Одна вода, две воды. Притчи

( ГИРЛЯНДА ИСТОРИЙ )

ПОДЛИННАЯ ИСТОРИЯ ПОТЕРПЕВШЕГО КРУШЕНИЕ

На собственной плоти познай свою троицу,
коя есть дух, и мысль, и слово.
Филон

Мною клянусь тебе – расскажу лишь то, что было. Если сможешь – поверь моим словам и истории. А если не сможешь – отступись, но не от меня, а от неловких слов, неумелым отражением исказивших истину.
Я вышел из беспамятства, очнулся в лодке, один. Никого больше.
Очнулся, но беспамятен. Не знаю, кто я, не помню себя. Не знаю, где я.
Вокруг – одна вода до горизонтов. Вода подо мною, вода отражением в небесах. Океан тих как зеркало. Не знаю, грезь или явь – вода в нём была без цвета, а – словно сам свет, и не было голубизны ни в воде, ни в небесах.
Я наклонился через борт и посмотрел вниз – там не было глубины, как не было и того, в чём бывает глубина.
Моя лодка парила в пустоте, висела, ни на что не опираясь – так же как я, идущий по земле, не опираюсь на воздух-свет. Но подо мной не было земли, ничего не было, а лишь вода-свет.
Я протянул руку, чтобы ощутить ее, и мне показалось, что она чуть расступилась как живая, впуская меня, а потом тихонько прилегла к ладони, обняла, пожала, отпустила, сжала твёрдо и крепко и отпустила снова, тепло лизнула, царапнула твёрдым и снова расступилась.
Потом я увидел и ощутил касанием, что вода эта бывает иногда невесомой как пар, и тогда не мог зачерпнуть ни капли, иногда густой и вязкой, и тогда резал её ребром ладони и подносил дрожащим пластом ко рту, откусывал, и она таяла, расходилась на языке и была всегда без вкуса.
Иногда же словно льдинки звякали о борта, и это были частицы твёрдой воды, невидимые капельки-сгущения, и я, опустив раскрытую ладонь, ждал такую каплю, и когда она встречалась со мной, вынимал её, твёрдую, блестящую как плавленое стекло, и она тихо таяла в моей ладони.
Подо мной не было дна. там не было и сумерек глубины. лишь никого не щадящая, да и не ведающая наверное ни о ком, и обо мне, пустота-свет, жидкая, вязкая, твёрдая, неощутимая пустота-свет. И всё вокруг было таким: океан без начала и конца, необозримый и беспредельный, неизъяснимый и всеведущий, начертание собственной сущности и пустота, нечто и ничто. Мною клянусь тебе, всё было так.
А иногда пустота подо мной начинала парить темнеющим облаком, точки ряби сливались в смутную густоту и снова светлели светом, разливаясь в прозрачность.
А иногда словно левиафан вздымался из морских глубин – неясная огромность сумерек скользила подо мной, преходила от одного к другому, была огромна и темна, и облаком тонула в пустоте.
Небо надо мной было отражением океана. Также и в нём, обозначая глубину, рождались невиданные облака, гладкотекучие и плавные, и исчезали, обостряя пустотность.
И пустота висела надо мной и подо мной, и я был пуст и точкой пустоты. и я питался ею и не знал ни голода, ни жажды. Не ужасался и не восхищался. Участник, глядел безучастно. Не знаю – двигался или стоял, ничто не изменялось во мне, ничто не изменялось вокруг меня. движение не вносило изменчивости.
И не было ни дня ни ночи, мир был всечасно ясен и отчётлив, и нечему было восходить и заходить, неоткуда и некуда, и океан и небо словно явь и грёза были отражением друг друга, в них не было ничего и было всё, и переход от одного к другому был резок, отчётлив и неуловим.
