9 декабря

В семь, как я и просил, в комнату зашел отец. Я слышал, как он открыл дверь, сделал несколько шагов и остановился. Он всегда так: зайдет и, молча, смотрит на меня: мол, сам просил разбудить - вставай.
Не открывая глаз, я переворачиваюсь на живот, приподнимаюсь на локтях и бормочу сонным голосом: «Да-да-спасибо-пап-я-уже-вста-ю...».
Сегодня девятое декабря. Резко сбрасываю с себя одеяло и соскакиваю на пол. Папа уходит на работу. Без двадцати восемь. А вот и я готов. Пора выходить. Если выйду минут через десять-пятнадцать, в институт не опоздаю. Сегодня опять увижу девчат. Нет, сегодня не до девчат - не тот день. Не могу… не хочу… лучше их не видеть сегодня. Сегодня девятое декабря.
На улице темно и холодно. Под ногами снег. Ночной морозец ещё не отпустил - настоящая русская зима. Стою на автобусной остановке и смотрю через железную дорогу на свой дом. Рабочие что-то ремонтируют. Чудно! Сначала вижу, как один из них бьет молотом, и только потом до меня доносится звук удара. Как в кино, когда изображение и звук идут не синхронно. Или как во сне. Или я ещё сплю? Ловлю себя на предвкушении чего-то необычного. Чудно? Чудак! Ещё и «МИФИ-ческий человек» называется, дипломник, к тому же. В голове, наконец, просыпается капелька рациональности. Может быть, единственная оставшаяся. Воздух-то после ночи еще холодный, разреженный. Вот и прямая наглядная иллюстрация из курса школьной физики о разнице между скоростью звука и скоростью света! Необычного захотелось, ну-ну!
Пошел снег. Редкие, но крупные белые снежинки медленно опускаются из чёрного ниоткуда. Хорошо. Если бы только не болела голова. Да еще эти «замерзшие» и какие-то «тягучие» удары молотом по рельсам. Словно по голове бьют. Вот и автобус.
Трясусь в автобусе до конечной остановки. Теперь через переход. Вот и Институт прикладной математики. Пропуска нет. Звоню из проходной шефу. Жду. Голова уже не болит, а тупо ноет. Чужая голова. А я всё жду и жду.
Наконец, спускается шеф. Почему-то в пальто. Вообще, какой-то не такой. Похож на растерянного растрёпанного воробья. У него яв¬но что-то случилось. Но ведь он никогда не скажет. А я и не спрошу. Это его дело. Моё дело - передать ему перфокарты с исправленной программой. Всё равно неловко. Просто не знаю, как себя вести. Стою и молчу. Он тоже молчит. Постояли и разошлись. Как-то всё не так сегодня. Сегодня девятое декабря.
Иду обратно к переходу, захожу в метро. Так, «Калужская», а мне нужен «Водный стадион». Как лучше доехать? Вот и мозги потихонечку зашевелились. Уже лучше. Пересадка у меня на «Новокузнецкой». Сел - поехал. Если бы ещё голова не болела.
Делаю пересадку. Замоскворецкая линия. Зелёная. Своя. Сразу как-то становится легче, словно вернулся домой. Даже лица пассажиров на этой ветке кажутся знакомее и добрее. Конечно, это только кажется, но всё равно приятно. Ведь в основном именно с этой веткой связана почти вся моя, пусть ещё небольшая жизнь.
Здесь работает мой отец. Если выйти из метро... Уже следующая. Сколько раз я ездил сюда в театр Оперетты? Как я планировал в десятом классе сходить сюда... не один. Подбирал спектакль, строил планы, надеялся. Когда же всё это было?
Каждая станция будит свои воспоминания. Они обрушиваются из памяти лавиной и мель¬кают, как кинолента, которую прокручивают на большей, чем надо скорости. За те три минуты, что поезд идёт от станции к станции, воспоминания успевают сложиться в нечто целостное. Новая станция - новая серия. И сегодня все эти серии объединены одним. И это одно - Он.
«Белорусская». Сюда я ездил в школу. Ту школу, где я учился с первого класса, где мы оба учились. Здесь же жила, живет? - не знаю,- девушка, за которой мы оба… пытались ухаживать.
«Динамо». Кино, стадион, парк. Сколько времени здесь прошло? Все наше детство, наша жизнь? Ходили сюда просто гулять, кататься на велике, есть барбарис, смотреть, как играют в городки или бокс. Нет, для бокса было другое место – «Крылышки». Бокс надо было смотреть там, а не на «Динамо». А сюда Он ходил кататься на плотах, но уже без меня, с другими.
«Войковская». Здесь Он стал жить, когда родители получили новую квартиру. Кинолента воспоминаний почему-то замедляется, а мозги словно застывают. Сегодня девятое декабря. «Водный стадион». Вот я и приехал.
Куда теперь? Куда выходить? Куда идти? Я был здесь всего один раз. Да и то, тогда сюда ехали не на метро, а на «РАФике». А вдруг не найду? Найду! Должен найти!
Оказывается, я так и стою посередине вестибюля, а вечно спешащие москвичи пытаются ме¬ня обойти. Какая разница, куда выходить. Выйду наверх - сориентируюсь.
Мы ехали сюда из ЦИТО. Эх, надо было дома по карте посмотреть! Как мы ехали? Не по¬мню. Ничего не помню. Помню, справа от меня сидели три парня из моей, из нашей школы. Знакомые лица. Имён не вспомню, но тогда я их знал. Это были Его одноклассники, Его друзья. Говорили о Нем. Молчали. Нет, ну не помню я дороги! Помню только, что это должно быть слева от дороги.
А обратно? Говорить не было сил, и я тупо смотрел в окно. Точно, справа тянулся длинный зелёный забор, а у перекрёстка мы повернули налево и обогнули невесомое строение метро... Я осмотрелся вокруг и тупо уставился через дорогу. Там был точно такой же выход из метро. Который из них? Откуда же мы ехали? Что делать?
Откуда-то, из той же бездонной памяти, в голове стали всплывать строчки. Мозг стал лихорадочно цепляться за них, словно пытался спрятаться от решения неразрешимой задачи. Строчки всплывали одна за другой, путаясь и перемешивая порядок. Но это было неважно.

Жили мы на Беговой. Дом кирпичный, угловой.
Он на первом этаже, я - на три повыше...

Когда же я там был последний раз? Уже давно. Грустно. Нас выселили, а реконструкцию дома всё никак не закончат. Надстроили ещё два этажа, теперь их стало семь. А ведь он поначалу был трёхэтажным. И построили его году в двадцать восьмом. Какие там были подвалы! Железные двери, как в бомбоубежище, подземный выход в середину двора. Это, правда, уже позже сделали. Наверное, даже после войны. Говорят, во время войны на него или во двор упал самолет, но дом устоял. Надстроили четвёртый этаж. После войны были авиационные парады, так вроде бы где-то рядом опять упал самолет. А дом опять устоял и вырос до пяти этажей. А вот, ко¬гда стали рыть туннель под Ленинградским проспектом, вколачивать сваи, дом дал трещину. Так вот, пожалуйста, теперь будет семь этажей. Живучий дом! Теперь балконы и со двора будут. Повезёт же кому-то. Зато деревья почти все вырубили. Сколько их было? Семнадцать? Осталось два? А цветочная клумба почти посередине двора, полисадники под окнами...
Двор нашего детства. Не могу себе представить двор без Него. Он был одним из немногих моих друзей, кто жил не в коммуналке. У его бабушки была почти такая же квартира, как у нас, только вместо соседей родная тётя и два старших брата. Один - чемпион Москвы по боксу. Вот на него-то мы и ходили в «Крылья Советов», благо идти не далеко – здесь же, на Ленинградке.
Его родители жили в малогабаритной квартире за стадионом «Динамо». Опять «Динамо». По выходным они приезжали к нему или он уезжал к ним. Иногда он уезжал к ним на каникулы. Тогда двор пустел. Нет больше нашего дома, того, каким он был. Когда его достроят, заселят, он уже будет совсем другим, чужим. Нет больше нашего двора. Никогда его уже больше не будет. Нас тоже больше нет. Что там ещё было? Я так и писал тогда:

Мы это два Сергея. Я тёмный, а он- светлее.
Без него был двор пустой, а в любой игре - простой...

Да, без Него ни в футбол, ни в хоккей, ни в пионербол... А к кем же ещё было играть? Мы-то с ним почти ровесники, а остальные все - года на четыре младше. В любой игре мы на матках. Без Него даже весь двор против одного - забава. С ним - совсем другое дело. А когда ходили на стадион напротив дома играть в хоккей, не помню, чтобы нас хоть кто-нибудь обыгрывал, даже если они были старше. Странно: во дворе всегда играли друг против друга, а в школе, на стадионе - только вместе.

