Аленький Цветочек

Раннее весеннее утро выдалось ясным, в небе над домом неподвижно зависли облака причудливой формы, а из-за невысокой горы показался желтый полукруг солнца. Все еще чувствовалась морозная свежесть, доносящаяся с горных вершин, и хотя окна домов были покрыты легкой утренней испариной, все же было видно, как радостно искрилась на солнце сочная зеленая трава. Если бы в эти края возвратились певчие птицы, в округе были бы слышны их звонкие трели, но уже несколько лет здесь шла война, и местные люди забыли, что кроме ворон существуют другие пернатые. Хадижа всю жизнь прожила в этом горном ауле и с малолетства привыкла вставать на рассвете, ведь отец по утрам всех сельских детей возил на своем автобусе в школу в райцентр, и надо было просыпаться еще затемно, чтобы успеть к началу занятий. Но в школе она не доучилась, родители считали, что кавказской женщине достаточно уметь читать, писать и считать, а потом ее возьмут замуж. Готовить ее научили мать и бабушка, а уметь рожать – ума не надо. В четырнадцать лет Хадижа стала женой Исмаила – внука старейшины их рода, к тридцати родила четверых детей. С утра Хадижа надела свой любимый серо-зеленый платок, подаренный мамой к свадьбе. Это означало хорошее настроение или праздник, которыми можно было считать любой день, не начавшийся со звуков войны. Боевых действий в их ауле не было уже больше полугода, и все местные жители успели привыкнуть к тишине.

- Хадижа, принеси чай, у нас гости, – раздался громкий голос Исмаила. Таковы местные порядки: если в доме гость, то уважающий себя хозяин всегда проявит максимальное гостеприимство, а женщина не присутствует, и уж тем более не участвует в мужских разговорах. В гостях были двое незнакомцев, и, судя по интонации, Исмаил немного нервничал, хотя наверняка, никто кроме жены этого никто уловить не смог бы. Хадижа принесла чай с лепешками, и пока варилось мясо, подслушала их разговор за дверью.

- Откровенно говоря, Арсланбек, я не разделяю ваших взглядов, но и их политика мне не совсем по душе. Все эти годы мы жили на ладони Аллаха в мире с обеими сторонами, но все равно много наших погибло. Теперь в ауле не то что мужчин, даже подростков почти не осталось. Одни женщины, старики да дети, - говорил хозяин спокойным уверенным тоном, - Так что мы вряд ли сможем укрепить твои ряды.

- Нет, Исмаил, ты торопишься с выводами. Не надо гадать, нам не нужны твои люди, мы хотим укрыться у вас на несколько дней, пока федералы не уйдут.

- Да куда они уйдут?! У них здесь неподалеку база… все аулы и поселки в окрестности периодически зачищаются. Если о вас пронюхают, то здесь камня на камне не оставят! Пойми, я и вам смерти не желаю, мы хотим жить в мире, как и раньше, так что поищите другую дорогу – эта ведет прямо в логово смерти.

- Ты истинный мусульманин и очень мудрый человек, иншалла, люди сказали о тебе правду. Я ценю твою заботу, но другого пути у нас нет, передумывать поздно. У нас есть всего несколько дней, чтобы переправиться на ту сторону. Всего сорок человек… а ваш аул давно вне всяких подозрений. Поговори с соседями, - в словах гостя вовсе не чувствовалась просительная интонация. Дикция была такая, что иначе, как приказ, ее расценить было невозможно. Исмаил и сам понимал, что выбора у них нет. Второй гость сидел молча, как будто не знал языка, но было видно, что понимал, о чем идет речь. Видимо араб. Он даже не притронулся к сладостям, выпил чай. К этому времени Хадижа принесла мясо и гости, помолившись, поели. - Мы вернемся за ответом после заката.

- Исмаил, чего хотели эти люди? Поклянись, что это не начнется заново – Хадижа заплакала, и от этого проснулись дети.

- Успокойся и накорми детей, потом все расскажу, все будет нормально, - Исмаил собрался и вышел на улицу.

- Это до добра не доведет. Теперь я понял, о чем был тот странный сон, - тихо и размеренно молвил старик Абдурахман, - Мне снилось, что мы пасем чужой скот – все овцы черные, как смола. Эти овцы поели всю подгорную траву и истоптали почву, как будто были выращены не в местных краях…

- А где же был наш скот, Абдурахман? – спросил кто-то из толпы

- Ни одной головы из нашей отары я в том сне не увидел. А в долине возле речки блеял маленький белый ягненок и в небе над ним кружил орел, но из ружья его было не достать. Того ягненка я не успел разглядеть – меня Фатима разбудила, - тут старик тихо засмеялся, и в след за ним рассмеялись все присутствующие.

- Почтенный Абдурахман, как бы то ни было, это сон, но что же нам делать, как быть? – спросил Исмаил, озабоченный «просьбой» пришельцев. В зале сельской конторы воцарилась гробовая тишина.

- Да, выбор у нас невелик. Откажемся – и все разом умрем, как животные. А приютим боевиков – убьют русские. Если же у боевиков все получится, то маленький, но шанс у нас есть. Правда тогда к нам потянутся новые и новые отряды, а это не к добру, и если сон все-таки вещий, то черные овцы и орел в небе – знак недобрый…

Местные решили согласиться, но зная, что у боевиков будет полно оружия, попросили взрывчатые вещества поместить в тех домах, где нет детей.

Первые два дня прошли спокойно – военные несколько раз проехали по аулу и ничего не заподозрили. Но отсутствие подозрений – тоже повод для подозрений, и следующим утром в аул снова въехали несколько броневиков. Главная машина остановилась возле дома Исмаила. Боевики спрятались на всякий случай прихватили с собой в подвал сына Исмаила, так сказать, для надежности.

