***

Флибустьер

Ох молодежь, молодежь, а еще говаривали  барометр революции. Ни фига подобного! Страшенная реальность, чуждая, между прочим, тревог за день завтрашний и   иллюзий относительно грядущего со всеми его зыбкими надеждами и обманами.   
Недавно коллега по Редакции, вспоминая общие тогдашние дела, попытался выразить суть былой нашей деятельности.
- Большая, Вовка, была халява, теперь эдак-то не разгуляешься…
А, пожалуй, и прав он. Я бы, может, предпочел определение «протокольный разврат», но его формула и проще и на зуб лакомее. . Забавно, но именно, стажер-практикант  Игорь Игнатьев заставил  посмотреть на дело всей нашей жизни без возвышенного политического флёра, но взором прямым и честным …
В отличие от великого множества молодых людей, постно и сумрачно прокуковавших свои  стажировки в стенах Редакции, Игорь с первого шага почуял пряный вкус нашей работы.
Литой, ладный  парень в черном кожане с широченной улыбкой на смазливой и чуть глуповатой физиономии весело нас оглядел и, гулко поздоровавшись, принялся выкладывать из спортивной сумки на ближайший стол какие-то завернутые в целлофан кирпичи, .заблагоухавшие, дух захватившие  так, что разулыбались невольно видавшие виды наши рты
- Хлебушек, - с гордостью пояснил он коллективу, не переставая лучезарно улыбаться. – Я – ведь еще и пекарь в австралийской булочной … Сразу же под рачительным и любовным присмотром Люси Свеевой затеялся чай, причем все спешили поделиться своими нехитрыми припасами… Времечко-то. между прочим, было почти голодное – год 1990-й, опровергнувший оптимистическую максиму моего первого шефа Валентина Дудакова, что мы с тобой, Вова, никогда без любимого блюда- макарон с сыром - не останемся. Ан, остались, Валентин Иванович, и до того оно больно стало, что на несколько случайных долларов мы с Наташкой в продуктовой «Березке» приобрели однажды пачку спагетти, кусок швейцарского сыра, некий вкусный соус «Спаггерони»  и учинили прямо-таки Лукуллов пир.
Понятное дело,  к хлебопекарю все мы немедленно прониклись симпатией живейшей и о его явлении Люся не преминула возвестить  всему седьмому этажу… Уже через пару минут на огонек заглянула Ирка Самохина, комсомольский вожак, несмотря на скудость рациона не утратившая отнюдь  сдобности телес. Что характерно, Иркина полнота сочеталась с фигуристостью и отчетливостью форм и потому активистка с полным правом напропалую кокетничала с мало-мальски симпатичными мужиками, как и в этом  случае,  завлекательно  ухмыляясь Игорю, что после второй чашки крепкого чаю дружелюбно чесал языком, охотно перескакивая с темы на тему. Последним предметом разговора в отсутствие глашатайствующей Люси стала возросшая податливость женщин в позднеперестроечный период…
- Ну, я пойду, - многозначительно вздохнула  Ирка, обжигая взором статного новобранца.
- Ну. иди,  - разрешил ей наш патриарх Михаил Николаевич Бородянц, - а проводив Ирку угрюмым взглядом специалиста и  кивнув в Игореву сторону, не без некоторой печали вынес окончательный вердикт: - Только сзади.
Порешили Игоря проверить на каком-нибудь немудрящем задании типа ранней пресс-конференции в посольстве Северной Кореи.
- Это, учти, - аванс, - внушал молодому бойцу Бородянц, - корейцы – народ щедрый, накрывают будь здоров 
Игорек не слишком убедительно скромно  потупился,  хищная улыбочка так и топырилась в краешке губы.
- Поедете, значит, втроем – Безкрайний, ты и Вова, - распорядился Михаил Николаевич, бывший в тот день дежурным по Редакции. - А машину отпустите, ей потом Старикова во второе Внуково – Харлампия нашего Муденду встречать…
Ваня Стариков сокрушенно качнул гладко стриженым черепом: - Всегда у тебя так, Миша – одним корейские пельмешки с соевым соусом, другим – Муденда африканский..
- Ты, Ваня, не печалься, во-первых во Внукове буфетерий с дешевыми пирожками, а потом, мы с тобой вечером вместе к ливанцам сходим.
