Любопытные письма

Читать чужие письма всегда было неприличным, но от этого ужасно любопытным. Поэтому когда я приходил к Дому, и когда он спускался в магазин за углом чтобы купить нам пиво, я тут же бросался к его письменному столу, в последнем ящике которого он хранил уже прочитанные письма.
Тогда мы еще не знали славы, тогда еще ни у меня, ни у него не было даже приличного мобильного, не говоря уже о ноутбуках, и электронной почты. Тогда мы писали письма. Недавно прочитанные были еще в белых конвертах и их разодранные, хоть и довольно аккуратно, бока, не успели обтрепаться. Здесь были письма от его родных, друзей и поклонниц. То что мы не были еще тогда популярны, как группа, не говорит о том что мы не имели успеха у прекрасного пола. Ладно, не так… То что мы не были еще тогда популярны, как группа, не говорит о том что Дом не имел успеха у прекрасного пола.
Читал я естественно те письма, конверты которых были изрисованы красными, набухшими от любви сердцами. Одни ему признавались в любви, присылали стихи, где упоминалось его имя, предлагали себя, расписывая во всех нескромных подробностях свои формы и желания. Другие, видно уже те, что имели счастье общаться с ним лично, называли его нежным и одновременно страстным, и я пытался понять, как эти два качества могут уживаться в человеке. (Либо он страстный, либо нежный.) Расхваливали его руки, которые называли виртуозными, сумасшедшими и опять же вместе с тем внимательными и заботливыми. (Я усмехался, потому что для меня это были обычные руки парня, со знанием дела отбивающего ритмы и искусно отрывающего бутылку шампанского.) Они вспоминали такие подробности встреч, что мне становилось даже не по себе. Хотя Доминик, и сам иногда красочно и смачно расписывал прелести какой-нибудь девчонки, с которой у недавно что-то было. В таких разговорах я обычно больше слушал и молчал.
Но были и третьи, которые обвиняли его в том, что он им не отвечал взаимностью или совсем не отвечал на письма. До проклятий не доходило, но угрозы писали, и весьма серьезные. И я все поражался, как одни могли так любить, а другие так ненавидеть.
А сам пока читал письма, все прислушивался, чтоб не попасться Ховарду.
У его соседей сверху жила дома собака, которая постоянно скулила пока хозяева были на работе, и бегала по комнатам, только мешая мне сосредоточиться на звуках. При каждом шорохе сердце совершало в моей груди смертельную петлю, и разочарованно возвращалось на место, когда я понимал, что ошибся.
Много и старых писем было, уже потрепанных, но не оттого, что Доминик их перечитывал (в этом я очень сомневался), а от того что писем было большое количество и они терлись, и мялись друг об друга.
Я пошарил рукой в самом конце стола и вытащил оттуда неотправленное письмо, в неподписанном конверте. Само письмо - обычный чистый лист, где сверху было только одно слово «Привет…». Меня очень удивило то, что это был почерк Дома. Не знаю, кому оно было адресовано, может одной из девушек (если он вообще им писал) или сестре?
Но я не успел додумать, в ту же секунду послышались шаги, входная дверь захлопнулась изнутри. Я судорожно спрятал лист обратно в конверт (каждую секунду оглядываясь на дверь комнату), конверт сунул снова в глубь ящика, и постарался бесшумно, но как можно скорее, закрыть сам ящик. Я успел только отскочить и приземлиться на софу, когда улыбающийся Доминик толкнув ногой дверь, появился на пороге с двумя бутылками пива.
Я старался восстановить дыхание после очередной порции адреналина и поэтому не подошел к нему за бутылкой.
- Сидишь? - сказал он, протягивая пиво.
- Сижу.- ответил я, делая глоток, от которого поперхнулся и закашлялся.
Мне интересно было узнать, кому он собирался написать то письмо, но мы редко с ним говорили об этом. Поэтому и теперь я рассказывал ему о новых идеях, о новостях, которые недавно прочел из газет, он газеты никогда не читал, предпочитая их развлекательным ярким журналам.
Потом он принес еще пива, и начал говорить про девушку, которая ему встретилась внизу, и про собаку, которая мешает ему спать, и про его близкую подругу, которая ему не пишет.
А я знал, что она пишет. Но молчал и только слушал его, ковыряя этикетку на бутылке. Мне нечего было сказать, все что я хотел знать, это кому он собирался ответить.
- Чего молчишь? - наконец спросил он, поняв, наконец, что мне стало скучно его слушать.
- Думаю, что домой надо. Я обещал кое-кому, что зайду.