- Салам алейкум, Исмаил, - военный прошел в дом без приглашения.

- Алейкум ассалам, товарищ майор, что то случилось?

- Ну как тут у вас дела?

- Тихо, товарищ майор, выпей со мной чаю? – пригласил Исмаил

- Да нет, спасибо, дальше ехать надо. Вы тут поосторожнее, рядом боевики переправу ищут, так что мы в дозор, а на обратном пути я обязательно зайду к тебе в гости на хинкал – Хадижа лучше всех его готовит.

- Всегда рады, - улыбнулся Исмаил и закрыл дверь. Через несколько минут военные покинули аул.

- Ты что, сдать нас хотел? Зачем русского к себе приглашал? – гость был просто разъярен. Он схватил Исмаила за шею и приставил нож.

- Успокойся, я его уже давно знаю, тут все его знают. Вот если бы не позвал его в дом, тот бы точно заподозрил что-нибудь неладное. – Исмаил умел сказать так, что никаких сомнений не возникало, и его отпустили. Из головы не выходили черные овцы.

К вечеру боевики перепрятались в соседнем доме. У Исмаила в подвале остался только их главарь, дабы проконтролировать, чтобы Исмаил их не выдал. Майор пришел один, поел, выпил, поговорил, даже попытался в шутку побороться с младшим сыном Исмаила, но тот был не в настроении играть. И хотя никто даже не намекнул ему о присутствии боевиков, офицер понял, что хозяева немного нервничают, но вида не подал. Допив чай, он поблагодарил хозяев и ушел. Ночью в ауле началась «зачистка» и бой продлился почти до полудня. Исмаила убили боевики и взорвали его дом, в живых осталась только его средняя дочь – Аминат, которую Хадижа успела накрыть собой. Мирных жителей в ауле почти не осталось, поэтому девочку сначала приютил майор, но через пару дней боевики вернулись и взяли много пленных, в том числе ее. Так она несколько лет скиталась по горным ущельям, попадая в плен то к нашим, то снова к боевикам.

***
- Аминат, быстро принеси поесть, к нам гости приехали! – командный голос бригадного генерала звучал резко и отрывисто. Девушка часто вспоминала голос отца, когда он просил маму накрыть стол. Он тоже был строгим и почти приказным, но никогда не звучал грубо или невежливо. Лепешки у Аминат всегда получались румяными и идеально круглыми, а мясо – нежным. Дома для этого были все необходимые условия, но в горах приходилось изрядно изловчиться, чтобы все приготовить вкусно. Аминат не знала, что такое неповиновение и все приказы выполняла безропотно. Прежде чем попасть сюда, Аминат несколько успела побывать в плену у русских, где ее впервые растлили, а потом понеслось… Она давно смирилась с такой судьбой и молча терпела любую мужскую прихоть. Так что, несмотря на молодость (ей еще не было шестнадцати лет) и красоту, боевики даже не помышляли о том, чтобы взять ее в жены. Здесь она тоже поначалу была лишь «подстилкой» для приезжих террористов.

Этот небольшой лагерь боевиков располагался в горах Дагестана. Тут было тихо, боевые действия не велись – что-то вроде тыла. Три десятка головорезов и столько же женщин жили здесь уже третий месяц. Новые гости из Ирана привезли план террористических актов, для чего требовались шахиды – смертники, которых обычно боевики вербовали среди местного мирного населения, тренировали в специальных лагерях и забрасывали в другие города под видом беженцев. Потом по всем новостным каналам общественность информировалась о взрывах и многочисленных человеческих жертвах. Финансирование было более чем достаточным. Перед местным командиром гости поставили задачу за три месяца подготовить шахидов и организовать четыре взрыва. К утру в лагерь привели несколько новобранцев. Проверка на верность Аллаху, вербовка, внушение рекрутам «Святейшего Долга», многочасовые лекции по взрывной технике. Все это было знакомо Аминат. У нее было достаточно причин ненавидеть неверных, еще бы – сколько их солдат прошло через ее когда-то невинное почти детское тело! И сама бы рада надеть пояс, но, видимо, не доверяют ей пока, или грех ее не настолько тяжкий. Все шахиды отлично понимали, что погибнут. Они свято верили, что совершили тяжкий грех перед Аллахом, который можно искупить только кровью неверных, смешав ее со своей собственной. Этим они спасут не только свои души, но и своих близких.

Парням-шахидам было дозволено выбрать себе девушку из прислуги на весь срок обучения. Ибрагим выбрал Аминат, он оказался чуть моложе ее, но выглядел серьезным и взрослым. В его селе дети росли без детства: они не учились в школе и ничего, кроме, Корана и молитвенника не читали. Все их игрушки – гильзы, осколки снарядов, гранаты, фрагменты танковых цепей, солдатские бирки. Аминат не могла противиться его выбору и смиренно перенесла свои вещи в палатку Ибрагима. Все время, пока он обучался, она провела с ним. Ухаживая за шахидом, Аминат представляла себя его настоящей женой, мечтая выйти замуж и родить детей, да и Ибрагим, оставаясь с нею наедине, тоже ощущал себя ее мужем. Но на людях Ибрагим был строг и немногословен. Командир отклонил просьбу Ибрагима о женитьбе, но сказал, что после выполнения задания Аллах простит ему и ей все грехи, и Аминат отпустят. Их брак будет заключен на небесах. К зиме обучение Ибрагима было закончено. Последняя ночь перед его отъездом пролетела, как мгновение, и на рассвете Ибрагим уехал. Аминат знала, что больше никогда его не увидит, и теперь с нетерпением ждала «хороших» новостей. С этого дня Аминат работала только на кухне.