Он рос весёлым, озорным. Легко любому было с ним.
Со мной во всём соревновался и мне ни разу не сдавался.
В одном догнать меня не мог - был младше на один годок...

Во что мы только не играли во дворе! Футбол, хоккей, на велике погонять… Пока не умер дядя Сеня, слесарь, и стоял почти в самом центре двора, в противовес клумбе, теннисный стол, играли в пинг-понг. Уже позже, когда сами же этот стол и доломали, а починить было не кому, ходили в заводской клуб. Если там никого не было, играли друг с другом до дурноты, если был – против всех остальных. Наверное, это были самые захватывающие игры… Во что ещё? В пионербол – во дворе для волейбола, когда сами доросли, просто не было компании. В ножички, города и сёла… Зимой в хоккей. Строили снежные крепости, делили всю малышню пополам и устраивали снежковые баталии. Летом все разъезжались, кто куда. Ни у него, ни у меня, в смысле родителей, дачи не было.
Мы, как правило, на одну-две смены уезжали в пионерлагерь. Я - под Луховицы, от завода, где работали родители, а он каждое лето ездил на Чёрное море, но никогда этим не задавался. Всегда привозил оттуда персики и абрикосы. Даже когда уже в самом конце родители устроили ему поездку за границу, в ГДР, сам там купил и привёз себе небывалые игрушки и ботинки, и то не задавался.
Странно, мы никогда друг другу не завидо¬вали и друг на друга не обижались, выиграл ты или проиграл. Наверное, это и есть дружба?
Возраст? Чем сам меньше, тем больше кажется разница. Когда учишься в шестом, а он в четвёртом, разница по-детски кажется ещё очень большой. Когда заканчиваешь школу, а он – восьмой класс, то разница всё ещё большая, но смотришь на неё уже иначе. Двенадцать месяцев и двенадцать дней – сейчас я вообще не заметил бы разницы! Ведь Он того же года, что и большинство моих однокурсников. Он мог бы учиться в одной группе вместе со мной…
Вместе лепили из глины, строили из пластилина
Крепости, замки и корабли, которые плавать по лужам могли...
Я-то сам заразился этим у своего одноклассника, Сашки «Дьячи», а он - у меня. Из крохотных пластилиновых кирпичиков лепили целые крепости, по картинкам из учебников истории - замки. У нас были целые ар¬мии: графы, герцоги, даже дамы, рыцари, воины, как в «Чёрной стреле», «Айвенго», как на картинках из учебника пи истории средних веков… Свои страны, карты, летописи, законы… Мы сами придумывали наши правила и законы. В основном, мы с Сашкой придумывали, но Он их использовал лучше. Он и настоящие законы, законы жизни знал тоже лучше. Жизнь, реальная, а не выдуманная, проходила у него под самым окном, на первом этаже, перед его глазами. Смешно, тогда мне казалось, что со своего четвёртого этажа я вижу дальше и больше.

Одну девчонку любили. В драке всегда вместе были.

Любили? Сколько же нам тогда было? Мне лет четырнадцать или даже тринадцать, значит, ему на год меньше. А ведь мне и впрямь тогда казалось, что я влюбился. А может и влюбил¬ся. Как мальчишка. Это было чистое и светлое платоническое чувство. Может, это и была первая любовь, или влюблённость? Мила. Её бабушка жила в нашем дворе, а она с родителя¬ми где-то в Казахстане. Отец у неё был военным. Почему был, может и есть ещё! Служил в каком-то Семипалатинске. Ещё в раннем детстве она несколько раз приезжала к нам летом, а тут вдруг на старшие классы приехала совсем.
На сколько она младше меня? Они ведь одногодки. На девять месяцев. Но на четыре месяца старше Него. А по школе, по классам, она была младше на год, а Он - на два. Застенчивая, скромная девочка с тихим голосом. Я и перед ней в итоге оказался вино¬ват. Да, виноват. Знаю. Но что я теперь могу сделать?
Сядем рядом на лавочку - молчит, глаза грустные. «Чего молчишь?» - «Я не молчу, я думаю о прошлом». Может, это от неё я заразился постоянно оглядываться назад, в своё прошлое?
Или для Него это тоже было соревнование? Не знаю. Теперь не знаю – ничего уже не знаю. Но если и так, то я ему просто уступил, как в игре…
А в драке... Да разве это была драка? Так, детская возня. Что мы тогда делали? Просто ходи¬ли вокруг дома? Смотрели, кто что интересного выбросил или выронил из окна? Да, сейчас лучше не ходить. Теперь совсем другое выбрасывают. А что мы тогда находили? Отдельные дамские серёжки, рассыпанные бусы. Я нашел свои первые часы, правда, не под окном, а под лавочкой во дворе. А в тот раз? Выходим тогда из второго подъезда во двор со своими находками, а в дальнем конце, прямо напротив нашего подъезда, вечный дворовый хулиган сидит верхом на моем соседе с третьего этажа и дубасит его кулаками. Я крикнул: «Стаську бьют!» - и помчался к ним. С разбегу врезался в драчуна и повалил его. Стаська освободился и начал мне помогать удерживать на земле своего обидчика. Но что мы могли сделать с парнем, который тогда был года на четыре старше нас? Когда тот понял, что произошло, то всю свою злость обрушил уже на меня. Ещё бы – влез, куда не просили, помешал! Ох, и худо бы мне тогда пришлось, если бы не подоспел Он. Втроем мы просто уселись на руках и ногах драчуна, прижав его к земле, и держали так, пока не подошли взрослые…
А потом дом начали расселять под реконструкцию. Стаське с семьёй дали квартиру на севере Москвы, в Бибиреве, а мы получили отдельную двухкомнатную квартиру в Бирюлёве. И надо же было так оказаться, снова в одном подъезде с Его бабушкой и тетей, и снова одинаковые квартиры, друг над другом. Только теперь они на втором этаже, а мы на седьмом. После получения ордеров часть жильцов стала разъезжаться. Да и родители Его, наконец, тоже получили двухкомнатную квартиру на «Войковской». Так что на какое-то время мы расстались. Он уехал жить к ним, перешёл в другую школу. Мои родители специально тянули с переездом, чтобы дать мне спокойно доучиться в девятом классе. Он изредка в выходные наведывался в старый двор. Какова же была моя радость, когда я вдруг увидел его в школе. Он стал ездить сюда с «Войковской». Он вернулся! Но при этом, формально он оказался «новеньким».
Уже прозвенел звонок на урок, и мы с ним бросились было по классам. Его остановили трое или четверо. Я знал их. Двое когда-то были моими одноклассниками, но дважды остались на второй год. Теперь они чувствовали себя «королями» не только своих классов, но и всей школы. Компания у них была большая. Маленькие и злые, как саранча, они «обрабатывали» всех новичков и «непослушных», невзирая на возраст.
Мне как-то раньше довелось «познакомиться» с ни¬ми. По одному они многого не стоили, но их всегда было больше. Когда я столкнулся с дву¬мя из них, то об этом не подумал, но когда «обиженные» привели на помощь еще четверых, я струхнул. Не знаю, чем бы тогда все кончилось, если бы их заводила Кулёк не остановил своих. Я всегда был самым младшим в классе, но самым маленьким по росту стал только по¬сле того, как Кулёк остался на второй год. Нас обычно ставили с ним в пару на физре, позже я не¬сколько раз встречался с ним в пионерлагере и ни разу ему не уступал. Может, поэтому меня не трогали?

А в четырнадцать-пятнадцать он уже начал драться,
Драться зло и сурово, до крика пощады, до крови...