Глаза мои глядели безразличьем. Беспамятен, мне ничего не нужно, и всё равно куда смотреть – вокруг ведь не было различий, и не было во мне.
И вот родился берег.
Он был прорезан рекой, истекающей из океана, и меня втянуло в реку и понесло по реке, и океан исчез.
Два берега были близки, не было на них ничего, к чему захотелось бы пристать, а лишь пустыня, ровная и единообразная, уходящая от меня на обе стороны, теряющая себя в моём беспомощном взгляде.
Теперь река была позади и впереди меня, ниткой моего пути, и пустота подо мной по-прежнему  уходила вниз и темнела к берегам. Назвал это своим путём, легковерный.
Безучастно следил берега, и заметил, что вода текла то в одну сторону то в другую, то в океан то из него, то никуда не текла и стояла во всеведении, единородная океану и единораздельная с ним.
Океан питал реку и река питала океан, изливалась и вливалась, и была частью его и полной целостью, порождалась и порождала, не меньшая и не большая чем он, столь же непреложна и неизменна, и не было ей конца.
Ничто не менялось вокруг, но мне иногда начинало казаться, что река поднимается в гору, и я кренился к носу моей лодки и сидел так наклонясь.
Иногда мне казалось, что река опускается в долину, и я откидывался к корме моей лодки и сидел так наклонясь.
Вода же при этом текла и не текла по-прежнему в одну сторону и в другую, становилась вязкой и неощутимой, звякала стеклом и обтекала.
Иногда же словно веяло тихим ветром.
Я не ощущал его кожей лица и рук – лодка своим движением передавала мне его – начинала двигаться в течении и против него.
И ветер никогда не приближал меня к берегам.
И вот родилась точка и размылась по воде впереди пятном, и плавно двигалась, приближаясь.
Смотрел безучастно яснеющий абрис и видел – лодка истекла из воды, была водой и лодкой, изошла из поверхности и повторила лодку и двигалась навстречу мне.
И в лодке увидел себя-сидящего, вперившего взгляд в себя, и я был я, и лодка была лодкой, и я и лодка были водою, ибо и то и другое едва заметно вздымалось и опадало, чуть колебалось волной, зыбилось и едва и поводилось, дышало как живое, как я и океан, как плоть и пустота – и было мной и моей лодкой и двигалось на нас.
Неподвижен, глядел приближение не виденного никогда, не бывшего нигде на этом свете.
Встреча-вода не уклонялась ни вправо ни влево, застыла и текла сближаясь, не замирала и не двигалась.
И видел глаза самого себя, и различал зрачок.
Он не отражал света, был тёмен и непрозрачен.
И вот прикоснулись один к другому носы лодок и стали заходить и вдвигаться друг в друга, образуя одно, и это одно дышало и вздымалось, вздыхая как живое, было плотью и деревом, и видел сразу древесную ткань и пульсирующую плоть и не смотрел, глядя глаза в глаза в неотражающую черноту зрачка, и не видел дуновения ресниц и дыхания губ – видел дуновение и дыхание, входил и вдвигался в ширящийся кружок черноты безучастно и неподвижно, и кружок раздвигался многогранником – и свет из света, не ослепив, изошёл немгновенно из заступившей меня черноты, и всё бывшее до него опустилось в сумерки и изошло яснеющими силуэтами бывшего.
Память вернулась ко мне, и стал сонм отражений, и каждый нёс начертание сущности и был частичен и полон, совершен и порождал совершенство, истекал светозрачной рекой неведения и всевидения, и был океаном безначальности начал и беспричинности причин, и я был внутри и вне их.