***
- Сегодня вечером один милиционер был тяжело ранен, двое убиты. Такой ценой был предотвращен крупный теракт в центре Москвы. Как сообщил наш специальный корреспондент, недалеко от входа на станцию метро сотрудники патрульной службы остановили молодого человека кавказской национальности для проверки документов, тот оказал сопротивление и открыл огонь. Террорист был застрелен раненным милиционером прямо у входа в подземку. При его досмотре был обнаружен пояс шахида, начиненный взрывчаткой. Ведется расследование. – сообщили в новостях. Террористы ежедневно отслеживали выпуски всех информационных агентств.

- Этот сопляк не справился с простейшим заданием! Приведите сюда Аминат! – голос командира был слышен во всем лагере. – Смотри, Ибрагим оказался ни на что негодным! 

Аминат не нашла, что ответить, но поняла, что ее теперь ни за что не отпустят. Уже было видно, что она беременна, и если теперь ей суждено прожить здесь всю жизнь, пусть хотя бы оставят ее на кухне. В начале осени она родила мальчика. Крепкого, красивого с длинными рыжими, как солнце, волосами. Вариантов с именем не было, назвала в честь своего отца Исмаилом. Мальчик рос в лагере, обдуваемом по ночам всеми ветрами, да и дожди здесь были холодные, и вскоре маленький Исмаил заболел. Фельдшер в соседнем селе, откуда, кстати, был родом отец ребенка, сказал, что это – пневмония. Командир в больнице их не оставил, купил лекарства и вернул в лагерь. Вскоре мальчик умер, и Аминат вовсе потеряла интерес к жизни. «Это всё ваши грехи перед Аллахом! Все потому что этот сопляк не справился с заданием! И твой ребенок был рожден в грехе» - не выходили из головы проклятья командира. «Если на то была воля Аллаха, я сделаю то, что не сумел Ибрагим, чтобы искупить все грехи!» - решила Аминат и сообщила об этом командиру. 

- Хорошо, для тебя найдется особенное задание! Ты сможешь спасти все три души, так сказал Аллах! – обрадовался командир, и Аминат приступила к занятиям. Через месяц задание было получено. 

***
- Слушай, Клепа, я не буду понапрасну тратить время, у меня для тебя есть новость – это ты замочил Молчанова. Короче, теперь у тебя два варианта: первый – ты пишешь явку и чистосердечно признаешься в убийстве, тогда тебе гарантированно скосят срок в суде, либо второй: ты отпираешься, а я нахожу недалеко от места происшествия кирпич с молчановской кровью. Ко второму варианту добавлю, что у меня всегда в запасе есть пара «должников», которые с удовольствием подтвердят, что видели, как ты выбрасывал этот кирпич в день убийства или чего поинтереснее сочиним. – Ковалев откинулся на спинку стула и закурил.

- Ты, майор, конечно мастер дела шить. Не возразишь. Но ты же прекрасно знаешь, что я – вор, а не мокрушник. Ну был я там, ну пил с ним и все такое, но я его не «мочил». Я на зону не боюсь подняться, но я ЗК старой школы и воровским законами не поступаюсь, за мокруху меня братва не поймет. Тем более за Молчуна этого – мы же с ним два срока на одной зоне… свой он, короче… Давай я лучше на какое-нибудь «домушное» дело загружусь, хоть за два, тебе какая разница. Мне – никакой, не умею я на воле жить – тут кормить себя надо, одевать, а там все есть. Я уже и сам думал кого-нибудь кинуть, чтоб в зону вернуться, а тут ты со своим «глухарем». Не вешай на меня Молчуна.

- Нет Клепа, тебя и твою специальность я, конечно, знаю. Только больше это не «глухарь», а твое последнее дело. Хочешь, я тебе расскажу, как было? – майорская сигарета, шипя, затухла в полупустой жестяной банке. – Ты пришел к Молчуну, вы выпили, заговорили о своем. Потом ты припомнил, как однажды взял всю вину на себя и отсидел от звонка до звонка, а он тебе даже передачки носить не стал, так как вообще на дно залег. Я тогда еще лейтенантом зеленым был – мое первое дело. Ты еще Молчуна выгораживал, типа, не при делах человек и все такое. Ладно, мы его оставили, но потом на другом деле заловили, а уже на зоне вы вроде все вопросы между собой порешили. На той неделе ты очередной раз «откинулся», пришел к нему, а тот на «синей волне» и на дела не способен. Ты у него пару дней перекантовался, понял, что подельник из него уже никакой, и ушел. Но семьи у тебя нет, дома тоже, общак теперь молодые только между собой делят. В общем, ты вернулся, Молчун впустил, вы опять выпили. Ты ему: не могу, типа, на свободе, хочу на зону и так далее. А тот уже нажрался и начал нести всякую чушь – мы ведь за ним тоже наблюдали – он в «белке» такого наговорить может – всех вокруг «пидорами» зовет. Ты, не привыкший такие слова в свой адрес выслушивать, вышел на улицу, хотел остыть, да неймется. А может и по-другому все вышло, черт вас знает, только результат один: ты взял что потяжелее, вернулся и наказал Молчуна – лучше б он молчал, прости за каламбур. Орудие ты выбросил и по притонам. Да только там тебя никто не ждал. А мне, допустим, пару дней назад человечек сообщил, мол приходил мужик с бухлом, выпил, оставил свою грязную одежду, взял чужую и ушел. Мы одежду изымаем, а там что? Правильно, кровь Молчуна. Ну что, башмачки не жмут, Клепа, какой у тебя размерчик? Мой «должник», если я захочу, «свои» шканцы хоть по запаху узнает. Одежду и кирпичик мы легко организуем, в кровушке искупаем и все тут. У нас задача простая: нет доков – придумай их сам, «глухарям» тут не место, – майор ухмыльнулся.