И вот, они остановили Его на лесенке. Я подошел и встал рядом м Ним. Пауза затянулась. Никто ничего не делал и не говорил. Звонок давно отзвенел, урок начался. «Ну что, давай разберёмся?»- обратился Кулёк к нему. «А что разбираться? Я тебе уже всё сказал. Но если хочешь, пошли». Они сделали несколько шагов вниз. Я тоже. Кулёк остановился и посмотрел на меня: «Ты же на урок опаздываешь, отличник. Это наше дело, личное. Мы сами разберёмся. Всё будет нормально. Иди». И я ушёл. Я побежал на урок. Я Его предал!
А после уроков Он сразу прибежал ко мне, не заходя к себе домой. Он весь был в возбуждении. Он рассказал, как они зашли в ближайший туалет, один сразу схватил его руки и пытался удержать их сзади. Другие, все вместе, начали его бить. Это была их обычная тактика. Больше всех усердствовал самый малень¬кий и щупленький со злыми волчьими глазами. Я понял, что Он говорит именно о том, из-за кого и мне в свое время пришлось столкнуться с этой же компашкой. Тот всё норовил попасть по лицу и как можно больнее. Только в этот раз «жертве» удалось вырваться, отбросив «малышей» в сторону. Он сказал, что счёты у Него с Кульком, лично, и драться он будет только с ним. Сказал так, что их оставили вдвоём.
Кулёк был старше Серёжи, но ниже ростом. Коренастый, прочно стоящий на земле, но при этом подвижный и быстрый, как ртуть – этакий малыш-крепыш. Рассказывая о своей драке, Серёжа восхищался тем, что маленький Кулёк всё пытался ударить его ногами, только при этом попадал в подста¬вленные руки или ноги. Больно, но терпимо. Он восхищался умением самого Кулька уходить от ударов, показывал, как тот, прикрыв голову руками, качался из стороны в сторону. «Я бил, бил, и почти всё впустую! Всё никак не мог попасть. Но один удар всё-таки прошёл! После этого он уже практически не отбивался, а только прикрывал голову руками и пытался увер¬нуться от ударов». Оба остановились, только когда сквозь пальцы Кулька на белый кафель полилась алая струйка крови. Драка закончилась.
Ему стали «по-джентельменски» предлагать самому выбрать следующего противника. Он отказался. И ушёл. Его никто не остановил. Он был победителем.
Он всё это время чувствовал себя победителем. Я был рад за Него, рад, что всё так вышло с Кульком, но не мог почему-то Его поздравить.
Это была его первая настоящая драка. Он удивлялся своим ощущениям, восторгался своей победой, делился ей со мной: «Ты знаешь, как, оказывается, приятно бить человека по лицу и чувствовать, что ты попал. У меня до сих пор руки чешутся». Он посмотрел тогда на свои руки, и я невольно тоже посмотрел на них. Не было видно ни ссадин, ни царапин - руки как руки. Я не понимал его. Я и теперь не понимаю.
Зато теперь я понимаю цену своему предательству. Ведь если бы не было той драки, то могло бы не быть и остальных. Но что теперь толку от моего «понимания»?
Это я с первого класса был вечно самым младшим и маленьким в классе, старался «не высовываться» и «жить дружно». А он с самого начала привык быть самым старшим, лидером. Он не мог иначе. Во дворе, я никогда не считал его младшим, а равным, хоть он и учился на два класса младше меня. Но разве в этом дело?

Влюбился в шестнадцатилетнюю, но ненадолго, «по-летнему»...

Или это было раньше? Или я путаю? Не думал, что смогу забыть хоть что-нибудь из того лета и… следующего. Я ведь уехал со школой после девятого класса под Зарайск, решив, что мне надо забыть Милу. Совсем. Навсегда. Я уступил её Ему. Отошёл в сторону. Это со мной она грустила и «молчала о прошлом», а с ним всегда была весела, всегда ему рада. Я и решил тогда, что ей лучше с ним, а мне надо уйти и поскорее её забыть. Болван! Идиот! Каким же ребёнком я тогда был! Так мы ведь и были то¬гда детьми. Сколько нам было тем летом? Мне пятнадцать? Да, пятнадцать. Надо же?! Ложусь спать и пе¬ред сном твержу себе: «Я её не люблю, я её не люблю, я её не люблю… Ей с моим другом лучше, ей лучше с ним…».
Но тем же летом я встретил другую. Она училась в параллельном классе. И я влюбился в неё. Как? Почему вдруг? Наверное, никто не знает, как это происходит. Весь девятый класс я бредил по ночам одной девчонкой, и вдруг – влюбился в другую. Это было для меня что-то совершенно новое. Раньше ничего подобного я не испытывал. Там, под Зарайском, она, то ли ради забавы, то ли в шутку… поцеловала меня. Я впервые почувство¬вал вкус девичьих губ. Я его до сих пор помню.
Когда я вернулся в Москву сам не свой, то на несколько дней пересёкся с Серёжей. Он вдруг попросил меня помочь познакомиться с новенькой из параллельного выпускного класса. Это была маленькая хрупкая черноволосая девочка с толстой косой и огромными глазищами. Это была ЕЁ подружка. Как же тут не помочь, да ещё другу? Я с радостью пообещал, хотя и сам-то был с ней едва знаком. Да кому мог не понравиться мой лучший друг? И чего откладывать? Вдруг она ещё никуда не уехала? Неужели терять половину лета? И я привез Его к девушке, кроме которой для меня тогда никакой другой не существовало. Мы потом даже ещё несколько раз встречались, пока она не уехала отдыхать. Ходили в Парк Горького, втроём ездили куда-то, как нам тогда казалось, далеко-далеко к её бабушке – что-то ей отвозили. Вместе с Серёжей провожали её на какой-то платформе, когда она всё-таки уехала.
Только почему-то вышло так, что, познакомившись с «моей» девушкой. Он уже больше не захотел ни с кем знакомиться. Первого сентября он снова пошёл в другую школу, у родителей на «Войковской», но девятого сентября он опять вернулся. У меня не было сомнений, из-за чего, или, скорее, из-за кого…
А меня ещё в самом начале сентября первый раз попросили… уйти. Но я вернулся. Не прогнали, приняли. Позже сказали, что нам лучше реже встречаться. Но как реже? Я и в школу-то летел, как на крыльях только для того, чтобы её увидеть. Мне это было нужно каждый день. Даже воскресенье, казалось мне бесконечно долгим. Наверное, с тех пор я и не люблю выходные. Мне нужно было чувствовать, что она рядом, просто поговорить с ней о чём угодно, хотя бы видеть её. Без неё я просто задыхался, как без воздуха. Только что-то пошло не так. Уже 27 сентября мне просто указали на дверь. В прямом смысле.
Я ещё пытался что-то выяснить, исправить, спасти. Я пытался поговорить с ней в школе, но там было неудобно. После уроков ходил к её дому. Наверх подняться и позвонить, постучать в её дверь я не мог, но внизу… Я всё-таки надеялся встретить её и объясниться без посторонних. Но её всегда провожала одна или две подруги. Я приходил ещё и ещё, но она всегда была не одна. Это была ещё одна дверь, живая, отделяющая её от меня. Я радовался хотя бы тому, что увидел её ещё раз. Я помнил, как она сказала, выпроводив меня из двери и уже почти закрыв её: «Не удивляйся, если я потом сама к тебе приду, но только не сейчас…»
Поджидая её во дворе, я несколько раз видел, как и Он после школы заходил к ней. Я не подходил к нему. Я просто перестал ходить в её двор и делать себе больно. Дверь была закрыта только для меня. Вроде бы, и Его потом тоже попросили на какое-то время не приходить. Только, судя по всему, Его это совсем не расстроило. Он, по-моему, вообще никогда не унывал. Уж, по крайней мере, никому этого не показывал.
Он был лучше. Подумаешь, младше – чуть младше. Он был проще. Он был веселее. Он был смелее. Он был лучше меня хотя бы уже потому, что так решила она. Передо мной навсегда её рукой была закрыта дверь, а с Ним она продолжала встречаться, и пока заканчивала школу, и уже после окончания, когда Он совсем перебрался к родителям и ушёл из нашей школы. Она ездила к нему домой. Она ходила с Ним в кафе. Почему? Да просто Он был интереснее и лучше. Её с Ним было лучше. Лучше и проще.
А Он? Что Он к ней испытывал? Кем она была для Него? Мы никогда с ним об этом не говорили. Просто я знал, что Он продолжал с ней встречаться. Иногда Он рассказывал или упоминал о ней, никогда не называя её по имени. Просто я, сам не знаю как, узнавал: это о ней, а это о другой девушке. У него появились свои девчата. – он сам рассказывал. Я их не знал. Но и тогда он продолжал встречаться с ней. Зачем? Не знаю. Да теперь это уже и не важно. Может, это тоже была первая в его жизни влюблённость или даже любовь? Может его тянуло к ней, как к старшей? Или я наговариваю на него? Из зависти? Из ревности?
В любом случае, солгал я тогда в стихах. Наверное, от боли солгал, от обиды. Он ведь так до конца и не забыл её. Он постоянно был в курсе того, где её найти, что у неё происходит. Он при встрече рассказывал о себе, а я по крупицам и намёкам собирал информацию о ней, пусть Он и не упоминал её имени. Именно от Него я первый раз услышал, что она собирается замуж. Я тогда даже опешил: как можно замуж, когда Он ещё школу не окончил? Лишь спустя мгновение, по той лёгкости, с какой Он это произнёс, я понял, что речь шла не о Нём самом. Эта ошарашившая меня новость просто вырвалась из него, легко и непринуждённо. Легко! Он тут же продолжил говорить о чём-то дальше, но я его не слышал. Легко! Мне с ним было легко. С ним всегда было легко. С ним всем легко. А было ли ему легко? Откуда мне знать…

Тогда же узнал он и жизни обман, вина, сигарет, поцелуев дурман.
У родителей стал жить, с новыми людьми дружить.
Мы с ним встречаться стали редко, говорить насмешливо и едко,
Но встречам были очень рады - в них для души была отрада...