- А-а! – успокаивался на глазах Стариков. - К ливанцам - другое дело, у них баран, - и потянулся к телефону известить любимую молодую жену о вечерней  задержке…
Игорек вместе с вернувшейся Люсей поплыл в триумфальное шествие по этажу, повсюду рекомендуемый чудеснейшим парнем и всех оделяя хлебушком из бездонной сумки. А мы пока с Безкрайним в предвкушении смертной скуки пресс-конференции, скуки, которую и должны были с лихвой компенсировать корейские пельмешки с острой капустой,  трепангами и прочей  морской и земной невидалью, листали последние чучхейские календари и отчеты ЦТАК о руководстве на месте Ким Чен Иром шарикоподшипниковым заводом,  Один из подзаголовков отчета невольно возвратил  нас к извечной теме:  «Возбуждение девушки-станочницы». Разумеется под ним не таилось ничего сколько-нибудь сексуального, если не считать чистого восторга юницы, получающей из уст жирненького отпрыска отца нации указания о том, как лучше затачивать валы или что у них есть еще там.
Игорек возвратился из одиссеи, последним пунктом коей был секретариат,  в совершенном восхищении,  и помчались мы на Сашке Хрунине в посольство на Мосфильмовскую.
- Классные у вас девчонки! – млел стажер, - Ни одной бы не пропустил!
- Молодой ишшо, - снисходительно ухмылялся Сашка Хрунин. – Ты чё, анекдота не слыхал про племенного бугая и молодого бычка? Тот тоже всё глазами разбегался по стаду телок, а бычара-то помудрее был. «Мы медленно-медленно спустимся с горы и перетрахаем всё стадо. Так что выбери, которая точно даст, и шуруй себе, сынок!
- На одной тоже зацикливаться не стоит, - возражал Сашке старый  ловелас Безкрайний. – Пока здоровье позволяет,  пользуйся! Я-то  ведь теперь скорее уже созерцатель, но было времечко…. – Виктор Владимирович прижмурился и начал рассказ об одном из бесчисленных приключений молодости – в данном случае с  англичанкой  – участницей симпозиума анестезиологов, на котором он трудился в качестве переводчика-синхрониста с французского. Его повесть о романтической прогулке белой ночью Сашка подхватил прозаическим воспоминанием про кубинку из института Патриса Лумумбы, что подвез он однажды до аэропорта: «Такую экскурсию она мне устроила, что чуток на самолет не опоздали!»
Реминисценции матерых ходоков развлекали нас с добрых полчаса до самых гостеприимных ворот чучхейцев.
- А живоглот-то тут как тут, - кивнул Безкрайний на пружинисто взбегающую ко дверям  посольства сухонькую фигурку. В самом деле, первым на зов братских корейцев являлся он – загадочный человечек – живая картинка к поговорке «Не в коня корм». Атрибут любого мероприятия, где «накрывали», он превосходил аппетитом даже военных атташе, тоже  парней  не промах – опоздай на десять минут на какой-нибудь прием по  случаю дня рождения Чехословацкой народной армии, останешься без закуски. С  оной же «лакомой скотиной» по бессмертному выражению Петра Первого, рискуешь пролететь даже прибыв вовремя – Гаргантюа и  Пантагрюэль разом заключались в этой невзрачной оболочке. 
Сегодня он решил нагулять нешуточный аппетит, забрасывая северокорейских братьев вполне нелепыми вопросами, слегка озадачивавшими похожих на конторщиков посольских, рывшихся каждый раз в поисках  ответов в толстой пачке бумаг. И всякий же раз, выудив нужную, на их взгляд, заготовку заунывно ее декламировали, причем перевод был последовательным. На втором часе прессухи Витя, не простивший  прожорливому инкогнито недавнего истребления сыров на приеме по случаю взятия Бастилии во французском посольстве, решил разъяснить незнакомца: 
- Товарищ, вы бы хоть представились,  а то странновато получается! – корейцы, утомленные расспросами назойливого гостя, похоже, обрадовались подмоге. – Кто вы такой, в конце концов?
- Каштанов, «Международные новости», - с отменной небрежностью и несколько даже язвительно и раздраженно  парировал неизвестный
«Врешь ведь, гад» написано было на Витином лице – не было в помине никогда никаких  «Международных новостей» в перечне советских СМИ, да и вряд ли ты Каштанов. Но оспаривать очевидную ложь не стал, да и правильно – раз врет, значит так надо, выходит, должна быть у  него миссия  какая-нибудь помимо людоедского обжорства.