- Да, гражданин начальник, вырос ты с тех пор… Только я ничего признавать не буду, а ты делай, как знаешь, сколько дадут, на столько и сяду. Уведите меня в хату, устал я.

- Вырос, блин… скажешь тоже. Я бы уже давно подполковником, а может и полковником стал, если б жулики не такие твердолобые были. Видишь, все руки сбиты. Три выговора, один строгий и неполное служебное. Ничего, все равно вы все там подохнете, обещаю! Конвой, уведите!


***
- Значит так, Леха, - глядя на часы, прохрипел майор, - уже восемь… вот деньги, слетай-ка в «наш» магазин, возьми водочки и чего-нибудь легкого на закуску. Да, если не хватит, скажи Маринке – продавщице, что с зарплаты отдам, она меня знает.

- Ага, понял. Сергей Львович, а водку-то какую брать? – стесняясь спросил стажер, натягивая шапку на уши.

- Прозрачную, бля! Леха, ты чё, в водках не разбираешься? Ну и студенты пошли, – закуривая пробурчал майор.

Мрачноватый серо-зеленый кабинет был заполнен дымом с запахом прокисшего хлеба, для полноты картины не хватало только висящего топора. Майор Ковалев – заместитель начальника «убойного» отдела городского УВД, развалившись в дешевом скрипучем кресле, щурился и рассматривал покрывшиеся коричневой корочкой царапины и ссадины на тыльной стороне ладони. Губы его еле слышно шевелились – майор вел воображаемую беседу. Не прошло и десяти минут, как стажер вернулся с пакетом.

- Оперативно, - заулыбался майор, - толк будет! (Крича в телефон) Коля, бля, ну ты где есть?! Да тут молодой уже стол почти накрыл, ты заканчивай с жульем и дуй ко мне… давай! (положив трубку) Леха, а я уж думал, ты в водках не разбираешься, - майор похлопал парня по плечу, - колбаску режь потолще, вот та-ак…

На все «криминальные» трупы Ковалев всегда выезжал сам. Тщательно осматривал место происшествия, опрашивал очевидцев и всегда находил, что-нибудь значимое для дела. За десяток с небольшим лет он их столько повидал, что попросту привык к виду мертвых людей. В первые годы службы, конечно, он заметно зеленел при виде трупов, но со временем свыкся и очерствел. Коля – один из самых молодых оперов в отделе, «старлей», любимчик Ковалева, так сказать ученик, не обделенный интуицией и не обиженный матушкой-природой в физическом смысле. У них на весь отдел одна проблема: писать грамотно никто не умеет. Так что даже самые секретные справки им пишут стажеры – незаконно, зато грамотно. Учились бы сами в школе нормально – может и другую работу нашли бы, а сейчас уже поздно сожалеть. Любят они свою работу странной и никому не понятной любовью. Вот сегодня, например, праздник – избавились от очередного «глухаря». На прошлой неделе в собственной квартире был убит один местный алкаш. Квартира – клоповник, проходной двор с «фейсконтролем»: показал пузырь – добро пожаловать, а как звать-величать, мало кому интересно. Вот и в тот день бывший вор-рецидивист Молчанов по кличке Молчун, проживший весьма насыщенную криминальными приключениями жизнь, а в последнее время все чаще страдавший обычной «белкой», бухал непонятно с кем, да и умер в один день, как в сказке. Шесть дней майор ребусы разгадывал, всех местных по нескольку раз допрашивал –  результата нет: не видел, не слышал, не знаю. Вот если бы не помнил, так давно бы уже память освежили, а тут… Что соседи сказали? Да видели какого-то мужика среднего роста. Приметы-загадки: две руки, две ноги, а посередине – гвоздик, лицо с глазами, рот с зубами. Что с такого описания можно понять? И вроде бы убиенного не особо жалко, да что греха таить – вообще не жалко, но «глухаря» иметь на своем счету для карьеры крайне нежелательно. Коля по криминальным связям прошелся не без результата: по базе вылез Клепа, который из зоны недавно откинулся. Но зацепки все равно никакой, мотивчика нет. Пришлось писать сочинение на вольную тему.

- Версия, конечно, интересная вышла, так что должников, Колян, завтра подтяни. Пусть скажут, что надо. Камешек и рубашечку в крови искупаем. Ну, вроде все, – и майор осушил первый стакан.

- Бу сделано, Львович, - ухмыльнулся старлей Коля.

- Вы что придумали все это? – недоумевая и как бы осуждающе, спросил стажер.

- Мелочь пузатая, да я нутром чую, что это он убил! Да и если не он, то какая к чертям разница? Не сейчас, так завтра все равно туда попадет. А нам «висяки» ни к чему, нас за каждое нераскрытое дело так на совещаниях дрючат, что не позавидуешь – пашешь, пашешь, а генералы недовольны. Нахрена нам за каких-то уродов шишки получать?! Ты, кстати, чего не пьешь-то, молодой?

- Да я… - попытался оправдаться стажер.

- Пей, ночь длинная, а нам еще дежурить ой-ой-ой сколько!