Он сделал глоток и улыбнулся, наверное, подумав, что я плохой друг, и оставляю его одного, когда ему хочется, чтобы кто-то был рядом.
Я натянул свитер и повернулся к нему, чтобы кивнуть «пока». И как-то невольно мой взгляд скользнул по его губам. Он улыбался, но эта улыбка удерживала меня и буквально заставила остаться еще как минимум на час.
Всегда видно, когда человек улыбается, только потому что все хотят видеть его веселым, хотя на самом деле внутри у него паршиво.
Тогда мы взяли еще по одной бутылке, и вышли на балкон, где сев спиной к холодной стене здания просидели неподвижно минут пятнадцать.
Я не знал, что ему сказать, но я понимал, что молчать глупо, и видел, что он тоже не хочет молчать.
А я все думал о том письме. Как смешно бы это не звучало, но я многое узнавал о предпочтениях Дома из строчек поклонниц, и мне нужно было это знать, просто нужно. А это ненаписанное послание, да еще им самим, напоминало мне недопитую бутылку вина, нерассказанную повесть, оборванную на одном слове, прерванную прелюдию, наконец!
- У тебя в столе я нашел начатое письмо. Собрался отвечать поклонницам?
Глупо, но я не мог посмотреть на него. Я бы просто так никогда не спросил, но немного алкоголя, какая-то доверчивость в воздухе, и я не смог утерпеть.
- Ты лазил по моим ящикам? – он спросил это так спокойно, возможно он знал, что я часто проверяю его шкафы.
- Я случайно. – мне стало немного стыдно от этого вопроса, и особенно от того, что он повернулся и стал всматриваться. (Покраснею ли я?)
Я не мальчик, и сделав совершенно спокойное лицо, я посмотрел ему прямо в глаза. С минуту мы смотрели, не моргая. Он наверное пытался давить на мою совесть, хотел чтобы я сдался и отступил, а я в свою очередь пытался доказать ему, что прав я, (в чем?) и что умею врать, если захочу.
Но тут в воздухе кроме доверчивости, вызова и еще каких-то свежих весенних запахов, появилось что-то новое, с привкусом солода, мятной жвачки и солоноватой слюны.
И вот я уже целую его. Целую так, как целовал всех тех немногих девушек, которые у меня были. Я не думаю сейчас о том, что я парень, и он парень, и что это может быть неправильно. Это же Дом! Ни кто-то непонятный, незнакомый, пошлый и болтливый. А тот, кто всегда был со мной заодно.
Мне было плевать, плевать, даже если после этого мы больше не заговорим или спрячем глаза, а все между нами тогда произошло, забудем, как неприятный сон, и просто перестанем быть друзьями.
" Нет! Не хочу сейчас об этом! После…!- думал я.
У него были теплые податливые губы, невероятно любопытный и мягкий язык. Где-то совсем глубоко в мыслях у меня все еще звучали строчки из писем, которые я прочитал у него. «Нежный, страстный..» И вот тогда я начинал понимать.
Он немного спешил, я немного отставал, и чтобы нагнать его, я легко, скорее по-дружески, гладил его по шее, и бессознательно тянулся за его губами.
Я старался перестать думать, старался отдаться полностью, вложить в этот поцелуй все, что хотел сказать/сделать, все-все, только для того, чтобы ему тоже понравилось.
Так смешно, но я знал, что это когда-нибудь случится. Никогда об этом не думал, просто знал. Приятно. Чертовски приятно. И пусть это не вполне объяснимое затмение случилось именно тогда, именно там, именно с нами, но для меня это ровным счетом ничего не изменило в отношении Дома. Он по-прежнему оставался моим самый близким другом, только который стал еще ближе, а значит и еще дороже.
Когда мы остановились, я не мог сказать ни слова. Нет, мне не было стыдно, не было гадко, мне было тепло и приятно, от того что это он, и он понял все, что я хотел сказать, этим поцелуем.
Он только сделал несколько длинных глубоких глотков и вздохнул, выдохнув при этом все то, что не было сказано, но стало уже ненужным, неважным, не касающимся его.
А мне вдруг стала совсем неинтересной та история с письмом. Как будто я узнал больше, чем хотел.
Целовать в губы собственного друга всегда, должно быть, выглядело довольно странно, а для кого-то, наверное, неприемлемо, а может и противно, но от того не менее соблазнительно и не менее приятно.
Я не смотрел на него. Только положил руку на плечо и сам еще раз глотнул пива.
Мы просидели так еще минут пять.