Этот эпизодишко припомнился мне год спустя во время прогулки Горбачева с Рейганом по Красной площади. В некий, заранее оговоренный и согласованный момент, руководители супердержав вышли на брусчатку. На оной подобием  каре располагались загодя отобранные и проверенные москвичи и гости столицы, натурально с чадами и домочадцами. Из ближайшей  к нам группы «туристов» донеслось почему-то не очень приветливо: «Welcome,  mister president!” Рейган тем не менее был явно растроган и на зов явился. На руках у англоязычного гостеприимца оказался мальчишка лет пяти, единственный во всей группе обрадовавшийся важным дядям очень даже непосредственно. С ним и завязал Горбачев нелепый разговор о давней своей мечте отправить на Марс советско-американский экипаж. Рейган задушевным баритоном робко возразил, заметив, что после катастрофы Челленджера их программа сильно затормозила и Бог весть, когда они отважатся на совместные проекты.
- Видишь, Рома (так звали мальчугана),  осторожничает президент, - ухмыльнулся Горби. – Ну. его положение такое…А ты всё-таки, Рома, готовься на Марс!
Процессия торжественно двинулась к другой заготовленной команде, а я торопливо выяснял личность зазывалы. Мальчишку он уже успел сплавить куда-то и на мое требование представиться извинился: «Секундочку». Коротко переведавшись с седовласым  гражданином (у последнего подмышкой зачем-то была книга) и получив добро, подбежал ко мне и буркнул : «Ладно, пишите: Домкович, врач».
Так вот, вспомнил я лжеДомковича на корейских посиделках и мелькнуло, а не  супер ли агент Каштанов, чего доброго,  знаменитой Семерки (7 управления  КГБ СССР), опекавшего дипломатов и, как знать, не обременен ли он тоже миссией, не поручено ли ему,  не отвлекаясь от второстепенной задачи – жратвы в три горла – вынюхать нечто государственной важности?
Впрочем, едва ли, думалось, стоило увидеть его за трапезой, перемалывающим без разбору дары чучхейские – будь-то трепанг, особенно ценимый Витей Безкрайним за то, что «способствует», побеги папоротника, вкусные весьма, но имеющие,  увы, обратное действие, капусту квашеную всех видов и сортов ну и,  само собой, пельмешки – поджаренные, еще шкворчащие с золотистою корочкой.
- Ну сколько жрать-то можно?, - ласково обратился к суперагенту Безкрайний, гурманским деликатным обычаем пробуя какого-то морского зверя с расписного блюда.   
Каштанов едва не подавился пельменем. Поднял личико, обтянутый серой кожей череп с глубоко посаженными серыми же глазками и долго укорчиво посмотрел на Безкрайнего – ни дать ни взять Акакий Акакиевич: «Оставьте меня, зачем вы меня обижаете?»
Да и вправду, разве не брат он нам, разве мы не пожрать сюда пришли на халяву? Так и оставим ему, горемыке, нехитрое его счастье откусить от пирога фортуны, сколько влезет.  Кстати, и жидковат он будет для семерочника  - те ребята как на подбор налитые да румяные. Один, помнится, прибыл на прием к кувейтцам в пиджаке с карманами, скроенными на манер шаровар философа Хомы Брута из «Вия», в их бездне за время приема исчезла пара литровых вискарей со стола с блоком начинавших входить в моду заграничных шоколадок (о детишках порадел, должно быть, сердечный).
Меж тем, молодой наш герой вовсе даже и не робел нового окружения и даже главному здешнему конторщику, не по-азиатски мало улыбчивому первому секретарю посольства умудрился впарить   
пару кирпичей австралийского хлеба. Остатние ковриги Игорь вручил в обмен на визитку начальнице бригады Гостелерадио –пышнотелой, но грустноватой блондинке лет сорока, немало, впрочем в обществе нашего хлебопекаря повеселевшей и даже пообещавшей наведаться как-нибудь к нему в булочную со всею своей съемочной оравой.
-Обязательно приходите! – звенел Игорек. – Теперь ведь это модно и клёво – про детей перестройки.