Ночь была долгой и спокойной, но поспать все равно не вышло. Зато стажер вдоволь наслушался милицейских баек про ожившие трупы, феноменальные расколы, дедукцию и вранье в телесериалах. Научился теоретически и другим физическим и психологическим премудростям, вроде того, как не оставлять следов и т.п. Майора Ковалева, как ни крути, нельзя было назвать хорошим человеком, за свою службу он стольких покалечил, пересажал кучу невиновных, и все сходило ему с рук. Чаще выходило так, что в этом транзитном городе людям никто толком не верил, особенно когда под майорским «прессом» случайная жертва признает свою вину в чем угодно, хоть в «отравлении Брюса Ли», бесплатный адвокат подпишет протокол «задним» числом, а дальше говори что хочешь… Таких жертв они называли «зайчиками» или «пассажирами». Оперская служба – штука неоднозначная. В убойном отделе все серьезно, и если попался на удочку, то сухим уже не выскочишь, а сроки там долгие, не то, что за кражи всякие. Ковалев плевал на судьбы «пассажиров» - больше «раскроешь» раньше выговор снимут, там глядишь и «подпола» дадут, а еще год-другой, и на пенсию. Три раза прокуроры в отношении него дела возбуждали, да только ничего не выходило, Львович умело уходил от ответственности. Коля был единственным опером, с которым Ковалев мог выпить водки, остальным не доверял, да и те особо не старались. За последние пять лет в его отделе сменилось почти полсотни сотрудников, и все не без его «помощи». Не понравился – уходи, не хочешь сам уходить – подставим. И подставлял умело. Один даже жалобу в МВД на Ковалева писал, но Львович хитрый – сообщил куда следует, что, мол, этот «оборотень» вещдоками торгует. Оэсбэшники в его машине пакет марихуаны нашли. Прежнего замначальника отдела Ковалев тоже, мягко говоря, подсидел. Он на пенсию уходить не торопился, а Ковалева это бесило. После очередного корпоратива на День Милиции, Львович повез его домой – тот был в изрядном подпитии. Ковалев взял его пистолет и, смеясь, выпустил всю обойму в воздух прямо возле его дома, а перед ним отшутился, мол, праздник же, патрончики спишем как-нибудь. Наутро Ковалев подал рапорт, мол, шеф буянить начал по пьяни: дважды по морде ему съездил, и даже убить хотел, стрелял, он еле ноги унес. К рапорту справочка наглядная из приемного покоя прилагалась. Пенсионер ничего толком насчет патронов объяснить не смог, гильзы нашли на месте, и в управлении даже разбираться не стали – отправили в отставку. Так что в районном отделе милиции Ковалева не то чтобы побаивались, а осторожничали, и даже большие начальники лишний раз ему не перечили. Но после одного случая всем отделом вздохнули с облегчением.

К слову, Сергей Львович Ковалев был таким всю жизнь. Родственников своих вообще не знал, рос в детдоме, служил в армии на Северном острове. Ни там ни там друзей не приобрел, так что рассчитывать было не на кого и приходилось пользоваться хитростью, даже подлостью. После армии решил менять уклад жизни и пошел в милицию. Опером стал не сразу, первый год патрульным топтал местные улочки, доставлял в вытрезвитель пьяных и избитых. Заочно поступил в академию. Но и такая служба доход приносила: нет-нет и попадется пьяница с кошелечком в кармане, пару раз даже ключи от квартиры пригодились. Конечно, не все только себе, приходилось и с напарниками делиться. С ним тоже делились. Перепадало Сереге и преступления раскрывать по горячим следам. Так его заметили и взяли в уголовный розыск кражи раскрывать. Оперативный талант проявил сразу, хитрость помогла. В первый год выявил несколько «оборотней» – бывших коллег из ППС, за что получил поощрение руководства. Уже капитаном перешел в «убойный» отдел. Через год купил «однушку» на окраине города, потом женился. Трудно сказать, каким он был вне работы – он ведь оттуда вообще не уходил. Жену встретил там же. Молодая девочка-дознаватель родом из многодетной сельской семьи, сбежавшая от судьбы вечной няни в город. Старший лейтенант милиции Татьяна – нежная, ласковая, преданная, а главное, характер работы понимала и в душу лишний раз не лезла. Жили они мирно, спокойно: носки стирает, еду готовит, не «пилит», не ноет и не капризничает. Пришел домой, поел, поспал и на работу. Так и прожили почти пять лет в маленькой спальне, да в соседних кабинетах. С одной стороны ей спокойно, не надо ни с кем нянчиться, с другой стороны – его быт налажен. Хоть и не любовь, но зато сплошное житейское удобство.

Ковалев попался на том, что в очередной раз искупал нож в крови и недалеко от места преступления в кусты подбросил. Вроде опытный работник, но, похоже, расслабился и один важный момент упустил. Раньше за этим домом офисный центр располагался, невзрачное здание, привычное для местных, а дней десять назад его какой-то коммерческий банк выкупил, и вокруг этого банка были установлены камеры наружного наблюдения. Ковалев об этом даже не подумал. А когда следователь изъял все записи с камер, выходящих к тому злополучному дому, там Львович во всей красе и проявился. Все бы ничего, да только «убийца» был уже арестован и вовсю строчил из СИЗО жалобы на злодея-майора. Тут-то его взяли за жабры, так сказать, прижучили, но, учитывая многочисленные заслуги в борьбе с преступностью, предложили без шума уехать на годик-другой в Северно-Кавказский регион по контракту. Шла вторая Чеченская, но майор долго не думал и согласился.

***
В милицейском автобусе контрактники разных полов, возрастов и званий ехали шумно, пили горькую, пели песни. Ковалев молча сидел у окна и переписывался с супругой. Он был рад, что едет в командировку, это, во-первых, спасает его от увольнения и тюрьмы; во-вторых, принесет немало денег. А там можно купить и машину, и квартиру побольше, да поближе к центру. С другой стороны Чечня, Ингушетия и Дагестан – точки горячие, придется стрелять, можно и погибнуть, а еще страшнее остаться калекой. Но это как повезет.

