша Еблинский. Наденьте на них дурдомовские пижамы, и не отличите от больных! А можно ещё не брать билета на концерт юмористов! Всё равно ничего более смешного вы не увидите! Куда там Гальцев! Послушайте Гейдала! Куда там Клара Новикова! Послушайте Новохатскую! А вот и новый персонаж – Михаил Суповский! Ну, натуральный таракан! Рыжие усы, хитрющий взгляд, как бы кого объегорить! Слушайте, внимайте! А вот и ВИП-персона! Рыжий Наебайс собственной персоной! Ещё государственный служащий! Сумевший сохранить свои посты и при Ельцыне и при Преемнике! Свойства языка! который знает, где, и как, и в нужном месте лизнуть! Это – опасный больной! Этот-то, хоть и больной, а норовит всех обмануть, что здоровый! И удаётся же!
И – главное! Два Сумасшедших Дома – «Морковка» и «СеПСис» всё хотят несколько лет подряд объединиться! Это у них такая мания – объединяться. А чтобы никто не заподозрил, что это всё – больные, новых членов и лидеров сюда притащили. Они, если даже и не больные, всё равно заболеют – окружение такое. А инфекция – заразная. Впрочем, к новичкам я не приглядывался: может, тут нужен опытный психиатр. Старые-то больные уже всем известны, как сумасшедшие. А эти – новички. Тут специалист нужен. Опытный. По виду болезни «демократикус педерастикус». Чтобы осмотрел, вынес свой вердикт. Может, лекарство, какое прописал. Может, им камерная обстановка нужна. Ну, чтоб никто не мешал. А может, стоит сменить зловредное окружение и поехать ближе к народу, посмотреть на внедрение демократических идей в действительность. Говорят, иногда соприкосновение с действительностью вылечивает больных  от навязчивых идей. Ну, если больной не совсем запущенный.
И говорят они, как настоящие сумасшедшие: шепчут, бормочут, чмокуют, издают такие нечленораздельные звуки, что любой юморист позавидует. Позавидует, а не сможет! Это – природное!
Думали, что они сделали своё дело и пропали? Ан нет! Осеннее обострение! Вышли из спячки и вновь разбрызгивают свои заразные бациллы. Да! Забыл! забыл про Борю! Борю Дойчляндова! Про мальчика из хорошей еврейской семьи. Вот родители хорошие, замечательные, а сынок больной уродился. Больной, на всю голову. А Ельцын-то видит больных на всю голову, и вот приглашает их поуправлять. Ну, страсть такая была у Ельцина к больным. Как увидит больного, так и зовёт его поуправлять. Ты, говорит, больной на всю голову, так займись, говорит, демократией. Он и сам был больным. Алкоголизьмом, отяжелённым демократическим ревматизьмом на оба полушария коры головного мозга. Вот и любил таких же. Всё хотел Борю наследником сделать. Да обошли Борю другие больные. Ну что там Боря! Боря – больной явный. А там – больные, как здоровые! И даже не определишь сразу, что больной. А поживёшь с ним подольше – и точно - натуральный больной! Люди-то сразу не понимают! А потом поживут-поживут, да и скажут: Батюшки-светы, да ведь больной он! Вот едут к деду Кузьме и говорят: - А надо нам, говорит, дед Кузьма в ВТО вступать! А дед Кузьма: - А что это такое-то ВТО? – А ему говорят, а это Всемирная Торговая Организация. Он говорит: - Ишь ты! А зачем нам всемирная торговая организация? А ему говорят: - Будешь ты свои лапти продавать на мировом рынке! А он и говорит: - Ой, что-то сумневаюсь я, что нужны кому наши российские лапти на мировом рынке (ну, не дурак дед Кузьма, смекает, что к чему). - А что, говорит, дед Кузьма, как горючка и хлеб, и т.д. будет стоить? А они ему: - Ну, как на мировом рынке. А он: - Это что, дороже, значит? Нет, говорит дед Кузьма, и смотрит на этого главного и думает, а не больной ли он? А не больного ли мы снова выбрали на нашу голову? И сидят бабули и дедули на заваленке и лузгают семечки, и охают меж собой: - Опять больного выбрали! То демократией нас подманули! А зачем нам эта демократия была нужна! Как что хотели, говорили на заваленке, так и сейчас тоже – самое. Только вон жить хуже стали, да развалили всё сволочи, да поворовали.

