Горюша

Рассказ опубликован в журнале "Экология и жизнь", №1, 2010 г.




– А может, нам его съесть?..

Никитич сокрушенно развел руками:

– Вот дурень! Ты зачем мальца пугаешь? Он же скоро тебе заместо меня будет. Нянькой!

– Тем более, что людей есть нельзя! – нравоучительным тоном произнесла правая голова.

– Ага, нельзя! А в прошлом году?.. Туриста того настырного... Сам скушал и не подавился!

– Ну вот, опять ты за свое! – прогнусавила правая. – Договорились же не вспоминать.

– То особый случай был, – сказал Никитич, тревожно глядя на мальчика. – Случайно это вышло...

– Случайно? – растерянно повторил Ваня.

– Да он сам виноват! – хором воскликнули левая и правая головы.

– Как это, сам виноват? – криво усмехнулся Ваня. – Слишком жирный был да вкусный?

– Не-е! – протянула правая голова, – Тощий, как сушеная вобла, и совсем не вкусный.

– Тебе виднее, – съязвила левая. – В одну харю схавал!

– Да я же нас спасал! – возмущенно закричала правая, страшно вращая глазами. – К тому же, все равно в одно брюхо. Какая разница?

Горыныч демонстративно похлопал себя по животу. Мальчик без сил опустился на каменный пол пещеры.

– Ты не думай, Горюша и вправду защищался, – объяснял Никитич, мысленно браня змея за болтливость. – Он тогда только что пообедал – я ему с утра кабаргу притащил...

– Сытые мы были, – словно защищаясь от обвинения, подтвердил Горыныч.

– А мужик тот... и какая нелегкая его в наши края привела?.. Словно из-под земли вырос, я и понять-то ничего не успел, –  продолжал Никитич.

– Затрясся весь, будто змея Горыныча никогда не видел, – вставила средняя голова.

Никитич сердито махнул на нее рукой, продолжая рассказ:

– Ну, а потом я и глазом моргнуть не успел, как он руку в задний карман штанов сунул...

Горыныч покивал всеми тремя головами.

– Наган у него там был, – продолжал Никитич. – Старый такой, чуть ли не с Гражданской. Выхватил и ну палить по Горюше. Стреляет, а сам орет, как резаный.

– Страшно нам было, – захныкала левая голова.

– Три раза выстрелить он успел. Два раза, видать, промазал, стрелок из него по счастью никудышный был, а третьей пулей он Горюше левое крыло прострелил.

Горыныч расправил крыло, под верхним суставом белел грубый шов.

– Больно! – пожаловался Горыныч.

– Кость пробил, шину пришлось накладывать, да рану леской шить.

– Ну, а потом? – едва дыша от волнения, спросил Ваня.

– А потом ничего – зажило. Летаем! – радостно ответил Горыныч.

– Да я не про крыло...

– А потом Горюша не растерялся, – смущенно отозвался Никитич. – Хвать его зубами за голову...

– Это я его!.. – просияла правая голова.

– Жевать надо было лучше, – возмущенно воскликнула левая. – Потом два дня животом маялись! На нем еще куртка была сине-половая...

– Синтепоновая! – закричала правая голова, брызгая слюной. – Извините, что я его раздеться не попросил!

Все три головы беззаботно захохотали.

– Вот так, живого человека?.. – прошептал Ваня побелевшими губами.

– У него полный барабан был, – словно извиняясь за своего питомца, пробубнил Никитич.

– Убил бы он нас, – закончил за него Горыныч.

– Все равно, – замотал головой Ваня. – Живого человека сожрали!

– Сожрали, – со вздохом согласился Горыныч.

– Взяли грех на душу, – подтвердил Никитич.

Повисла тишина. Стало слышно, как под горой журчит ручей.

– Последний он... – грустно произнес Никитич. – Повымирали все, этот помрет – совсем их не останется. Жалко.

– Жалко... – эхом повторил Горыныч.

– Я вот помру – ты будешь охранять его, – сказал Никитич, похлопав внука по плечу. – Наш род вот уже пять поколений его стережет. Я-то давно бы уж на покой пошел, да батя твой, язви его душу... связался с оторвами какими-то. Так я ему тайну нашу семейную и не открыл. А тебе доверяю. Добрый ты...

– А откуда он взялся, дракон этот? – тихо спросил Ваня.

– Да не дракон, говорят же тебе – змей Горыныч это!

– Какая разница?