Шла зачистка за зачисткой. В основном операции проводили военные, но и он туда не штабным поехал – одел жилет, взял несколько рожков и вперед. Казалось, служба, как служба, но это тебе не убойный отдел, и уж точно не Северный остров, где шестеро солдат, стая белых медведей и в сортир по веревочке. Тут между сослуживцами отношения совсем другие, и привычной Ковалеву хитрости, а уж тем более подлости здесь не место. Они прямые, некоторые контуженные, но все без исключения братья. Каждую секунду либо ты кого-то спасаешь, либо спасают жизнь тебе. Иначе нельзя. В часы затишья можно, даже нужно выпить. Хлюпиков здесь не было, а если и попадались, то возмужание не заставляло себя ждать. Там Ковалев впервые в своей жизни обрел настоящих друзей, хотя знал, что после контракта вряд ли сможет часто с ними видеться – там вся география нашей необъятной страны. Зато будет куда в отпуск съездить. Ощущение крепкой дружбы было для него абсолютно новым. Там он перестал быть Сергеем Львовичем, Львовичем и товарищем майором, для всех он стал Серегой и братаном. Попадались, конечно, и редкие сволочи, но они там не приживались (и в прямом и в переносном смысле). Почему-то ни у кого не возникало энтузиазма особо тщательно прикрывать таких «молодцов», особенно мародеров и садистов. У последних была любимая забава – Чеченская Рулетка. Отличие от Русской было одно – в барабан заряжается не один патрон из шести, а пять. Так что у пленных был один шанс из шести и Фортуна еще никому не улыбнулась. Ублюдков это изрядно забавляло, а трупики «чехов» легко списывали: один рапорт об оказании сопротивления – и применение оружия считалось оправданным. Впрочем, мучения самих пленных боевиков и их пособников большого сострадания и жалости у Ковалева не вызывали (такие примеры за струны его души не особо щипали), с натяжкой, но была понятна природа отношения к бандитам. Просто произошла переоценка ценностей, это напомнило ему самого себя на прежней службе, но уже с другой стороны. Подобное сравнение ему не льстило. Так внутренний мир Сереги резко изменился, что-то щелкнуло внутри и всё. Те же, кто насиловал чеченских жен и детей… тут уж извините, даже прежний Ковалев на такое не был способен. Несколько раз Серега заставал насильников врасплох и вершил самосуд. Калечил он их адекватно (если можно применить этот термин) и так безжалостно, что тех комиссовали по состоянию здоровья, а двоих даже… Но не об этом речь. Впрочем, этот сор из избы никогда не выносился. Военная прокуратура после его объяснений понимающе закрывала глаза на отрезанные члены у контрактников, а в своих кругах это не без сарказма называли «членовредительством». На третий месяц службы Серега спас жизни нескольких сослуживцев и пары десятков мирных жителей при обстреле села, а после задержания двоих боевиков и вовсе был приставлен к Государственной награде. А тут еще Татьяна написала, что ждет ребенка. Сергей не мог поверить, а еще сложнее было решить, рад он или нет: если убьют – быть ребенку сиротой, как он… хотя мамка есть… да она что есть, что ее нет – все время на работе будет пропадать, а кто дитя воспитывать будет? К бабке в деревню что ли? Ни за что! Если сын родится, так ему папка нужен, чтобы мужиком вырос, а если дочь? Кто ее от проходимцев всяких защитит? Нет, я вернусь домой живым, точно куплю квартиру, и мы еще второго родим…

Осенью у Сереги родилась дочь Настенька. Таня прислала ему конверт с ее первыми фотографиями, в котором был засушенный  полевой цветок ярко красного цвета. Странно, обычно счастливые отцы приносят к роддому цветы, а тут наоборот. На фотографиях сияла беззубая улыбка белокурого ангелочка, растущего не по дням, а по часам. Перед сном Серега по мобильнику слушал колыбельную «Агу» под громовой аккомпанемент, доносящийся из соседний горных ущелий. Это была самая красивая музыка. К окончанию контракта Настеньке исполнился годик, жена сказала, что дочка уже ходит, а при виде его фотографии улыбается и уже отчетливо произносит «папа». Серега рвался домой. Последние дни службы тянулись вечно. Однажды он поймал себя на мысли, что боится возвращаться. Но не к семье, а на прежнюю службу. Подполковник милиции награжденный медалью, счастливый отец, но уже совсем не тот человек. А может, все быстро встанет на свои места, и он вновь вольется в прежнее русло? Уж точно нет. Там, на войне, когда они с друзьями по вечерам «травили» милицейские байки, он уже не хвастал своими фокусами с кирпичами, ножами и кровью, умалчивал и о стремительном карьерном росте. Слыша подобные истории от других и о других, Серега опускал голову и беззвучно трясся как будто от смеха, но на самом деле ему становилось стыдно, и он плакал. Одно дело, когда ты не знаешь, кто преступник и отыскиваешь доказательства, а другое – когда ты сначала их создашь, а потом под них придумываешь жертву. Все равно, что взять тебя и расстрелять, а потом снять нижнее белье, одеть под боевика и сфотографировать в качестве доказательства. И ведь все поверят.