Эх, господа, господа, смотрю я на всё это, и печаль-тоска меня одолевает. Фантасмагория кругом! Полоумные, сумасшедшие, негодяи и предатели всё несут нас куда-то уже на полуразвалившейся телеге, которая когда-то была прекрасным экипажем, пусть где-то, может и немного и не смазанным, но красивым, мощным, великолепным, где каждому было своё уютное местечко, и которая гордо называлась СССР, и несут они нас к пропасти. И одни брызгают слюной и вопят о демократии, другие прикорнули где-то в полудрёме, третьи всё норовят ещё чего-то отхватить с полуободранной телеги, и так уже донельзя ободранной их предшественниками. И все сплошь те, кто у вожжей, какие-то сумасшедшие! И – главное! Нормальных-то всё к вожжам не подпускают. А сплошь один ненормальный по наследству передаёт вожжи другому ненормальному! А там, в телеге, чем дальше, тем хлеще! Один вон колется, другой водку хлещет, третий обжуливает всех подряд, да ещё осталось там несколько, те вон ещё копаются, чего-то делают, ну им эти, сумасшедшие, у вожжей, чего-то подкинут, и давай дальше хлестать лошадей.
Да ещё! Раньше, вон, все были товарищи, а теперь – господа. И теперь нужно писать на подъездах: «Господа! Убедительная просьба не гадить в подъезде!». И вот сидит такой господин и посылает всех на… Господа!
И – чем дальше – тем больше! Телега вся дребезжит: шутка ли – лет двадцать в ремонте не была, всё на последних силах работает: вот-вот начнёт по ходу движения разваливаться, и не известно ещё, до пропасти ли доедет, или раньше развалится, а эти, господа-то новые, все в золоте, да в драгоценных каменьях сидят, да чемоданы все забиты всем тем, что успели с телеги стащить, когда она ещё экипажем была! И чего им, что телега развалится! Вон, рядом экипаж несётся заграничный – туда пересядут! И всё сумасшедшим пытаются нашептывать, что ещё можно с телеги стащить – прихватизировать, значит, по-новому! Вон, видят ещё обшивка на сиденье осталась хорошая: эй, кучер! Нужно приватизировать обшивку, чтобы её эффективнее использовать! А пассажирам кричат: будете теперь платить все 100% за то, что сидите на нашей обшивке! Ну, а на тот случай, что столкнётся вдруг телега с другим экипажем, уже и не рассчитывают: куда уж об этом думать! Раньше вон, когда ещё экипажем была телега, всё рассчитывали: а вдруг столкнёмся, что делать будем? Готовились к этому, рессоры подтягивали, всё новые механизмы придумывали! Сейчас – нет! Все – друзья! А столкнётся – так никто костей не соберёт: тут и без столкновений как бы не рассыпаться по винтикам!
А народ всё дичает, тупеет, звереет, кто от тоски, кто от безысходности, кто от примера пагубного: им, сволочам, можно, а мне – почему – нет?
А на соседних экипажах всё наши бывшие возничие катаются: лучшие гости они там: всё сделали для того, чтобы ИХ, заграничные, экипажи были лучшие. И смотрят они, и улыбаются своими лощёными физиономиями и машут оттуда руками: демократия кругом, даже в вашей разваливающейся телеге! А народ в телеге звереет с тоски, мрёт с каждым днём всё больше и больше, да деградирует.

И вот Факман (да, забыл предупредить: мы вернулись снова к нашим старым знакомым) сидит в нумере с эрцгерцогиней и щёлкает каналы на ТВ. Герцогиня сидит, выпучив свои окуляры, и смотрит, как беснуются на экране поп-кумиры. – А это кто, - вдруг спрашивает Факман у переводчика. – Рома Животное, - отвечает переводчик. – Как? Как? – Животное. – Странно. – Группа «Животные». А это – Рома Животное. – Странно. Странно. У нас животных показывают по каналу животных, а не по музыкальному каналу. У нас, -качает головой Факман, - звери не поют. Какая у вас всё-таки музыкальная страна. У вас даже звери поют. Хотя, размышляет Факман, у нас негритосы тоже так выделываются. – Но, - говорит переводчик, - у нас тоже канал с животными есть. Хотите посмотреть? – Нет, нет, - качает головой Факман, - всё-таки эти поющие звери интереснее, чем обыкновенные макаки и гориллы. Всё-таки поющий Рома Животное – это полюбопытнее, чем обезьяна. Пусть даже научившаяся курить, пить, издавать истошные крики, и вертеть задницей перед камерой.