– Вот чудак-человек! Тебя, к примеру, гориллой назвать, будет тебе разница?

– Я имею в виду, что и дракон, и змей Горыныч, это же все – сказки, нереальные персонажи...

Ваня осекся. Горыныч кашлянул и начал демонстративно чесать себе живот.

– Сам-то понял, что сказал? – спросил Никитич. – Нереальный персонаж, говоришь? Глаза разуй!

Ваня потер шею.

– Дедуль, а сколько ему лет?

– У него и спроси.

Горыныч перестал чесаться и выжидающе уставился на Ваню тремя парами зеленых глаз. Мальчик судорожно проглотил слюну, помедлил, собираясь с мыслями. Или с духом...

Горыныч пошевелил пальцами – «ну и...».

– Черт! – выругался Ваня. – Не привык я с дракон... то есть со змеями разговаривать.

– С Горынычами.

– Хорошо, с Горынычами. Ну и сколько тебе лет?

Горыныч довольно улыбнулся всеми тремя мордами.

– О-о, я еще хоть куда! О прошлом лете триста годков минуло. Малец еще.

– Малец? – переспросил Ваня. – А сколько же вы живете? В смысле, вообще?

Горыныч засмеялся, размахивая хвостом. Грустно как-то засмеялся:

– Да как тебе сказать... Так уж повелось на Руси, что «в смысле вообще» зависит от того, когда в наших краях добрый молодец объявится...



***

– И откуда ты столько сказок да пословиц знаешь, Горюша? – удивлялся Ваня.

Горыныч сидел в своем углу, его левая голова мирно посапывала на плоском камне, две другие по очереди рассказывали мальчику чудесные сказки.

– Не знаю, Вань, – развел лапами Горыныч. – Само собой как-то получается.

– Выдумываешь, что ли?

– Не-е, не выдумываем мы, – сказала правая голова, – вспоминаем! Никитич говорит, сказки у нас на гине... гинекологическом уровне заложены.

– На генетическом! – захохотала средняя голова. – Вечно ты всё путаешь!

– Зато сказок побольше твоего знаю, – огрызнулась правая.

– Грустно тебе, наверное, вот так всю жизнь в пещере прятаться? – спросил Ваня, усаживаясь Горынычу на левую лапу.

– Грустно, – вздохнула средняя голова.

– И скучно, – пожаловалась правая. – Мир поглядеть охота. Да что там мир... Триста лет тут живу – а даже деревню близлежащую толком и не видел.

– Да чего там смотреть-то? – махнув рукой, встрял в разговор, Никитич. – Всего-то три двора и осталось: бабка Лукерья, дед Тихон – конюх бывший, да старики Муромцевы с сыном Илюшкой. Беда у них с сыном – с самого рождения не ходит, сиднем сидит. Мальцом его в город к докторам возили, да те только руками разводили, дескать, ничего не попишешь... Не помню, как болезнь называется... Нынче-то ему уж тридцать четвертый годок пошел, а всё на лавке сидит, ходить не может. Парень-то сам собой видный, хороший. Отца с матерью чтит, помогает, чем может. Мастерит всё что-то из дерева да из глины. Батя его поделки два раза в год на ярмарку возит. Говорит, городские покупают, нравится им. Бог ему в помощь...

– Не дело это... – серьезно сказал Горыныч.

– Да почему же не дело? – встрепенулся Никитич. – Делает человек, что может. И за это ему честь и хвала...

– Да я не о том, – замотал головами Горыныч. – Не дело, чтоб человек вот так всю жизнь маялся. Помочь ему надо.

– Надо, – со вздохом согласился Никитич, – да что же тут поделаешь?

– Есть одно средство, – загадочно улыбнувшись, сказал Горыныч...



***

Илья сидел у окна на своем любимом диванчике и мастерил деревянные свистульки. Сегодня нужно было успеть сделать тридцать штук, он обещал бате. Свистульки в последнее время на рынке шли плохо, но отец считал, что совсем забрасывать их не стоит – кто еще промысел народный сохранит? Да к тому же и ассортимент надо на уровне поддерживать.

День выдался солнечный и тихий. Легкий ветерок лениво играл кружевной шторой на открытом окне. Старики с утра разошлись по делам: отец на попутке уехал в район, хлопотать о прибавке к пенсии, а мамаша пошла в лес, собирать лечебные травы для своих отваров.

Скрипнула, отворяясь, калитка...