- Пошли отсюда, enfant terrible, понимаешь, - говорил Витя, бросая прощальный взгляд на корейский стол, в дальнем углу которого Каштанов упрямым хомячком управлялся с остатками побегов папоротника. – В Верховный Совет опаздываем
Верховный Совет, Четырнадцатый корпус. Теперь ты воистину парламент и чуть ли не знаменосец юной демократии, но никуда не деться – и ты уже подернут жирком партийной сытости, разве что не совсем осклиз еще в сонной тине благополучия, нет-нет да и взыграешь веселым сазанчиком, шумнешь в свое удовольствие. Только тина все гуще и сытней, да и игры наскучивают и зрителю и тебе самому…Вот младшенькие на Краснопресненской набережной позлей и позеленей, те пусть и принимают эстафету ..Восемь лет тому назад, когда состоялось первое мое знакомство с непобедимым корпусом, поразила тишина, сковавшая тут все вокруг,  и от нее невольно хотелось шептать, что и делали собственно все, кто здесь трудился и сюда заходил на огонек. Вот симпатичнейший начальник местной девятки Коля шепотом объясняет мне, на каком этаже 19-го подъезда выйти так, чтобы аккурат угодить в приемную председателя Совета Союза, вот начальник аппарата президиума Верховного Совета ласково шелестит, где мне лучше угнездиться за столом, дабы не нарушать протокольного политесу. А вот и главный шептун Алексей Петрович Шитиков – тишайший из всех, оказывается, так что переводчица делегации Буркина-Фасо льнет к нему всей своей статной фигурою в надежде расслышать его негромкое речение… Да брось, милая, у нас за вас уже все написано-переписано: «А.П.Шитиков рассказал о структуре деятельности советского парламента. Подчеркивалась важность налаживания дружественных связей парламентариев двух стран. На встрече присутствовал посол Буркина-Фасо в СССР…». Содержательнейшие эти тексты принято было зачем-то согласовывать с хозяином кабинета и Шитиков безропотно выслушивал знаемую им наизусть нехитрую историю с бесстрастной миной. Однажды только, разгорячившись разговором с кубинцами, взбрыкнул сей налим и попросил Витю Безкрайнего расширить заготовку живым словцом.
- Что ж у нас сухота такая вечно? Напишите, мол, подчеркивалось, что советский народ всегда готов придти на помощь кубинцам в нелегкой их борьбе за идеалы революции, - вдохновенно бормотал Шитиков, пугаясь несколько собственной смелости.
- Да не положено, Алексей Петрович, - втолковывал ему Безкрайний. – За нас ведь давно отмерено, кому сколько – вам 0,3 страницы, Петру Нилычу (Демичеву – первому заместителю председателя президиума Верховного Совета) – 0,7, там и разгуляться есть где, поиграть, понимаешь, словом…
- Вы там передайте вашему Лосеву, что председатель палаты парламента – не хер собачий, - проворчал Шитиков, но с той поры больше и не взбрыкивал…
- Да все там будут, пошумят, братец, пошумят и туда же в сонный совковый омут, под уютную корягу, - пророчествовал теперь  Безкрайний. – В буфет,  что ли, сразу, или к нашим заглянуть для порядку?   
 Игорь, честь ему и хвала, захотел посмотреть на работу кремлевской бригады, шутка ль первый раз в коридорах власти.
Повестка дня, вроде бы, не предвещала откровений - Совет национальностей разбирал вопрос о русском языке, ну разве что повод для полуотделившихся прибалтов напомнить о себе и в очередной раз озвучить набившее оскомину предложение низвести великий и могучий до статуса речи межнационального общения. Инициативе этой готовы были поддакнуть разгневанный недавней статьей Солженицына об обустройстве России украинский депутат Борис Олийнык (недавно еще Олейник, настоявший однако в праведном негодовании на именно таком написании  своей фамилии), да пара ошалевших от ужасов перестройки киргизов Председатель палаты – дипломатичнейший Рафик Нишанович Нишанов умело управлялся с дискуссией, обеспечив допустимую дозу плюрализма и никого, кажется, не обидев. Одного не мог он предвидеть – разгневанного протяжного тенора архитектора Игитяна,  внезапно ворвавшегося в уютное парламентское мурлыканье:
-  Я хочу понять, что здесь происходит, у нас горит крыша над головой, а мы поливаем цветочки! – зазвенел  Игитян. – Мы с вами здесь превратились в коллективного козла отпущения.
- Да что вы себе позволяете, выбирайте выражения, тут ведь парламент! - загудело в ответ из глубины зала какое-то обкомовское кувшинное рыло.
- Я не с вами разговариваю, здесь есть председатель палаты…
- Я делаю вам замечание, вы это учтите, товарищ Игитян, - посуровел Нишанов.