А ещё мне приснился сон, и снится мне во сне, что лежу я на полу, кругом крошки, кожурки, грязь, а по мне насекомые ползают и о демократии рассуждают. И вижу я, как один рыжий таракан говорит: а давайте каждую вену его приватизируем, так, говорит, будет вам, клопам, удобнее с него кровь сосать. А клопы кричат: ну, если нам так больше крови его перепадёт, мы не против. А рыжий-то таракан кричит паукам: смотрите, паутиной его лучше скручивайте, а не то он встанет, да подавит нас всех. Ну, я тут попытался пошевелиться, чтобы привстать. И насекомые тут все переполошились, да закричали: демократия в опасности! демократия в опасности! А мне так встать хочется, да помыться, а то обгадили меня эти все насекомые! А они всё кричат: братва! сейчас он весь наш бизнес порушит! И облепили меня все эти гады, и в глаза заглядывают, и в ноздри лезут, и в рот свои грязные лапки суют. И поделили меня все на зоны вши, гниды и клопы, и поприватизировали всё, и кровь сосут, и под кожу лезут, и мочи нет всё это терпеть! И кричу я: да слезете вы с меня все! А они кричат: только попробуй встать, мы тут мигом мировое сообщество подключим! И вижу я, как из всех щелей вылезли пауки, да крысы, да сколопендры всякие, и хищно в мою сторону поглядывают! А они: что, демократия не нравится? Привык в тоталитаризме жить? А я и говорю:  к чистоте я привык, а не к грязи. Ничего, говорят, и к демократии привыкнешь. Конечно, говорю, если раньше от чесотки, да грязи не помру, да кровь с меня всю не высосут. А они: все так живут. Ну, я говорю: ну, допустим, такого безобразия нигде нет. Да и я – не всякий. Не привык я, чтобы гады всякие на мне хозяйничали. И вот снится мне, что так лежу я двадцать лет, немытый, и насекомые на мне размножились, и кажется мне, что уже пролежни на мне появились, и запах уже чудится разложения. И кричу я: да дайте же мне встать! А то ведь сгнию заживо, чёрт подери! А они: демократические процессы развиваются. И всё идёт в нужном направлении. А я: в каком, чёрт подери, нужном, когда я гнию. А они: это тебе всё кажется. Лежи и не дёргайся! Как же кажется, когда запах! А они принюхались и говорят: нормальный запах. Конечно, им-то – нормальный: они в другом климате и жить-то не могут! Им, вшам, да клопам, такое и нужно!
Проснулся я, весь в поту. Думаю, и приснится же!


Да, кстати! А вот и он, г-н Плуталин, гарант русской демократии (к сожалению, не можем сказать – отец русской демократии – два отца русской демократии – г-да Горбатый и Ельцын – на заслуженном (подчёркиваю – заслуженном!!!) отдыхе)! Встречается с послом из африканской страны Мудандии.
- У нас много общего, - говорит Преемник.
  - Да-да, демократические преобразования, - подтвердил чернокожий посол и вытащил из кармана сушёный палец (деликатес туземцев) и начал его жевать. – Будете? – любезно предложил африканец свою деликатесную еду Плуталину.
- Нет-нет. - Поспешно отказался Преемник.
  - Раньше, - начал своё повествование туземец, - когда нам помогали коммунисты, и у нас был советский режим, нам запрещали есть людей. Говорили, что это – плохо и негуманно. Но теперь у нас демократия, и никто не может мешать нам! И теперь, - улыбнулся туземец, - мы вновь вернулись к нашим исконным корням и традициям. Ведь вы тоже вернулись к своим исконным традициям? – поинтересовался африканец.
- Да.
  - Вот видите, - улыбнулся своей плотоядной улыбкой с гнилыми зубами, мудандец, - как у нас много общего! – и из его рта вышел омерзительный запах гниющего человеческого мяса.
- Ну, мы людей не едим, - улыбнулся Плуталин.
- Пока, - улыбнулся мудандец.