Илья положил инструмент, отодвинул штору и с удивлением увидел, как во двор вошли двое. Чужие. Раньше он их никогда не видел. Один – тощий и нескладный, совсем старик. Его белая козлиная бородка трепетала при каждом шаге, как потревоженная ветром паутина. Старик был в грязно-желтом, явно с чужого плеча, плаще, несмотря на жару, аккуратно застегнутом на все имеющиеся пуговицы, коих насчитывалось ровно две. Изъеденное глубокими морщинами серое лицо делало его похожим на отшельника, только что вышедшего из леса после многолетнего затворничества.

Его попутчик, напротив, был похож на праздного дачника. На нем была широкая цветастая рубашка с коротким рукавом, из-под которой выглядывал кругленький животик, на голове – нелепая панама. Он был не больше полутора метров ростом, и лишь тяжелые мешки под глазами и землистый цвет лица выдавали в нем немолодого уже выпивоху.

Незнакомцы остановились посреди двора, с интересом рассматривая дом. Коротышка что-то сказал старику, тот равнодушно пожал плечами, кивнул. Илья высунулся в окно. Заметив его, незнакомцы приветливо заулыбались и подошли ближе.

– Доброго здоровьица, мил человек! – поклонился седовласый старик, демонстрируя щербатый рот.

– Здравствуйте, – ответил Илья.

– Погода-то сегодня!..

– Солнечно, – согласился Илья. – А вы ищете кого-то?

– Путники мы, – по-бабьи взвизгнул коротышка. – Нам бы горло промочить с дороги!

– Вы, никак, с госсортучастка идете? – предположил Илья.

– С него самого! – радостно закивал старик, схватив за рукав порывавшегося что-то сказать коротышку. – Прямо с самого этого... участка и шлепаем... идем, значит.

– Ну, заходите в дом, – предложил Илья. – Отдохните...

– Некогда нам отдыхать! – снова взвизгнул коротышка. – Сюда нам по чарочке вынеси, мы дальше и пойдем.

Илья потупил взгляд.

– Сразу видно, что вы не местные, – тихо сказал он, – ничего обо мне не знаете...

– А что это мы о тебе знать должны?! – все также раздраженно спросил коротышка. – Ты кто, Президент?

– Да, нет, – печально улыбнулся Илья, – не Президент. Просто у нас в деревне все знают, что я ходить не могу... С самого детства.

– Не можешь?! – злобно взвизгнул коротышка. – Или не хочешь?

– Ну, что ты, Петруха? – миролюбиво сказал высокий старик, положив руку на плечо своему нервному спутнику.

– А что? – закричал тот, смахивая руку. – Да ты посмотри на него! Детинушка великовозрастная, сиднем сидит. Ходить, говорит, не могу. Пусть, мол, старики-родители бегают, а я туточки посижу, свистульки деревянные поделаю!..

– Да как вам не стыдно! – едва не плача от несправедливости, закричал Илья. – Пришли в мой дом...

– Стыдно, говоришь? – не унимался злобный коротышка. – Это тебе должно быть стыдно! А ну, быстро принеси путникам по чарке!

– Да не могу я! Русским языком тебе говорят! – дрожа всем телом, как мог защищался Илья. – Калека я, черт меня подери!

Молчавший до этого старик вдруг сделал быстрый шаг по направлению к Илье и вскрикнул неожиданно низким и страшным голосом:

– Делай, что тебе старшие велят! Встал, пошел!..

Илья вздрогнул, заливаясь краской. Пальцы сжались в кулаки.

– Да, как вы... – вспыхнул он, и тут же задохнулся собственными словами.

– Встал и пошел! – снова закричал старик, на этот раз еще более низким и страшным голосом, так, что последние звуки перешли в гортанный рев.

Илья замер, не в силах пошевелиться. Старик продолжал кричать что-то нечленораздельное, его глаза почти вылезли из орбит, на лбу крупными каплями выступил пот. Коротышка стоял в шаге от него, не спуская злобного взгляда с Ильи.

– Ну ладно, смотрите! – воскликнул Илья, слезы досады брызнули из его глаз. – Вы хотели позабавиться?

С этими словами он ухватился руками за край лавки, отчаянно оттолкнулся и... встал на ноги.

Свирепый старик смолк. Было слышно, как в бутоне розового пиона бьется шмель, да поскрипывают под ногами Ильи старые половые доски. Илья стоял, разведя руки в стороны и слегка покачиваясь. На его лице застыла гримаса изумления, перемешанного не то со страхом, не то с восторгом.