- Так вот, недавно ученые выяснили, что динозавры вымерли не от недостатка корма, но просто потому, что утратили способность к рациональному, разумному и координированному действию, элементарно обеспечивающему выживание. Так вот мы с вами превращаемся на глазах в неуклюжего динозавра…
- А вот теперь я вас лишаю слова, - перебил Игитяна спикер.  – Ни козла тут, ни дизонавра нет! Советский Союз – не  дизонавр!
- Дизонавр, Рафик Нишаныч, дизонавр, - вздохнул, отсмеявшись со всеми Кузьмич.
- Коль, что ж ты всегда таким серьёзом норовишь обернуть? – накинулся на него руководитель пишущей на заграницу бригады Юра Чижов. -   Это ведь, у тебя получается, как в наших отчетах: «Депутат Игитян уподобил Советский Союз вымирающему динозавру, за что и был лишен слова спикером палаты Нишановым». Ну смотри ты на жизнь легче!
- К телефону-то подойди.
Юра степенно поднял трубку телефона,  диск которого был украшен гербом пресловутого «дизонавра»:
- КРЕМЛЬ, Чижов  И все снова прыснули, а Юра, понятно, укоризненно нахмурился, потому что все, им вершимое, было вполне серьезно. 
- Где тебя носит, Володька? – напустился он на Омельниченко, врывавшегося в комнату с двумя балыковыми бревнами в подмышках. – Петруня требует эксклюзивы Игитяна и Нишанова через час. – Откуда рыбёха-то?
- На третьем у Вальки выпросил, - спокойно рассказывал Омельниченко. – Коль, Вов, - дуйте за Игитяном, а я Рафику звякну. Девки, да не торопитесь вы, эти балычки там  последние были. Ничё, поделимся!
- А как пройти туда? – поинтересовался Игорь. Через пятнадцать минут балыковый штабель стал вдвое толще - стажер Игнатьев, щедро разделив добычу, покорил и эту, наивысшую сферу конторы.
- Конкретный паренек, - очертил его Коля Железнов,отказавшийся от балыка почему-то наотрез.
Впрочем, вечерком похвалил рыбешку, когда закусывали за моим столом на Кутузовском.
- Да нет, мировой балычишко, чего я щепетильничал. Видно, армянский наш друг-романтик  раззадорил со своими дизанаврами. Нравится мне этот Игитян, напомнил позапрошлый декабрь в Ереване, какие люди тогда пришли на помощь, какие лица, сердца главное. Встретишься с таким взором и покажется, что не все потеряно, жива страна. Один экскаваторщик, помнишь, из Белоруссии плиту в Ленинакане поднял и не выдержало сердце. Или твои бессонные реаниматологи в Спитаке.
- А в Москву вернулись, о чем нас, очевидцев,   публика расспрашивала – как там мародеры своих же покойничков обирали, да гумпомощь, сиротам предназначенную,  хищничали. А чуть  примешься делиться настоящим, лучами света, так смотрят на тебя жалеючи – какой же мол ты репортер, не понял что ль, чего гласность требует? Подвигами добровольцев пущай «Правда» тешится, ты подметь нам жареного  погуще да почерней, со шкварочками… А добровольцы, мол, разве что западные на зов Михал Сергеича поспешали, а про наше милосердие всем и давно все ведомо…               
Были, разумеется и иностранцы-волонтеры, работали на совесть. Случались, конечно, и мародеры доморощенные – шакалье неистребимое племя. В том же Спитаке на футбольном стадионе «Дружба», чье поле  до небес уставлено было новенькими гробами, в очереди за чужестранным довольствием пристраивались, пряча глаза  субъекты, отнюдь не похожие на отцов сплошь погибших в сем граде семейств. Подлинные отцы в эту годину руками разбирали руины или просто  окаменело и безнадежно смотрели на родное пепелище.  В городе в живых остался едва ли каждый десятый.  У Дома культуры, легшего в розовато-бурую груду  кирпича, на доске почета улыбались с того света лучшие труженики Спитака… А кто выжил, кажется теперь, разучился улыбаться до конца дней…
Люся шарахнулась от меня, когда мы вернулись отсюда в первый раз – так пропитались мы спитакским воздухом тления и скорби. Сама  же на следующий день отправилась в один из госпиталей, брать интервью у матери Терезы, вопросившей: Зачем вы здесь с этой глупой машинкой (диктофоном)?  Вы же женщина, ваше место у этих коек – беде нужно помогать, а не любопытствовать, но если уж пришли, так расскажите все, как есть, чтобы  люди знали правду».