Да, кстати… Возможно, вам будет интересно узнать, а что делает сенатор Факман в России. Возможно, скажете вы, он занимается в России туризмом? И будете не правы. Он был с секретным заданием из центра. Из какого центра, спросите вы? Из Центрального Разведывательного Управления. Пока он присматривался к обстановке, он ни на минуту не забывал о секретном задании. После того, как он высморкается, его связник тоже должен был вытащить из кармана клетчатый носовой платок и громко высморкаться в него. Это было сигналом, что перед ним – агент. И тогда он должен был сказать фразу на русском языке, которую он не очень понимал: «А в России очень кусучие клопы». А его агент ответить: «Особенно осенью, когда у них обострение». После этого он должен был передать пакет с секретной информацией. Факман постоянно таскал с собой в кармане этот пакет, так как не знал где и когда увидит связника. Из соображений строгой секретности он не знал агента в лицо, не знал ни имени его, ни фамилии.
В этот день с Факманом произошло неприятное событие. Когда он был на улице, то его приспичило в туалет. Когда он отправлял свои естественные потребности (а именно – малую нужду) в кабинке, в соседней раздался трубный звук. Кто-то там явно сморкался. Факман, не успев даже застегнуть ширинку, поспешно выскочил из кабинки и дёрнул дверь соседней. Она на удивление оказалась незапертой. Связник, подумал Факман, конечно. Потому и дверь не запер. На унитазе сидел мужик. В руке его был клетчатый платок. Точно, точно связник, подумал Факман. – А в России ошэн кусучие клопи, - сказал Факман. – Ну, тебя-то они не кусают. Чё ты про них вдруг вспомнил? Ты-то, педрило, поди-кось, их и в глаза не видел. Да… - протянул мужик, увидев, что у Факмана расстёгнута ширинка. А ты и в натуре педрило! Ну, чё надо, извращенец американский, педофил, гомик, педераст, - заорал мужик. – Вы там все извращенцы! Пошёл … отсюда! – и метнул в успевшего увернуться и закрыть дверь Факмана, рулон туалетной бумаги. Да, подумал Факман, это не связник. Он нащупал в кармане секретный свёрток. Он был на месте. А откуда он узнал, что я – американец, вдруг молнией мелькнула в его мозгу неожиданная и тревожная мысль. Точно, это – сотрудник КГБ, или, как сейчас называется он сейчас? ФСБ? Неужто они до сих пор продолжают свою антидемократическую деятельность, и г-да Горбатый и Ельцын не запретили им эту старую мерзкую советскую практику подсматривать за иностранцами? Застегнув ширинку, он, немного помедлив, снова заглянул в кабинку к мужику. – А откуда, экскьюз ми, вы узнали, что я – американец? - сказал Факман. – Да ты на рожу посмотри свою! – услышал он в ответ. – У тебя же на роже написано, что ты – педерастический цэрэушник. Неужто из спецслужб, подумал Факман. Нет, не может быть, ведь сейчас не КГБ, поразмыслил сенатор и попытался этим успокоить свои тревожные мысли и предчувствия.

Ну да так вот, господа. Вернёмся, как говорят в России, к нашим баранам. А то вы, наверное, совсем позабыли. Да, кстати, вы, наверное, спросите, а что за бараны? Да так, пословица русская. А вы что подумали?