Встречались мы последнее время, в основном, когда он приезжал в Бирюлёво. Правда, один раз, летом, и я у Него был. Приехал тогда днём. Послушали в большой комнате «24 карата». Я первый раз «живьём» видел и слышал эту пластинку «Дип Пёпл». Поболтали о музыке, о старой школе - время пролетело совсем незаметно. Потом Он начал собираться на встречу с деву¬шкой. Почему-то назвал её «гирлой». О самой девушке Он ничего не рассказал, на вопрос отмолчался. Сказал, что заодно и меня проводит, раз встречаются они в парке у местного кинотеатра рядом с метро. Мы зашли в его комнату, он начал прихорашиваться и собирать вещи в серую холщовую сумку. Потом открыл секретер, взял оттуда и бросил в сумку предмет, который я сразу узнал.
В своё время он был предметом моих мечтаний. Нашли мы его вместе в доме на Беговой, когда совершали наш традиционный обход. Я тогда открыл «шкафчик» с газовыми кранами, но ничего не увидел. Эти маленькие ниши были во всех подъездах, сразу за входной дверью, под лестницей, и почему-то всегда в темноте. Он запустил в него руку, пошарил и с радостью что-то оттуда вытащил. Когда мы вышли на свет, то не сразу поняли, что нашли. Это был розовый пластиковый прямоугольник, по всему периметру которого шла блестящая металлическая скоба. Её надо было сначала откинуть на сто восемьдесят градусов, а потом повернуть вокруг своей оси. Это был нож. Кто-то мне потом сказал, что это «скульпторский нож». Не знаю. С тех пор я хотел такой же. И купил-таки его гораздо позже в деревенском магазине на Волге, когда отдыхал там со студенческой компанией. Но это было гораздо позже. А тогда… Я удивился: «Ты же идёшь к девушке. Зачем нож?» - «У нас в парке нож никогда не помешает». Я больше не спрашивал, а он не объяснял.
Позже я узнал, зачем он носил нож. Он сам рассказал в один из очередных приездов в Бирюлёво, к бабушке.
- Видишь?
- Что?
- На мне новые джинсы.
- Они же не новые, потёртые, ношеные.
- Это брата. Он мне дал. Ты не понимаешь - это самый шик!
- Ну, не знаю. По мне лучше новые, в смысле новые.
- Ты просто не понимаешь.
- А что ты стал реже приезжать?
- У нас там компания подобралась. Мы теперь по выходным ходим в парк. Драться.
- Что? Драться? Из-за чего, зачем? С кем?
- Знаешь, это так здорово! - Его глаза загорелись как в тот раз, когда он рассказывал мне о драке с Кульком: Мы там все вместе - взрослые, крепкие мужики, молодые ребята, как я. Кто с дубинами, кто с ножами.
Для меня это был какой-то неведомый мир, какая-то другая жизнь. Я слушал это, как о полёте на Луну, зная, что в той его жизни места для меня нет. Мне даже казалось, что он не о себе говорил. Я слегка завидовал его смелости, когда он рассказывал о том, как ходил с девушкой в кафе, как отшил там местных прилипал. Я понял, что это была она. Он рассказывал, как организовал с ребятами из но¬вой школы ансамбль, что он в нём поёт. Поёт? Футбол, хоккей, велик, пластилин, но драться, петь? Я не мог в это поверить тогда. Иногда мне ка¬залось, что он немного «сочиняет». Как-то всё это не вязалось с тем парнем, с которым мы росли и дружили в одном дворе.
Когда я последний раз видел его в Бирюлёво, он снова показал на джинсы:
- Вот, мама новые купила.
- А где же те, что ты мне в прошлый раз показывал?
- А мне их ножом распороли, совсем, так что не зашить.
- А что же ты матери сказал?
- Сказал, что бежал за трамваем, зацепился и порвал.
- Поверила?
- Вот, новые купила. Только ты не проговорись.
- Ты что? Конечно нет. Да потом, я её и не вижу, практически.
Наши встречи становились всё реже, но оттого всё радостнее. Мы просто не успевали делиться своими новостями. Он, правда, иногда что-то не договаривал. Особенно, когда это касалось его девушек. Но это было его право. Зато он рассказал, как у его друзей отобрали мелочь и бутылку вина практически около его дома. А ребята, хоть и ходят по выходным в парк, ничего не смогли сделать, потому что угрожали им не ножом, а настоящим пистолетом. Это как-то не вязалось с моим представлением о жизни, о жизни в Москве. Тем более, на той же улице, что и Он, у нас жили знакомые художники. Мы бывали у них множество раз, оставались с ночёвкой, уходили домой пешком ночью. Я не раз гулял во дворе с их ребёнком. Я раньше ничего подобного не слышал. Неужели жизнь и вправду меняется, так меняется?

И вот, ему уже шестнадцать. За жизнь пора руками браться.
Уж позади девятый класс, а время редко сводит нас...

Как всё изменилось? Долго я буду так идти? Неужели я ошибся? Если бы я ошибся только в этом…
А снег всё падает, мокрый, липкий. Я, наверное, уже похож на ходячего снеговика. А усы, наверное, стали как у Деда Мороза - белые и обвислые. Ресницы тоже залепило снежинками, так что трудно смотреть. А я никуда и не смотрел. Даже под ноги. Чтобы смотреть в прошлое, глаза не нужны.
Возвращаюсь к метро: за забором оказалось что-то совсем другое. Неужели не найду? Я должен найти. Только надо спешить. Сегодня девятое декабря. Сегодня у Него день рождения. К нему придут. Обязательно придёт его мама. Я не могу её видеть. Я не хочу её видеть сегодня. Надо искать. Скорее. Но куда идти?
Иду направо, но ничего знакомого не могу вспомнить. Понимаю, что снова ошибся и возвращаюсь к метро.
Так, Метро. Справа высится «Дом Охотника». За ним вдоль серого бетонного забора стоят уборочные машины. Так, опять забор. И если... Если идти оттуда, то забор будет справа, а метро как раз слева. Вроде бы правильно. Только за забором виднеются какие-то дома. Ничего подобного не помню. Может быть дальше?
Поворачиваю в ту сторону и иду. И снег тоже идёт. Снегопад усиливается. Почти ничего не видно. Так и иду, опустив голову вниз и почти закрыв глаза. Лишь изредка поднимаю взгляд налево, на забор, надеясь увидеть жёлтые ворота. Должны быть ворота, а за ними не то жёлтая церковь, не то какое-то другое здание. Но их всё нет и нет. Сердце отчего-то замирает от волнения, а ноги начинают нести меня вперёд все быстрее.

И вот, настал субботний вечер последней в его жизни встречи.
В семье справляли торжество, а он с друзьями в парк ушёл.
Давно минул возврата час. Родители не сводят глаз
С двери и смотрят из окна. Часы идут: тик-так, тик-та…!
Звенит надрывно телефон. Скорей к нему. Должно быть он!
Но голос слышится чужой: «Сергей в ЦИТО. Едва живой»...
Восходит солнце над планетой. По-прежнему бушует лето.
А на душе тоска и вьюга. Дожди оплакивают друга.