Руки протянулись ко мне.
Меня подняли на палубу, а вослед и мою лодку.
Нас окружал голубой океан, густеющий синевой в глубину.
Над нами голубело небо и клубились облака.
Солнце клонилось к западной горизонтали и на востоке восходили в сумерках первые звёзды.

Утром мне сказали, что моя лодка исчезла.
Океан был кроток, и веяло тихим ветром.
Наверное, её смыло случайной ночной волной.
Там, где она оставалась, я увидел на палубе быстро исчезающие на утреннем солнце лужи воды.

*

О ЦВЕТКАХ КАРТОФЕЛЯ

Воистину странны люди, живущие в этом мире!
Они создают странные трактаты: в них нет ничего низменного и высокого, они витиеваты и многословны, лаконичны и ясны, страдают массой недостатков и достоинств.
Создатели этих трактатов здравствуют, окончив их в свой срок, и уходят, не завершив их. После их ухода другие люди пишут другие трактаты. Когда же уходят и эти, иные люди берутся за те же трактаты, намереваясь растолковать их для других, но не могут постичь смысла и только мучаются над ними. Всем же остальным смысл представляется настолько очевидным, что написанное никто не читает, а свитками топят камины в ненастные дни, думая при этом: к чему писать трактаты? Не лучше ли собирать хворост в лесу или просто гулять, любуясь цветками картофеля и предаваясь созерцанию?
Воистину странны люди, живущие в этом мире.

ПОЖИРАТЕЛЬ ИЛЛЮЗИЙ

– Кто ты?
– Просто прохожий. А ты?
– Пожиратель иллюзий.
– Ты уничтожаешь иллюзии?
– Нет, я питаюсь ими.
– Питаешься? Что это значит?
– Взамен одного выходит другое.
– Что же выходит из иллюзий?
– Они становятся людьми.
– Людьми без иллюзий?
– А разве бывают люди без иллюзий, прохожий?
– Значит, и у меня есть иллюзии?
– ……………………………
– Почему же ты не пожрал их?
– ……………………………
– А может, я просто не заметил этого за своей болтовнёй?
– Прощай. И не спеши полниться тем, чего нет.

ОБИДА

Человек сидел и плакал: “Мир обидел меня!”
Другой человек стоял и говорил в пустоту:
“Я знаю способ. С его помощью можно разрушить мир”.
Обиженный попросил: “Открой мне его!”
Другой человек сказал: “Знай, что прежде чем разрушить мир, ты разрушишь самого себя”.
Обиженный произнёс: “Что ж с того, говори скорей! Зато обида будет смыта навсегда!”

БОЛЬШОЙ ЧУДАК

В полдень путник вошёл в деревню с востока, уселся под большой шелковицей на берегу пруда и спросил рыбака, тягающего сети из воды:
– Как называется ваша деревня?
– Право же, у нас нет никакой деревни.
– Вот эта деревня, что раскинулась вокруг пруда?
– Нет и пруда.
– А на берегу растёт большая шелковица?
– Нет ни берега, ни шелковицы.
– Я пришёл сюда с востока и вот сейчас сижу под ее сенью.
– У нас и востока нет.
– Сень укрывает меня от полуденного зноя.
– У нас не бывает полудня.
– Я вижу, есть рыбёшка в твоих сетях.
– Ни рыбы, ни сетей.
– А ты, я вижу, большой чудак!
– Большой чудак – кто-то другой, – тот, кто принимает сущее за существующее, – ответил рыбак и пошел по полуденному зною, выбирая рыбу из сетей, мимо большой шелковицы, на восток по берегу пруда. А путник остался сидеть.

ШЕЛЕСТ НАШИХ СЛОВ

– Что ты умеешь?
– Кричать.
– Кричать?
– Да, кричать.
– И ничего больше?
– Нет, только это.
– Воистину удивительно умение кричать. Верно, твой крик может раскатываться над головами подобно грому?
– Воистину так.
– А может ли он шелестеть как листва смоковницы при тихом ветре?
– Воистину может.
– Может ли он звучать лишь для внимающего?
– Именно так он и звучит.
– А может ли он вливаться своим звуком в безмолвие?
– Воистину безмолвие полнится криком, оставаясь пустым как ведро в иссохшем колодце.
– Прошу тебя, покажи мне своё умение кричать.
– Подлинное умение не выставляют напоказ.
– Тогда, может быть, ты научишь меня?..
– А с чего ты взял, что не обладаешь этим умением, если вот уже минуту как мы стоим здесь с тобой?
– Но мы всего лишь ведём тихую беседу…
– А ты уверен, что шелест наших слов не разносится криком по всей вселенной?