Колонна автобусов направилась в сторону дома. Оставались позади привычные горные пейзажи, верные друзья, младшие товарищи и пара лет «сумасшедшего дома», из которого Серега выписался излеченным. Серега также, как и почти два года назад, ехал молча, а все в автобусе пили, пели и ели. Он, наверное, был единственным, кто не прихватил с собой ни одного боеприпаса в качестве сувенира. Еще несколько десятков километров и граница, а там мирная жизнь и бескрайнее поле для воспоминаний и новых впечатлений. Сны под унылую автобусную качку, как короткометражные фильмы сменялись один за другим, разбавляясь сиренами патрульного милицейского кортежа. То снилось, как в бою он терял только что приобретенных друзей, то мирное кавказское небо и шумные пляски местных жителей, их красивые традиции, затем опять война, потом жена и дочь, как он ее впервые увидит, снова взрывы, взрывы, взрывы… Взрывы раздавались все ближе и ближе. Серега очнулся. В автобусе была паника. Безоружные бывшие контрактники орали, как дети, трое вооруженных патрульных из кортежа хаотично стреляли по сторонам. Первые три автобуса дымились в сторонке. Вокруг сплошной черный дым, стрельба и ничего не видно. Следующий снаряд попал в его автобус.

В палате маленькой районной больницы где-то в Ставропольском крае было шесть человек на одно койко-место. Серега не мог понять, что с ним произошло, но чувствовал жуткую боль по всему телу. Стоны доносились отовсюду, а он не мог издать и звука. Осколок снаряда попал ему прямо в голову и раздробил нижнюю челюсть, теперь ее изнутри фиксировали два десятка металлических спиц, а снаружи – тугая марлевая повязка. Правую руку ампутировали, пуля прошила бедро. Через месяц угроза жизни миновала, состояние стабилизировалось, и его перевели на стационар в родной город. Импланты в челюсти плохо приживались, половина лица была парализована, так что твердую пищу он пережевывать пока не мог, питался постными супчиками через катетер. Требовались дорогостоящая пластическая операция и протезирование руки, а бедро потихоньку заживало. Со страховкой ничего не вышло, потому что увечья были получены после окончания срока контракта, а из МВД его уволили «задним» числом. Так что о службе в органах, да и вообще о работе можно было просто забыть. Денег оставалось немного – большую часть Татьяна потратила на лекарства, да и жить надо было на что-то. Серега отказался от пластической операции и решил оплатить только восстановление челюсти и, естественно, протез руки. Он попросил Татьяну пока не приводить сюда дочку – не хотел портить ее первое впечатление от встречи с отцом. Жена придумала легенду, что папу снова вызвали на работу. Он даже подумывал снять отдельную квартиру, но тут же понимал, что не сможет сам просуществовать, да и Татьяна не собиралась оставлять его. Но так не могло продолжаться вечно. В нагрудном кармане хранился тот самый полевой цветок ярко красного цвета, бережно завернутый в платочек. Сомнений не оставалось – только домой и больше никуда. Сергея выписали, и он вернулся аккурат в день рождения Насти. Дочь с нетерпением ждала их встречи, но сюрприз не удался – Настенька, увидев отца, не узнала его, испугалась, спряталась за занавеской и заплакала. Подаренная игрушка – огромная красивая кукла осталась нетронутой.

- Не папа, не папа, не папа! – кричала дочь, и жестами показывала на дверь, прогоняя Сергея вон. Девочка прижала к груди фотографию отца в милицейской форме, на которой был запечатлен стройный выправленный молодой мужчина с голубыми глазами и широкой сияющей улыбкой. Серега ушел в другую комнату.

Теперь Сергей совсем не был похож на этого человека: мрачный, сутулый, хромой, без руки, изрезанный безобразными шрамами по всему лицу, с неподвижной челюстью. Единственное, что напоминало его прежнюю внешность – глаза. Такие же глубокие и голубые, как море, но теперь вечно печальные. Его речь была невнятной, звуки он издавал слегка глуховатые, отрывистые. Монстр. Дочь ждала и любила другого отца, красивого, стройного офицера милиции в чистой сияющей форме, она была еще не способна понять, что отец, запечатленный на той фотографии, уже не вернется. В настоящем Сергее больше не было места прежнему Львовичу, способному запросто, улыбаясь перешагнуть через человеческую судьбу, чтобы сделать новый шаг по своей карьерной лестнице. Но одно было трагически общим: и у прежнего и у нынешнего Сергея внешность была прямо противоположна внутреннему миру.

- Тань, я пойду прогуляюсь, ты успокой ее, пожалуйста, - голос героя дрожал. Он не знал, что его пугает: остаться непризнанным дочерью или боязнь причинить ей боль? Первое означало бы одиночество, тяжкое, гнетущее, разрушающее, второе – нормальный отцовский страх, наверняка не свойственный его родителям. Их он не знал никогда и давно свыкся с этой мыслью, но знали ли они его, хотели ли знать, любили? Как может любить мать, бросившая грудного младенца на рынке, не знавшая, да и не желавшая знать, кто именно из ее мужчин отец этого ребенка? Как его может любить отец-пропоица, постоянно надеющийся на то, что ребенок не от него, а от какого-нибудь Васи? Примерно так раньше ему было безразлично, кого он отправляет в тюрьму: поистине виновного или «пассажира», попросту неспособного себя защитить? Тогда он даже не думал, что, возможно, настоящий убийца все еще ходит по земле и посмеивается над всеми, и все были довольны, кроме тех «пассажиров». А ведь и он с самого рождения был таким же «пассажиром» для своих родителей. Родителей от слова «родить», не отца и матери, а просто родителей в биологическом смысле. Конечно, Настенька еще слишком мала, чтобы все это понимать, и испуг ее вполне объясним, но почему так больно от всего этого внутри? Сколько пройдет времени, пока она все осознает и сможет назвать его папой? «Эх, вот бы снова на войну, погибнуть героем. А дочь вырастет и когда-нибудь все поймет. Мертвых любить легче, они не меняются и не причиняют боль» - подумал Сергей, и тут же сам испугался этой мысли. Татьяна вышла на улицу и присела рядом с ним.