Вьюга-вьюга. Когда же кончится этот мокрый снег? Вот, наконец, и ворота. Я пришёл, но не могу войти. Я останавливаюсь. Стыдно. Пришёл сюда первый раз. Лучший друг, называется! Я прохожу через калитку. Вместо голых заснеженных деревьев сочная зелёная листва. Под ногами вымытый шедшим всю ночь дождём асфальт. Впереди, метрах в ста от калитки, стоит гроб. Вокруг Его родственники, директриса и одноклассники из нашей школы, друзья из новой школы и я. Я вижу себя. Я там, среди людей, столпившихся вокруг Него. Я здесь, весь в снегу, совсем один. Но я же вижу лето, вижу людей и вижу Его!
Вся картина вдруг начинает медленно уплывать вниз и кружиться подо мной. Точнее, это я поднимаюсь над землёй и лечу над ней, то приближаясь, то отдаляясь. В горле образуется ком. Я хватаюсь за калитку, чтобы не упасть, и делаю первый шаг. Я приближаюсь к стоящей впереди группе людей и слышу, как под ногами хрустит снег. Ноги не слушаются, но я иду. Иду туда, где я стою. Наконец, я сливаюсь воедино с самим собой и стою вместе со всеми. Я стою и смотрю на него. Там, в морге при ЦИТО я не простился с ним или не смог проститься, поэтому перед всеми лежит закрытый гроб, а передо мной - Он. Вот Его подняли и понесли налево. И всё. Видение прерывается.
Вижу свежевырытую могилу, кучу земли, чувствую даже сейчас её запах. Прямо из этой кучи торчат два дерева, образуя латинскую букву «V». Виктория, победа, над чем? Чья? Вокруг люди в чёрном. Лиц уже не вижу. Слышу какие-то слова, но не могу разобрать. Слышу звон ударяющихся о крышку гроба монет и комьев земли. Вижу свежий холмик, лежащие на нём цветы. Море цветов, венки. Слышу, как хрустят их стебли, звенит лопата и протестующе кричит какая-то девушка в чёрной водолазке, когда могильщик перед уходом перерубает их пополам. Вижу широкую аллею. Это всё рядом. Но где?
Это должно быть где-то рядом. Или это теперь так кажется, словно издалека? Издалека прошлого? Прохожу между могилами, но не могу найти. Прохожу везде, где только не мешают ограды - нет. Ноги вязнут в глубоком рыхлом снегу. Чувствую, что промок, но не обращаю на это внимание. Нет. Опять нет! А я ведь даже не знаю, что ищу, как это должно выглядеть? Это должно быть где-то здесь. То ли от снега, то ли от ветра, то ли от бессилия из глаз полились слёзы. Ну где же? Прохожу дальше и начинаю протаптывать новые тропинки между могилами, обходя одну за другой. Нет. Нет и нет. Делаю ещё несколько попыток и понимаю, что так мне и дня не хватит, чтобы найти.
Что делать? Достаю сигарету, зажигалку. Руки трясутся от нервного озноба. Сигарета отсырела. Долго пытаюсь высечь искру, наконец, закуриваю. Ноги машинально несут меня прочь. Всё быстрее и быстрее. Будто мож¬но убежать прочь от собственного стыда, от своей памяти, от себя самого. Забыл! Я?! Я за¬был?! Такое забыл! Как это возможно? Но ведь должна где-то быть какая-то регистрация? Ведь можно где-то спросить! Невольно притормаживаю у ворот и оглядываюсь по сторонам. Но никого нет. Не вижу ни будки какой-нибудь, ни людей. Прочь! Прочь отсюда. Скорее!
Ветер подгоняет в спину. Или прогоняет? Вот я уже почти у метро. Ветер в спину, но глаза всё равно почти ничего не видят. Я едва не сталкиваюсь с двумя идущими навстречу женщинами. Делаю ещё несколько шагов и останавливаюсь. Мозг лихорадочно пытается ответить: «Да или нет»? Это она или не она? Это Его мама? Сколько я её не видел? С того лета. Уже больше четырёх лет. Она или не она? Или померещилось? Сегодня, здесь, с цветами. А она меня узнала? А если узнала? Стыд лишает последних сил. Ноги подкашиваются, но сами разворачиваются и медленно несут меня обратно.
Дурацкая погода! Опять снег в лицо. Смотреть можно только под ноги. Может, из-за этого они меня и не заметили, не узнали? Медленно поднимаю глаза. Они уже далеко. Или это только так кажется, оттого, что снег залепляет глаза? Нет, не узнала, иначе бы обернулись или сбавили шаг.
Иду за ними. Вдруг, словно испугавшись, что они могут оглянуться, перехожу на противоположную сторону. Так и иду, держа их в поле зрения. Пойду за ними и дождусь, пока они уйдут. А если не она? А если обознался? Если они не на кладбище? Если не к Нему? Но ноги не ждут никаких ответов, они идут. Я иду.
Они заходят на кладбище и исчезают за забором. Я ускоряю шаг, чтобы не потерять их из вида. Когда я подхожу к воротам, к калитке, они как раз поворачивают налево. Налево! Значит, я помнил правильно! Вдруг почему-то очень захотелось вернуться домой. Оказаться дома. Сразу. Раз - и дома. Но ноги продолжают идти.
Сколько раз ловил себя на том, что инертен. Знаю, что этого лучше не делать, но, если запла¬нировал, то всё равно делаю. Вопреки здравому смыслу, вопреки промелькнувшему в соб¬ственном мозгу просветлению. Сколько же раз это со мной было?
Всё повторяется? Почти как тогда, в десятом классе. Тоже была зима, но февраль. Меня тогда повесткой на утро вызвали в военкомат. Уже по дороге в школу я увидел у метро цветы. Как же я обрадовался! Ведь у неё день рождения! Я всё никак не мог спланировать и придумать причину, чтобы уйти с уроков и купить ей цветы, а тут такое удачное совпадение. Просто подарок судьбы! Я выгреб из карманов всю мелочь, что сэкономил на ежедневных тридцати копейках на обед, и с радостью купил цветы. Только после этого я вспомнил, что без малого пять месяцев назад мы расстались. Обречённо я подошёл к её дому, поднялся на третий этаж и упёрся глазами в закрытую дверь. За ней меня больше не ждали. Туда мне больше нельзя. За одно мгновение я вспомнил всё – от встречи, первого прихода в этот дом, до закрытой двери. Я представил, как смешно должен был выглядеть с портфелем и цветами перед этой дверью. Взгляд опустился вниз. Поднимая глаза, я посмотрел на часы. Что делать? Ждать окончания уроков? На часах половина первого. Это же обеденный перерыв. Её мама, должно быть, дома. Я положил гвоздики перед дверью, на чистый половик. Только сейчас в голове искрой мелькнула ассоциация, что дверь выглядела, как надгробие. Как будто я принёс цветы на могилу… своей любви. Я невольно тряхнул головой. Сейчас тряхнул. Тряхнул и подумал, что я без цветов. Сейчас без цветов, а они здесь и сейчас куда больше были бы к месту… Рука невольно поднялась к глазам. Машинально стряхнул налипший снег с бровей, снова, словно оглянулся в прошлое, и увидел себя перед закрытой дверью. Я коротко нажал кнопку звонка и спрятался за выступ стены. Не услышав в ответ вопроса или звуков открывающейся двери, осторожно, почти не дыша, быстро спустился вниз и пошёл в школу.
Как всё глупо! Глупо было тогда. Глупо и сейчас. Бессмысленно. Сколько же можно наступать на одни грабли? Ведь понимаю, что абсурд, а остановиться всё равно не могу.
Вижу, что они пришли, но подойти нет сил. Не знаю, что теперь делать. Прохожу дальше и сворачиваю в ближайший проход. Начинаю кружить вокруг. Хожу по соседним участкам, изредка поглядывая на две занесенные снегом женские фигуры. Такое впечатление, что кроме них и меня на всём кладбище больше никого нет. Сколько же они пробудут здесь в такую мерзкую погоду?
Ноги промокли окончательно. Начинают стучать зубы. То ли от холода, то ли от нервов. Достаю сигарету, чтобы согреться, но никак не могу её поджечь. Чиркаю несколько раз зажигалкой, пока на пальце не остаётся след от вконец отсыревшего кремня. Отсыревшая сигарета никак не хочет залезать обратно. Выбрасываю её в снег. Что делать? Стою и жду. И долго мне здесь стоять? Наверное, моя одинокая фигура выглядит ужасно глупо? Один, на кладбищенской аллее, в такую погоду… Что же я делаю? Что делать?