Итак, прибывает самолёт с американской делегацией. Его, разумеется, встречают все наши официальные лица. А прибывает ни кто иная, как Гондон Лайза Прайс. Это у них такой секретарь ихнего правительства. Ну, тут, конечно, и Плуталин, и все-все, и Еблинский, со своей партией «Морковкой» трётся (ну, сейчас там какое-то объединение произошло, ихних дерьмократических партий, короче «Хачапури», «Винегрет»). Ну, там встреча происходит, всякая такая фигня, а в это время… в это время…
В это время по туалетам носится г-н Факман и ищет связника. Ему перевели пароль, вот он и решил, что типа-связника с таким паролем нужно искать не иначе, как в туалетах: ну где же ещё можно найти типа, близко знакомого с клопами? Только тут Факману пришлось прерваться с поисками и поехать на всесоюзный казачий съезд. Он сопровождал эрцгерцогиню Триппербух, которая благосклонно приняла приглашение посетить верноподданнический съезд казачков и казачек. Ну, там по сцене на конях скачут казаки с шашками и в шароварах образца 1812 года. Триппербух благосклонно взирает и с умилением восклицает: - Ах, ну прямо как во времена моего покойного прапрадеда батюшки царя. И тут генерал Прошкин подскакивает и говорит: - Ах, как мы любим монархию и бывшего нашего батюшку царя Николая Второго! И как тогда всё чинно-благородно было! И дворяне, и всё такое! А она: - Жалую вас дворянством. Он, конечно, в восторге. И тут давай она самых верноподданных в дворянство жаловать, и все в восторге, и прочая мудандия. Вы что, думаете, сочиняю! Да что вы, господа хорошие! Сам, собственными глазками видел эту херомантию по телевизору. Тут бессильно перо обычного смертного. Тут г-н Зощенко и г-да Ильф и Петров отдыхают. Короче, казачки, казачки (ударение в разных местах), и всеобщая казакизация страны. Вот такой план власти. Всех пересадить на коней, обрядить в балахоны начала первой мировой, дать в руки шашки и послать охранять рубежи нашей Родины. Вот такой вот планчик. Как он вам? Это раньше был план по электрификации страны. Теперь план по кака…зикации, тьфу ты, то есть казакизации. План по чубайсизации уже позади. Хотя, чёрт его, рыжего, знает.

Тем временем Лобок отправляется с дружеским визитом в усиленно демократизируемый Ирак. Его сопровождают охранники, советники по культуре и прочей ерунде Ирака, и др. дипломатические и военные лица.
Но на выходе из машины прорвавшаяся сквозь кордон толпа обстреляла Лобка камнями и обувью. Советник по культуре и традициям Ирака, наклоняясь над ухом Лобка:
- Закидав Вас обувью и камнями, они тем самым выразили жесточайшее возмущение по отношению к Вам. Это, г-н Президент, по восточным традициям, жесточайшее оскорбление, нанесённое Вам.
Президент, наклонясь и почёсывая за ухом:
- Мне наплевать на оскорбление. Мне камень попал в ухо.
За этим оставим их и вернёмся к нашим, отечественным, пардон, баранам.

Факман, в бесполезных поисках связника теряя дни и недели, попадает на официальный приём Кремлёвской администрации по случаю приезда официальных лиц и глав государств по случаю 60-летия Победы в войне против Гитлеровской Германии (был такой постыдный факт в нашей истории, что уж скрывать, победил ужасный Советский Союз Гитлеровскую Германию).
На официальном приёме присутствовали все главы государств, кроме СШАшвили (президент Грузинский; ему стыдно было присутствовать при этой постыдной для мирового сообщества Победе; вот если бы отмечалось двухсотпятидесятитрёхлетие рождения символа Америки – Дня Барсука, или Сурка, да чёрт, впрочем, с ним, – он бы, конечно, прибыл со своим американским другом Баксосом). Главы государств были вместе с супругами. На приёме присутствовали: канцлер Грёбер с супругой, премьер Тоня Блеер с супругой, премьер Кому в Зубы с супругой, народу видимо-невидимо.

Кроме того, все советники нашего главы государства в количестве несколько десятков штук. И вот они все стоят в ряд, а Факману очень хочется высморкаться, ну, просто страсть как хочется. Но: неудобно. Как же – церемония! И вот он не вытерпевает и сморкается, чёрт подери. Вначале он не понял, что произошло, но тотчас же он увидел, как все советники Плуталина повытаскивали свои клетчатые носовые платки. - Где же связник?! Где же связник?! – в недоумении носится Факман по Георгиевскому залу. – Неужто все они?… Однако оставим его за этим неблагоприятным занятием. Пора и нам завязывать с нашей неблагодарной писаниной. Что-то в туалет приспичило.


Год 2005.