- Настенька уснула в обнимку с твоей куклой, - улыбнулась жена, обняв Сергея, - идем домой, все образуется, ты только не торопи ее и сам не торопись. Она ведь тебя любит не за красоту, а за то, что ты – ее папа.

Эти простые слова уняли всю боль. Он любовался спящей дочерью, стоя у двери, боясь приблизиться – а вдруг проснется и испугается. Словно то чудище из сказки, наблюдавшее за возлюбленной издалека. Настенька. Ее тоже звали Настенька – какая ирония. А кто знает, как звали чудище? Сергей перечитал сказку. У чудища не было имени… пусть будет Сергей. Детская история была осмыслена по-новому, и Сергей вложил в книжку тот самый засохший цветок. Еще долго Настенька боялась подойти к нему, и Сергей разговаривал с нею, только когда она спала. Невыносимая ссылка внутри собственной квартиры, но ожидание того стоило, он терпел и ждал.

Однажды, когда Таня читала Настеньке сказку перед сном, из книжки выпал цветок. «Это папа мне с далекого острова привез!». Через несколько месяцев они уже прогуливались втроем, но Настенька все еще боялась оставаться с ним без мамы.

- Ты робот? – спрашивала девочка, трогая протез.

- Да, Настенька, но наполовину – человек, - с трудом улыбаясь, отвечал отец.

- Ты хороший, у тебя глаза добрые, как у моего папы…

- Я и есть твой папа.

- Я знаю.

***

  Настенька очень любила детский парк, где летом было полно всяких сказочных персонажей. Таня все время была на работе, и когда девочка уже совсем привыкла к отцу, Сергей с удовольствием гулял с нею. Пакет со сладостями и игрушками хорошенько крепился к протезу, и дочь всегда добиралась до парка на руках отца, вернее, на руке. Она бегала по парку, а Сергей не сводил с нее глаз, сидя на скамейке.

- Папа, смотри, это принцесса из сказки про Аладдина! – радостно закричала Настенька, увидев девушку в белом платке, повязанном на лице. Принцесса стояла неподвижно, и Сергей разглядел только ее красивые миндалевидные черные глаза.

- Нет, Настенька, это не принцесса, пойди сюда скорее, - спокойным голосом позвал Сергей, но, не дождавшись, сам приблизился и подсадил дочку на плечо. – Эта принцесса из другой сказки, пойдем домой.

- Ну папа, я хочу с ней поиграть, опусти меня на землю! – закричала Настенька, - Как тебя зовут?

- Аминат, - сухо с акцентом ответила «принцесса». Она стояла неподвижно, как статуя в Диснейленде, и смотрела Сергею прямо в глаза. «Где-то я уже видела эти глаза, но где?» - раньше Аминат встречала русских только среди военных, чья база располагалась недалеко от ее родного аула, и в плену. «Судя по шрамам на лице и культяпке, он воевал. Откуда же я так хорошо помню его глаза? Почему они мне кажутся такими знакомыми? Почему он так на меня смотрит?» Аминат перебирала в памяти все мало-мальски значимые события своей короткой жизни, но не могла найти ответ. «Неужели это тот майор, который дружил с моим отцом? Или тот был постарше?»

- Сергей Львович, Настенька, идите к нам, - позвала соседка. Чуть в стороне возле Чебурашки и Крокодила Гены резвилась группа малышей из их дома, и Настенька с визгом побежала к ним.

«Нет, того майора звали Василием… кто же это тогда, или я ошиблась и на самом деле никогда его раньше не встречала?» Вокруг ее талии было повязано достаточно взрывчатки, чтобы в радиусе пары сотен метров всех отправить на тот свет, под белой накидкой Аминат сжимала два проводка, ожидая подходящего момента их соединить и положить конец всей этой истории. Также как и эти проводки, вновь соединились бы на Небесах родные души, родители благословили бы ее на брак с Ибрагимом и сам Аллах объявил бы их мужем и женой, а главное,   там ее ждал маленький Исмаил. Но прежде она хотела бы вспомнить, кто же все-таки стоит перед ней.

- Аминат… я знал одну девочку с таким именем, - тихо сквозь зубы сказал Сергей. Эта интонация прояснила всё. Она вспомнила, как еще ребенком после гибели родителей, попала на базу к русским в соседнее селение, где за ней ухаживал тот другой майор. А через несколько дней ее вместе с пленными захватили боевики, но спустя месяц ее вновь отвоевали русские. И теперь уже в плену русские насиловали ее каждую ночь напролет. Однажды их застал офицер, и кошмар прекратился, он укутал ее в свой бушлат и отвез в больницу в райцентр. Это его глаза она поклялась никогда не забывать. Поклялась своей матерью перед самим Аллахом. 

- Сергей Львович... так вот как тебя зовут. Я ведь тогда даже не спросила твоего имени, а глаза, видишь, запомнила. Только теперь я выросла и той девочки больше нет. Да и ты тоже другой стал. Думаешь, ты спас меня тогда? Это Аллах тебя послал. И сейчас снова тебя Аллах послал, но уже не ко мне. Иди домой и береги дочь - мне ты больше не поможешь, - сказала «принцесса» и ушла.

- В эфире экстренный выпуск новостей, здравствуйте. В студии Андрей Данилов. Сегодня днем в районе муниципального детского развлекательного парка произошел мощный взрыв. Оперативники не исключают вероятность теракта – на месте происшествия обнаружены останки человека, возможно бомба взорвалась преждевременно. Как нам сообщил наш корреспондент, жертв нет. Подробности в следующем выпуске. 

г.Волгоград. январь 2010 г.