Рассказы пациентов так и  не вошли в наши отчеты – начальству они показались слишком жестокими, натуралистичными и безнадежными. Один из них я никогда не забуду:  женщина из Ленинакана поведала, как по соседству с ней «этажом» ниже в каменных тисках умирал мальчик и все просил ее, сбросить ему камень – «Я себя убью, тетенька, а то мне очень больно». Подходили люди и говорили в ответ на их мольбы  и стоны: «Потерпите, нам еще своих откопать нужно».               
Ну а пишущие  коллеги – газетеры не церемонились и глушили читателя репортажами о мародерстве и прочая…               
- Помнишь, - сказал Кузьмич,  генерал наш Геворков приехал в Ереван? 
Еще бы не помнить! Заканчивалась третья неделя нашего армянского бдения. Геворков закатил нам роскошнейший ужин, в конце которого объявил. Что тема землетрясения уходит на второй план, а на первый выступает во всей кошмарной наготе этническая чистка азербайджанцев, поликовавших так неуместно по случаю соседской беды, о чем досужливо и доложила всему честному народу гласность.
Разве не правда, разве не быль? Правда, точно так же, как и ответная "теплая" встреча армянами погонщика азербайджанского каравана с фруктами из Ленкорани через пару дней после трагедии.
И доморощенные мародеры – тоже правда. Правда-то правда, но отчаянно ей чего-то недостает. Эх-эх, без креста! Наверное именно таков стержневой лозунг любой революции. Ни Надежды, ни Любви, ни Веры, а вот огреть зато посильнее словцом совка-бедолагу,  и так очумевшего от ужасов перестройки.
- Вот так и навоспитывали мы этих славных ребятишек – Игорьков - на безверной и безлюбовной «правде», - горько молвил Кузьмич. Редко он грущивал по-настоящему, а сейчас в голосе была безнадежность. – И всё-то ведь нам смешно, ничего нам не стыдно…
- Но он-то, Игорек, по крайней мере, честен ! Он просто берет то, что под руку попало на скудном столе жизни, и, мне кажется, готов поделиться.
А Коля-то как в воду глядел Не по дням,  а по часам осваивавшийся на протокольных хлебах Игорь недельку  всего спустя отмочил номер, ставший причиной специального заседания коллектива Редакции, своего рода родительского собрания с единственным пунктом повестки дня. А собрали нас по заявлению Вани Старикова, накануне поощренного  походом на прием к камерунцам  и заставшего к вящему удивлению там Игорька с "п…братией" (именно так выразился сам потрясенный и униженный Ваня, имея в виду малинник-секретариат, дружно сопроводивший  Игорька на прием, на который он явился без всякого приглашения.
- Нет, ты вообрази, Володь, обступили барана волчьей стаей. Одеты как Бог на душу положит. Наташка, шмокодявка эта, так и вовсе в неглиже, а наш честной отрок над всем этим безобразием реет с этой своей б…ской улыбочкой, хоть кол на голове теши. Нет, ты подумай, тут ради приема корячишься неделю, а этот ухарь в журнальчике подсмотрел адресок и туда же да еще с выводком шмокодявок.
- И ведь пустили же, козлы черные. Ни одна б…дь  не спросила приглашения А у меня с утра маковой росины, все на этого барана надеялся и Наташке еще сказал, чтобы ужин не готовила…И на тебе!
Ване, само собой, искренне сочувствовали и речи на нашем собрании были не безучастными, а всерьез разобиженные. Апеллировали даже и к его совести комсомольца, на что молодой человек спокойно и веско заметил: "Не состою" . Пуще всего напирали на то, что посещение приема – это венец творческого усердия сотрудника  Редакции, знак отличия, который самовольно себе не присваивают.
- Короче, -  подытожил Ваня Стариков, изрядно примирившийся с действительностью при виде столь яростной нашей солидарности с его бедой. – Старик, вчера ты работал под черным пиратским флагом!
Игорь сидел живой картинкой к басне про слушающего и ядущего Ваську,  а на Стариковское резюме и вовсе широко и по-свойски улыбнулся.
- Такой вот, флибустьер, понимаешь, - вздохнул Витя Безкрайний.
В.Никольский (Шишлин), 31 января 2007 г.