Обхожу участок с другой стороны, чтобы женщины оказались ко мне спиной. Не доходя перекрёстка, протискиваюсь между какими-то оградами. Вижу их. Между нами четыре или пять чужих оград и аллея. Они всё там же, и уходить не собираются. Выбираю место так, чтобы меня от них скрыл памятник. Что дальше? А что дальше - ждать. Или всё-таки подой¬ти? Подойти, пока они первыми меня не заметили? Но с чем я к ним подойду? Что я могу? Объяснить, почему столько лет не приходил, не приезжал, не звонил?
Когда мне сказали, что Его убили, я не мог в это поверить. Мне и сейчас было показалось, что если я не смог найти могилу, то ничего этого и не было, что это просто страшный сон, который дол¬жен закончиться. Но вон, за деревьями, Его могила, вон Его мама в чёрном. С кем она? Наверное, это её мать. Или подружка. Да какая разница?! Это было. Это не сон.
Я приехал к Его новому дому, когда по всему двору уже кучками собрались родственники и друзья. Во дворе словно висело скорбное молчаливое ожидание. Прямо напротив подъезда стояли четыре Его одноклассника из нашей школы. Я подошёл к ним. Помолчали. Заговори¬ли об автобусах - кого и на чём повезут, привезут ли обратно? Меня вдруг дёрнуло заговорить о том, какое же яркое солнце и чистое небо после не прекращавшихся дождей. А все дни с Его смерти шли дожди, словно само небо оплакивало Его и очищало землю.
Из-за дома подошло ещё человек двадцать. Видимо, Его новые одноклассники. Стали спускаться и выходить из подъезда родственники. Две женщины вывели убитую горем мать и усадили её в машину. Ещё несколько родственников сели в «Газик», и обе машины уехали в ЦИТО. Кто-то сказал одноклассникам, что их повезут на автобусе от школы. Они ушли. Из квартиры вынесли оставшиеся цветы - море цветов. Подошли два «РАФика», все оставшиеся залезли в них, и те на огромной скорости помчались к месту последнего прощания.
Я шёл один. К моргу. К Нему. Каждый шаг отдавался в голове. Идти не хотелось. Я ломал пальцы и молча шёл дальше. Вот уже и морг, за поворотом. Все идут туда. По ступенькам поднимаюсь в прощальный зал. В середине много народу. Гроб даже не видно. Я думал, что я последний, но следом вошли девчата из его класса. Только теперь, когда не верить уже стало невозможно, у одной из них не выдержали нервы. Она пронзительно закричала, красивое девичье лицо превратилось в маску. Подружки еле успели подхватить её под руки. Кто-то рядом сказал, что это Марина. Я видел ее несколько раз в школе, когда ещё сам учился. Видел её в школе с Ним, но не думал, что это что-то серьёзное. Мне, тогда, казалось, что Ему нравятся только «мои» девушки.
В стороне, совсем одна, стояла девушка в чёрной водолазке. Мне показалось, что она постарше. Она не кричала, не падала в обморок. Она просто стояла и, всхлипывая, молча плакала, но так, что без содрогания в сердце на неё смотреть было невозможно. Я вспомнил, что она самая последняя прибежала к дому, как будто не хотела там раньше времени показываться. В руках у неё тогда были алые гвоздики. Теперь она была уже без цветов. Я не видел, чтобы она садилась в какую-то машину или микроавтобус. Как она сюда доехала?
Кто-то взял меня за плечо и повёл в центр, к гробу. У изголовья стояла Его мама. Она то успокаивалась, гладила волосы сына и всё время разговаривала с ним, уговаривая проснуться, то с рыданиями опускала голову Ему на грудь. В эти минуты Марина снова чуть не лишалась чувств. Справа от мамы стоял Его отец и крепко держал её. Он время от времени что-то тихо ей говорил, пытался утешить, сдержать её рыдания. Слева от неё на костылях стояла его бабушка. Она молчала, но всё было написано на её восьмидесятилетнем лице.
Кто-то из родственников отошёл, и я подошёл к самому гробу. Гроб был голубой с чёрной каймой. Сколько же мы не виделись? Чуть больше месяца. Вот и встретились. Последний раз.
Он лежал в новеньком тёмном строгом костюме и белой сорочке с галстуком. Не помню, чтобы я хоть раз его видел в такой одежде. Светлые волосы, открытый чистый лоб, сомкнутые веки, сквозь приоткрытые губы видны ровные стиснутые зубы, на нижней губе три шва, наложенных всего за несколько дней до смерти. Я видел всё это и ничего не видел. Я понял, что не верить нельзя, но никак не мог поверить.
Его мама увидела меня: «Вот, Сергей, скажи... Жили два друга на Беговой, были лучшими друзьями…». Её муж куда-то отошёл, она упала мне на грудь и разрыдалась с новой силой. Я понял, что сейчас не выдержу. Голова закружились, колени дрогнули. Хорошо, кто-то помог поддержать её. «Тётя Эльза,»- услышал я свой искаженный голос: «Крепитесь. Не терзайте себя так. Не надо». - «Как не надо?»- она посмотрела мне в глаза и я почувствовал, что у самого вот-вот сдадут нервы и откажет сознание,- «Как не надо? А как же надо? Ой, посмотрите, он же плачет! Серёженька, мальчик мой, проснись! Посмотрите, он же плачет, плачет. Не плачь, сыночка, не плачь. Проснись, не плачь». Она снова упала на грудь к сыну. «Заморозка отходит»,- услышал я, в полубессознательном состоянии двигаясь к выходу, не разбирая дороги.
Выйдя за дверь, я прислонился спиной к холодной кафельной стене. Сначала послышались шаги. Кто-то спросил: «Нашатырь?». Я открыл и закрыл глаза - медсестра. Я отрицательно мотнул головой и попытался ответить. Видимо, это вышло неубедительно. Я почувствовал резкий запах нашатыря и потихоньку начал приходить в себя. Окутавший мозг густой туман стал медленно рассеиваться. Стал возвращаться слух, открылись глаза.
Почувствовав, что могу двигаться, я подошёл к микроавтобусу, у которого та самая медсестра о чём-то говорила с Его одноклассниками из нашей школы. «…А директора поликлиники расстрелять мало. Парня же спасти можно было! А они почти полтора часа его у себя держали, не могли нам позвонить», - услышал я самый конец её слов. Ребята расступились, и медсестра вбежала обратно в прощальный зал.
- Вот так,- сказал мне один из Его друзей, как будто я слышал всё, о чём они говорили. Они тоже пошли в прощальный зал, прощаться с Ним. Я постоял один ещё немного и пошёл вслед за ними.
Все уже простились с Ним. Гроб собирались выносить. Только мама всё просила подождать хоть немного. Я стоял у самого гроба и ничего не мог с собой сделать. Я не мог с ним проститься. Просто не мог.
Все стали выходить к автобусам и машинам. А я всё стоял. Меня толкали, извинялись, обходили, а я не мог пошевелиться. Одним из самых последних я вышел на улицу и снова сел с теми же ребятами в тот же красный «РАФик».
- Я слышал, какого-то взрослого парня взяли, лет двадцати пяти?
- Да нет, задержали, но он здесь не причём. Наоборот, он был Его другом, всегда заступался за него, учил драться, прикрывал в драке. А взяли на самом деле шестерых. Один из них уже раскололся, но ему ещё шестнадцать только-только стукнет. Отсидит лет восемь строгача и выйдет. Больше ему не дадут даже с учётом условного срока. Остальные свидетелями пойдут.
- Заткнись, слишком много ты болтаешь, - перебил его второй приятель, и тот замолчал, лишь взглядом выразив своё несогласие.
- А ты, вообще, давно его видел,- снова спросил я.
- Да мы с ним как раз в кино были. А в семь у метро расстались.
- И он один пошёл домой?
- Он должен был в бар пойти, да денег у него маловато осталось. Должно быть, встретился с гирлой или позвонил ей, предупредил, да пошёл домой. Через парк ведь ближе, если пешком. Вот и не дошёл.
- Так, а что за нож, всё-таки?
- Да его же нож. В сумке у него был. Он мне его сам показывал.
- Но за что же его?
- Их четверо было. Он сам так перед смертью сказал. Может и вынул нож, чтобы одному против четверых, да не вышло.
Мы замолчали. Я ничего не понимал. Это всё о нём? Как это уложить в голове? Открылась передняя дверь, рядом с водителем села какая-то женщина и сразу заговорила:
- А на работе думают, что это его отцу за что-то мстят. Смотрите, восемнадцатого в девять мальчишку пырнули, а в одиннадцать тридцать он скончался. А ровно год назад, тоже восемнадцатого, у него угнали служебную «Волгу». Правда, потом нашли всю разбитую, в крови, но без трупа. Словно тогда предупредили. Машину до сих пор не отремонтировали. Ну всё, тихо - муж идёт. Сейчас на кладбище поедем.