– Ну, а я что говорил? – завизжал коротышка, подкатываясь к распахнутому окну. – Притворялся он. Чего стоишь-то, как истукан? Иди, давай!

Высокий старик судорожными движениями расстегнул плащ и без сил опустился в траву. Илья сделал шаг, покачнулся, взмахнул руками, но на ногах удержался. По щекам у него катились слезы.

– Давай, давай! – ехидно подбадривал его бессердечный коротышка. – Принеси усталым путникам по чарочке.

Все увереннее и увереннее, шаг за шагом, покачиваясь, Илья пересек комнату и скрылся в дверном проеме. Через минуту он уже вышел на порог дома, держа в трясущихся руках большой ковш с водой. На нем не было лица. Все происходящее казалось ему волшебным сном...

Коротышка стремительно подскочил к нему и, привстав на цыпочки, понюхал содержимое ковша.

– Игна-а-ти-ий! – заблеял он дурным голосом. – Этот симулянт нам воды притащил! – И подпрыгнув, как мяч, закричал в лицо ничего не соображающему Илье:

– А ну, быстро тащи самогонку!



Через час они втроем сидели за столом на маленькой веранде...

Точнее, сидели, методично опрокидывая стопочки мутного первача, только путники, а Илья все ходил и ходил взад-вперед по комнате, мысленно умоляя бога, чтобы все происходящее с ним не оказалось сном.

– Кто же вы на самом-то деле, люди добрые? – обретя, наконец, дар речи, спросил он изрядно захмелевших незнакомцев.

Высокий старик усмехнулся в бороду и ответил:

– Да, так... Калики перекатные...



***

Никитич, задыхаясь, вбежал в пещеру.

– Пошел! Пошел! – закричал Никитич, схватившись за бок. – Уф! Не могу, помру сейчас!.. Горюша, слышишь, пошел Илюшка Муромцев! Своими ногами пошел!

Левая голова, мирно дремавшая на своем любимом камне, открыла глаза, заморгала, не понимая, что происходит.

– Никитич, друг ситный, ну чего ты орешь, как оглашенный? – недовольно спросил Горыныч.

– Да как же, Горюша? Чудо-то какое! Тридцать три года мужик сиднем сидел, а тут встал да и пошел. Видел бы ты, что сейчас в деревне делается. Народу набежало!.. Говорят, доктор из города приехать должен, да только чего уж теперь-то...

Горыныч понимающе покивал головами:

– Это хорошо... А мы вот сказочку интересную вспомнили...

– Горюша, ты мне зубы-то не заговаривай, – подходя ближе, ласково сказал Никитич. – Нешто я не понимаю, что твоих это лап дело? Ведь это ты пьянчуг тех городских... уж и не знаю, как сказать... заговорил что ли? Они, видать, и сами ничего не поняли.

Никитич вспомнил, как на прошлой неделе на их тайную пещеру в лесу набрели двое, невесть откуда взявшихся, чужаков. Совсем близко подошли. Кем они были на самом деле, откуда пришли и куда потом исчезли, никто так и не понял. Никитич уже собрался, как обычно, выйти к ним навстречу и хитростью, а если понадобится – и угрозой увлечь подальше от этого места. Но Горыныч неожиданно сам вышел из пещеры...

Змей развел лапами, показывая, что не понимает, о чем говорит Никитич.

– Одного я в толк не возьму, чем тебе эти бездельники приглянулись? – продолжал старик. – Не мог, что ли, через меня дар свой передать? Ведь мне Илюшка почти, как родной...

Горыныч посмотрел на Никитича тремя парами грустных глаз:

– Добрый ты, Никитич, хороший... Да только в этом деле одной доброты мало. Иногда для этого только дурачок какой-нибудь сгодиться и может. Сказки читал? Так что не обижайся...



***

Утреннее солнце беззаботно блестело в каплях росы. Из низин тянуло притаившимся с ночи холодом. Одурманивающе пахло сосновой хвоей и сырой землей. Казалось, еще немного– и густой, пьянящий воздух разорвет не привыкшие к ходьбе легкие...

Вот уже два часа Илья шел по лесу, с удивлением и страхом прислушиваясь к беспокойному стуку своего сердца. Старенькая отцовская двустволка болталась на плече, придавая прогулке какой-то тайный смысл, ощущение важности и завершенности. Он решил идти, не останавливаясь, пока несут его новые, незнакомые, но такие сильные и гибкие ноги. Хотелось дышать этим сказочным лесным воздухом. Хотелось почувствовать усталость, даже изнеможение. Хотелось ощутить всё то, чего не довелось ощутить за тридцать три года. Нестерпимо хотелось жить...

А еще хотелось сделать что-то доброе и полезное, отблагодарить этот прекрасный мир за саму возможность вот так просто идти по лесу, ощущая на лице липкое прикосновение тонкой осенней паутины. Хотелось накормить голодного, спасти погибающего, оградить всех добрых людей от бед и несчастий.

Он обогнул колючий кустарник, легко перепрыгнул через быстрый ручей... Огромная черная пещера показалась неожиданно, словно выросла из-под земли. Илья вздрогнул, остановился. Прислушался: изнутри раздавались голоса. Он подошел ближе. Затаился.

Голоса стали громче. Сквозь тяжелый, разноголосый бас пробивался звонкий детский голосок. Слов было не разобрать, но Илье показалось, что он слышит крик о помощи. Илья осторожно стянул с плеча ружье и присел за большим валуном. Сердце тревожно забилось, словно предупреждая о грозящей опасности.

Из темноты пещеры с визгом выскочил мальчик, лет тринадцати. Легкая курточка развевалась от стремительного бега. В его широко открытых глазах Илья прочитал отчаяние и ужас.

– Помогите! – взвизгнул мальчик и стремглав бросился в кусты.

Илья приподнялся на колено. То, что он увидел в следующий момент, заставило его содрогнуться...

Страшное трехголовое чудище, пяти метров росту, выскочило из пещеры и завертело головами, разыскивая упущенную жертву. Забило чешуйчатым хвостом, взмахнуло перепончатыми крыльями и заревело на весь лес, жутко вращая тремя парами страшных глаз:

– А и куда же это богатырь подевался? Неужто покинула его удаль молодецкая?!

И чудовище захохотало, так, что с ближайших кедров посыпались шишки.

– Змей? – не веря своим глазам, прошептал Илья. – Горыныч! Да быть этого не может!

Чудовище потянуло воздух тремя носами и зарычало свирепо:

– Ага, чую, чую русский дух! Никак, добрый молодец в кустах от меня решил схорониться?

Из зарослей багульника донесся тонкий детский голосок:

– Нет меня тут...

Илья смахнул со лба холодный пот. Медлить было нельзя... Он набрал полные легкие воздуха и выскочил из-за камня, крепко сжимая в руках ружье.

Горыныч вздрогнул, как испуганный котенок, и опустил крылья.

– Оп-па... – только и смог сказать он, удивленно глядя на изготовившегося к бою Илью.

Повисла тишина. Из кустов багульника показалась голова мальчика.

– Горюш, ты чего? – позвал он. – Давай играть.

Илья сделал шаг. У него перед глазами все плыло и вращалось. Но нереальность происходящего только подогревала азарт справедливого сражения.

– Ах ты чудище трехголовое!.. – дрожащим голосом произнес он.

– Здрасьте, – растерянно отозвался змей и попятился к пещере.

Илья тяжело дышал, не сводя гневного взгляда со змея. В каких-то скрытых, неведомых доселе, уголках его души просыпался древний инстинкт.

– Не позволю тебе землю русскую топтать да людей пожирать! – исступленно воскликнул он.

Горыныч печально склонил головы:

– Ну уж, прямо всю землю русскую я истоптал. Живого места не оставил! Да я, если хочешь знать, триста лет в лесу сижу безвылазно, каждого шороха пугаюсь. Днем как летучая мышь в пещере скрываюсь...

– Ты мне зубы не заговаривай, чудище поганое! – не слушая его, кричал Илья.

Кровь ударила в голову, помутив рассудок. Он вскинул ружье...

Ваня выскочил из кустов и с криком бросился на Илью.

Горыныч быстрым взмахом крыла оттолкнул мальчика в сторону, и тот кубарем покатился в мягкую траву.

В зеленых глазах змея блеснула смертная тоска...

Илья быстро прицелился и нажал на спуск. Раздался выстрел...

Звук его тревожным эхом пронесся меж вековых сосен, вспугнул стайку розовых соек, выкатился на дальний луг и, ударившись о крутой берег юркой речушки, рассыпался миллионом печальных колокольчиков.