Когда проезжали мимо парка, она, словно экскурсовод, попросила водителя ехать помедленнее:
Надо же, ну ведь прям напротив поликлиники! Я туда ходила. Там, где кровь кончается, прям блямбы вот такие, с ладонь. Это же сколько крови вытекло?! И кустов-то практически никаких нет. Из поликлиники всё видно. И как он. Вот, вот, смотрите! Видите, прям струйка через дорогу, тротуар и дальше по земле? Даже дожди не смыли, надо же! И как он здесь столько пролежал? Лето ведь, светло ещё было. Ну, врачи, называется! Ведь можно было спасти мальчишку! Должны были спасти!
Она что-то еще говорила про своих знакомых, что и не таких порезанных спасали, рассказывала разные случаи, но я её уже не слушал. Я больше не мог ничего слышать. Я тупо уставился в окно, пытаясь запомнить дорогу. И вот, забыл! Если бы не столкнулся с его мамой у метро, так бы и не нашёл.
Может, всё-таки подойти? Но что я могу ей сказать? Мне стыдно за своё поведение в ЦИТО. Мне стыдно, что все эти годы я ни разу не приходил сюда, ни разу не приезжал к нему домой. Ребята из нашей школы приходили, одноклассники из новой школы приходили, а бывший лучший друг - нет. Или я и не был его лучшим другом? Нечего сказать.
Глаза невидяще смотрят вниз. Снег под ногами покрылся какими-то жёлтыми пятнами. Это ещё что? Смотрю на дерево над собой, по сторонам и делаю шаг в сторону, так, на всякий случай. Вот, и здесь появляются пятна. Это ещё что за бред с моими глазами? Это не бред, это линяет моё промокшее насквозь пальто.
Этого ещё не хватало! Я совсем вышел из-за чужого памятника. А снег, оказывается, уже кончился. Теперь только пара тонюсеньких веточек прикрывает моё лицо. И через эти веточки я с ужасом вижу, как Его бабушка показывает рукой в мою сторону и о чём-то спрашивает. Прятаться обратно уже поздно и глупо. Что же делать?
Делаю «стеклянные» глаза и невидящим взглядом продолжаю смотреть в ту же сторону, словно не замечаю их. Стыдно и больно. Может, всё-таки не узнали? Если бы узнали, то окликнули бы. Медленно поворачиваюсь к ним боком, потом спиной. Делаю вид, что рассматриваю другой памятник, приседаю около него. Выждав какое-то время, поднимаюсь и очень медленно иду прочь. Я иду, глотая слёзы и без конца повторяя: «Не оборачиваться, не оборачиваться, только не оборачиваться».
Я потерял только друга, а она - сына, единственного сына. Нет, наверное, горя страшнее. А я ничем не могу ей помочь. Как же так получается? Почему? Неужели я совсем ни на что не годен? Я ведь и тогда, с кладбища, приехал к дому, постоял внизу у подъезда, а домой к Нему, к Его маме не пошёл. Ребята пошли. Пришли одноклассники, попросили её помянуть сына вместе с ними, спели в четыре голоса Его любимую песню «Мы вам честно сказать хотим, на девчонок мы больше не глядим…». Все вместе плакали навзрыд. А я не мог. Не мог…
Чувствую, что всё на мне, вплоть до майки, промокло насквозь. Пальцы ног одеревенели, и ноги плохо слушаются. Иду к метро, как на ходулях. Не иду - еле тащусь. Глаза заполнены слезами и сквозь них я словно заново вижу сон, приснившийся мне тогда.
Я иду с Его похорон. Иду к Миле домой. Ей Сережа нравился больше, с ним ей было лучше, от неё я «отступился». Я иду к ней домой, чтобы рассказать, как всё бы¬ло.
Дверь мне открывает её старший брат. Смотрю на него снизу вверх и молча киваю головой в знак приветствия. Он отвечает мне тем же и проходит влево, на кухню. Коридор маленький, но свет выключен. Темно. От двери я делаю несколько шагов вперед к её комнате. Но Мила почему-то выходит не из своей комнаты, а слева, из комнаты родителей. Но меня все равно ноги несут вперёд, в её комнату. Я распахиваю дверь, и слёзы радости заливают мне глаза. Внутри всё просто клокочет от счастья. Эмоции настолько переполняют меня, что я ни чему не удивляюсь. На диване у противоположной стены сидит Серёжа! Он тоже рад, встаёт и идёт мне навстречу. Светловолосый, безусый, с застенчивой и виноватой улыбкой на лице. На нём клетчатая рубаха и джинсы. Мы крепко обнимаем друг друга и долго не можем оторвать рук.
Наконец, мы вместе садимся на диван ,и только тут я замечаю, что у него в руках мой дневник с записями о похоронах, о его похоронах. Он внимательно читает, а я просто смотрю на него и радуюсь.
Потом он обращается ко мне: «Ты, оказывается, неплохо пишешь. Я потом ещё почитаю, если ты разрешишь, конечно». Я радостно киваю головой в ответ и встаю с дивана. Милу я нахожу в соседней комнате. Она сидит и о чём-то думает. Я молча стою в дверях и просто смотрю на неё. Потом заходит Серёжа и между ними начинается оживлённый разго¬вор. Я слышу звук речи, но не могу понять, что и о чём говорят. Я молча извиняюсь и соби¬раюсь уходить. Мне куда-то надо. Я так же молча прощаюсь и ухожу.
На следующий день дверь мне снова открывает Милин брат. Он явно не доволен моим приходом. Это видно по его глазам, по его лицу. Он и не скрывает этого. В отличие от вчерашнего дня он не приглашает меня войти. Он не препятствует, но не отходит от меня ни на шаг, не говоря при этом ни слова. Так моча мы доходим до закрытой двери в комнату их родителей, комнату, где я вчера оставил Милу. Он останавливается: «Всё. Хватит! Уходи. Больше здесь не появляйся». Я не могу понять, в чём дело и продолжаю молча смотреть на него. «Здесь Мила»,- говорит он и делает паузу: « И Серёжа». Он горячо доказывает, что я не нужен в этом доме, что я здесь мешаюсь. Он жестикулирует руками, но я его уже не слушаю. Я знаю, что мне надо будет уйти. Но я и зашёл-то вчера, только чтобы утешить Милу. А сегодня? Сегодня из вежливости. Не надо мне ничего объяснять. Я и сам уйду. Я просто смотрю через приоткрывшуюся дверь в ранее закрытую комнату. Там Мила. Дверь открывается настежь и рядом с Милой встаёт Серёжа.
Мы молча смотрим друг другу в глаза. Нам ничего не надо объяснять. Мы друзья. Мы понимаем друг друга.
Милин брат возвращается к входной двери, открывает её, но продолжает разговаривать со мной. Я не слушаю его, не слышу, вижу только по его обращённым ко мне глазам и шевелящимся губам.
Я уже поворачиваюсь, чтобы уйти, как чувствую, что её рука сзади касается моей головы, сначала гладит, потом начинает теребить волосы. А брат всё что-то говорит и говорит. Она меня жалеет или… Я удивляюсь, не могу понять Милу и на мгновение останавливаюсь. В тот же миг Серёжа стремглав бросается к двери. Милин брат пытается его остановить, но не может и выбегает за ним.
Я вообще ничего не понимаю. Что здесь происходит? Вдруг смутная и тревожная догадка вспыхивает во мне, и я кидаюсь следом за ними.
Совсем рядом с Милиным домом протекает река. Я словно сверху вижу эту реку, но прямо перед подъездом огромный, поросший берёзами бугор, переходящий в крутой обрыв. Пока я мешкал, я сильно отстал. Я с трудом карабкаюсь на бугор и сквозь редкие стволы деревьев только наблюдаю, как у самого обрыва Милин брат держит Серёжу за руку и что-то умоляюще ему объясняет, просит о чём-то, пытаясь оттянуть от обрыва. Он старше, он сильнее, я знаю, что он сможет. Я встречаюсь глазами с Серёжей. В них отчаяние. Он уверен, что Мила любит меня, а не его, что это он лишний. Он вернулся только из-за неё, а она.
Вот, его рука выскальзывает из тисков Милиного брата, и Серёжка бросается с обрыва вниз. Я уже на верху, но поздно. Я не успел. Последние круги расходятся по воде и всё исчезает. Остаётся только чувство вины в гибели лучшего друга.
Я уже у метро. В который раз за сегодня? Нет, так нельзя. Холодно. Надо что-то делать. Захожу в кафетерий и беру стакан кофе с молоком. Медленно, обжигая язык, вливаю его в себя. Здесь тепло. Напиток тоже согревает. Кажется, после этого сна я написал:

Не быть мне больше с младшим тёзкой. Ему теперь всегда шестнадцать.
Мне больше не стоять у гроба и с бренным телом не прощаться.
Уже минул ужасный вечер, уже сверкнул проклятый нож.
Но память о хорошем друге одним ударом не убьёшь!
Он там навек живым остался и будет вечно молодым.
Он будет другом, братом, сыном, когда уж буду я седым.
Но сердце разуму не внемлет, и кажется мне, будто он
Уехал далеко иль дремлет и видит свой прекрасный сон.
Мне кажется, промчатся годы, он в дом войдёт мой и тогда
Я закричу ему с порога: «Привет! Здорово, старина!»
Мы будем долго обниматься, жать руки, много говорить,
Он мне расскажет, где скитался... Но этого не может быть!
Я знаю это, но не верю. Всё не могу никак понять,
Что больше друга не увижу и крепко не смогу обнять.
Себя одним лишь только тешу, одним лишь усмиряю кровь:
Не повторится это горе - былому не случиться вновь.

Ладно, всё! Пора домой. Странно, голова больше не болит.
Спускаюсь вниз, жду поезда. Сажусь в полупустой вагон. Хорошо, что без пересадок. Сколько же мне ехать до «Варшавской»? Около сорока минут. Поспать что ли? Голова совершенно пустая. Думать ни о чём не хочется. Но глаза не закрываются. Они словно остекленели. Как будто слишком долго сопротивлялись снегу и ветру и теперь не могут закрыться. Но всё равно ничего не видят. Снова объявляют названия станций, снова в голове прокручивается кинолента. Только на ней уже ничего нет. Как будто фильм кончился и даже титры прошли, остался чёрный хвостик с царапинами, чёрточками и технической информацией. И вдруг в голове вспыхивает вопрос. Меня самого поражает, почему я никогда не задавал его себе раньше.
Почему, когда я услышал о Его смерти, во мне не проснулось никакой злости, желания отомстить, наказать? Потому что я не «боец»? Потому что мне казалось, что это меня убили, самого? Ну ладно, в первый момент может и так. Но потом? Почему меня никогда не мучило, а что же там действительно произошло, в парке? Потому, что заранее знал, что никогда этого не узнаю, никто не узнает? Потому, что любопытство мне казалось кощунственным? Потому что меня устроило официальное объяснение? Или Стругацкие правы, когда пишут, что человеку истина не нужна, что ему не нужно знать, что ему нужно только удобное объяснение? Не знаю, я ничего не знаю. Я не знаю, как его убили, почему его убили? Для чего кому-то нужна была его смерть? Почему у меня не стало лучшего друга? Почему в жизни столько смерти? Неужели это была глупая случайность? Неужели Его смерть бессмысленна? Кто ответит?
Тот день, и вправду, был особенным в Его доме. Его отец был далеко не маленьким человеком на Деревообрабатывающем комбинате. Ему тогда должны были вручить то ли орден, то ли Государственную премию. Мама поехала в Бирюлёво, поделиться радостью с родственниками и сделать причёску, маникюр. По-моему, я её даже видел в тот день мельком. Вечером должны были всё торжественно отметить, всей семьёй, дома. Но лето, девятый класс позади, а каникулы только начались. Разве можно усидеть дома? Никто бы не усидел. Так или иначе, но к вечеру Серёжа оказался в парке. Встретил знакомых. Подошли их знакомые. Посчитали по карманам мелочь, скинулись, купили вина. Чтобы откупорить бутылку Серёжа достал нож. У него попросили посмотреть - он дал. Один, самый младший из компании, начал кидать его в скамейку.
- Перестань! Он же сломается. Отдай!
- А ты отбери!
- Ну держись!
Сергей взял свою холщовую сумку и начал крутить её над головой, наступая на парня с ножом. Тот, задорно улыбаясь, делал ложные выпады и подзуживал Сергея:
- Давай-давай! Попробуй.
Подойдя поближе, Сергей попытался выбить нож ногой.   Нож вошел по самую рукоять.
- Ты что, дурак? Ты что наделал! - Серёжа удивленно смотрел на парня и инстинктивно начал прижимать рукой рану,- Меня же мать убьёт. Это новые джинсы. Она их только что купила. Урод!
Подскочили ребята:
- Смотри как кровь идёт!
- Может, зажать или перетянуть чем-то?
- Давай ремнём?
- Врача надо, не останавливается. Тут поликлиника напротив.
Закусив губу и зажимая рукой рану, Серёжа сам пошел к поликлинике. На тротуаре упал. Ребята подёргали дверь - закрыто. Они стали колотить в неё руками. Старушка сторож пере¬пугалась. Стала ругаться на них через дверь. Ребята продолжали стучать и кричать, переби¬вая друг друга. Зазвенело разбитое стекло. Сторожиха вызвала милицию. Милиция приехала - ребята разбежались. Сергея внесли внутрь. Он был в сознании, всё просил не говорить об этом маме. Позвонили в ЦИТО, ждали машину. Приехала скорая, осмотрела, оказала первую помощь, стали вводить ему кровезаменитель и повезли в институт. «В машине у него кровот¬ечение почти остановилось»,- вспоминала потом сестра. Но сколько крови он потерял? Но¬жом была перебита бедерная артерия... Через сорок минут после вызова он был уже в ЦИТО. Он был ещё в сознании.
- Ты Серёжа?
- Да.
- Фамилию помнишь?
- Да,- он назвал.
- Рубаху резать?
- Нет. Мама и так за джинсы заругает.
Потом он начал метаться. Его пришлось привязать. Он говорил, что ему нечем дышать, ещё что-то, но слов уже было не разобрать. Врачи в институте боролись за его жизнь больше часа, но ничего сделать не смогли.
Я словно вижу эту картину своими глазами, хотя меня там не было. Не знаю, может быть, всё было совсем иначе. Не знаю, ударил тот тип, или Серёжа сам напоролся на нож, но мне не верится, что нож без удара мог так глубоко войти. Не знаю, умышленно его ударили или случайно? Специально попал в артерию или это тоже случай? То, что самого старшего выгнали с последнего курса медучилища, а ещё один из этой компании тоже учился на медика - случайность или совпадение? Та девушка, в чёрной водолазке, была знакома с Серёжей всего два месяца, училась в техникуме и действительно была старше его. Она была знакомой самого старшего в той компании, это случайно? Она приходила потом к его маме, называла Серёжу самым близким и дорогим человеком и, всхлипывая, просила не возбуждать уголовного дела. А отец этого, самого старшего, оказался адвокатом. Из-за того, что у него с сыном разные фамилии он первые дни был адвокатом убийцы. Как всё это можно понять? На суде все ребята с точностью до минут и мелочей описывали всё до и после, но как всё случилось «никто не видел». На вопрос: «Как такое могло получиться? Вы что, именно в этот момент дружно отвернулись?»,- один из участников, только не «соучастников», а «свидетелей» честно сказал: «А мы договорились». Эта фраза просто убила меня. Как такое возможно? Суд был уже в октябре. Только это было не правосудие. Это было соревнование адвоката и прокурора, кто лучше знает законы и право, кто изворотливее умеет ими пользоваться? Никому правда была не нужна. Никому не было дела ни до Серёжи, ни до обвиняемого. Никому! Цирк, фарс! Тошно становится всякий раз, когда вспоминаю об этом. Потому, наверное, и вспоминать не хочется.
Почему же верю? Потому, что помню. Помню, как ещё на Беговой кто-то из младших ребят нашёл полотно от ножовки, заточенное под нож и до половины замотанное изолентой. Ра¬достные, они прибежали к нам с Серёжей. Тот тоже обрадовался:
- Здорово! Давай приёмчик покажу.
- Серёжа, не надо!
- Да ты не бойся. Я сейчас выбью. Давай, бей меня сверху! Мальчишка испугался, но Сергей настаивал и подбадривал его:
- Ну, давай же! Давай!
Тот медленно, еле удерживая «нож», начал опускать руку. Серёжа стал показывать свой приём, «нож» выпал, а он отдёрнул порезанную ладонь. Порез был неглубоким. Мы промыли руку водой, даже не заходя домой, и обо всём забыли. Я вспомнил об этом только когда узнал, что Его больше нет, и услышал, как его не стало.
Я никогда не узнаю, что же там произошло на самом деле. Этого никто не узнает, кроме тех, кто там был. И я ничего не могу сделать. Я бессилен. Это я знаю.
Меня вдруг потрясает собственная мысль, что, оказывается, я и Серёжу не знал. Мы сами себя обманываем. Думаем, что мы знаем кого-то, а это не так. Я знал его, каким он был во дворе. Но я не знал, какой он у себя в классе, какой он в пионерском лагере, какой он с деву¬шкой, какой он в своём новом дворе. Я не знал, как он ведёт себя в компании со своими взрослыми друзьями.
Он был моим лучшим другом, но я никогда не узнаю, кем же Он меня считал и кем я был для Него. Мы никогда не знаем, как к нам относятся даже самые близкие люди. Нам хочется, чтобы они относились к нам, так же как и мы к ним. Мы в это верим. Но это не так! Это про¬сто самообман. Даже когда двое говорят друг другу, что любят, каждый имеет в виду что-то своё, каждый ждёт от другого чего-то, иного, чем тот имеет в виду, каждый рисует в своём воображении свою картину будущего. А они могут быть совсем разные!
Я не знал Серёжу, каким он был на самом деле. Этого, наверное, никто не знал. Для всех он был разным. И останется разным в нашей памяти навсегда.
Я вдруг понял, почему я никогда не ездил к Его матери, почему не хотел, боялся встретиться с ней сегодня - я не хотел сделать ей больно. Ей бы не понравилось, начни я говорить о том Серёже, которого я знал. А я не знаю, смог бы я промолчать, смог бы умолчать о Нём именно то, чего она не захочет услышать.
Я потерял друга, но я потерял его не тогда, когда его убили. Я потерял его, когда мы разъеха¬лись из нашего двора. Тот, с кем я встречался уже в Бирюлёве и который умер, истекая в парке кровью, уже был другим. Мой лучший друг, мой Серёжа, остался в нашем старом дворе, в моём детстве, в нашем детстве. Мы все там остались. Я ведь тоже уже не я. Я тоже другой. И не известно, стали бы мы друзьями, если бы встретились сейчас? Такова жизнь.
Москва, 9 декабря 1982 г.
Литературный альманах "Третье дыхание". Выпуск LXXV. М., Интер-Весы, 2009