НЕ ЗНАЮЩИЙ ГОР

Никто не видел его в наших краях, хотя он спустился с гор.
Он был измождён телом, измучен блужданиями в горных теснинах, едва держался на ногах, и слаб духом.
Глаза его горели лихорадочным огнём.
Едва мы приблизились, он сразу начал торопливо говорить, быстро взглядывая в глаза то одному, то другому из подошедших.
Он говорил о хаосе камнепадов и ужасе медленных оползней, об ущельях отчаяния и безднах неизбывной муки, о слепящих снегах и ледяных вершинах смерти.
Никто не прерывал его.
Когда он кончил говорить, ему сказали:
“Пойдём. Поешь с нами и отдохнёшь”.
И он пошёл и стал есть.
Еще сказали ему:
“Посмотри вокруг. Это горы. Знающий тропу легко пройдёт и внизу, в теснине реки, и по краю ущелья над текущей водой, и по седловине к снегам. Любой из нас, даже ребенок, может показать тебе тропу”.
Он поднял голову и долго смотрел на горы.
Его глаза при этом то разгорались, то гасли, то мерцали словно уголья догорающего костра.
А мы, живущие среди гор, смотрели на него, чужака среди нас.
Он ничего не сказал больше, ни о чём не спросил.
Ночью он начал метаться и бредить во сне и под утро умер.

БОЛЬШОЕ МЯСО
(Диалог с охотником)

– Здравствовать во Вселенной!
– Здравствовать вовеки!
– Не угостишь меня?
– Садись рядом, поближе к огню. Он горит для тебя.
– Чудесный запах. Что это?
– Мясо льва, запеченное на огне из дерева куркум.
– Наверное, вкусно?
– Прошу, угощайся.
– Отчего не попробуешь сам?
– Оно приготовлено для тебя.
– Выходит, ты ждал меня здесь? Кто ты? Что делаешь?
– Охочусь.
– На кого?
– На недуги.
– Но где находишь их?
– Один из них и сейчас передо мной.
– Но здесь никого нет, кроме тебя и меня! Так ты целитель?
– Такой же, как и ты, но если хочешь, можешь называть меня так.
– Излечиваешь недуги?
– Как и все на этой Земле.
– Все – и я тоже?
– Разумеется, если ты сам говоришь об этом.
– Но я не знаю того, что знаешь ты.
– Не зная, как мог бы ты говорить о своём незнании?!
– Выходит, мои слова – знание?
– Выходит – из твоих уст.
– Так кто же ты? Расскажи мне признаки человеческих недугов.
– Что ж, слушай. Ночь впереди длинна. Единственная причина всех недугов – неразумие. Единственный признак всех недугов – неведение. Назову его еще и незнанием. Это незнание сердца.
– Как отличить это незнание сердца от знания сердца?
– Незнающий человек сегодня таков как вчера и завтра таков как сегодня. Не меняясь проходит он свою жизнь. Незнающий человек вчерашние недостатки обращает в достоинства сегодня, сегодняшнее неразумие – в завтрашнюю мудрость. Его прежние поступки не похожи на будущие. Сегодня он один, завтра другой.
– Каков же знающий человек?
– Знающий человек выкупает у жизни живых, у смерти – мёртвых. Подобно тому как птица, хотя бы взлетела она в поднебесье, не может расстаться со своей тенью, также не может он расстаться с самим собой. Проходя свою жизнь, он бесконечно теряет самого себя.
– Как же отличить пораженного недугом от здорового человека?
– Это просто. Здоровый не садится в ненадежную лодку, не смотрит на пожары, не ходит по крутым ярам и обрывам, не взбирается на верхушки деревьев, не созерцает лики смерти. Для того чтобы сесть, выбирает место. Для того чтобы пройти, выбирает дорогу. Ложась спать, спит мирно. Пробуждаясь, встаёт к жизни спокойно. Входит в сон как в приглашение к жизни. Входит в жизнь как в приглашение ко сну.
– А пораженный недугом?
– Это просто. Такой человек смешивает то что есть с тем чего нет. Если потянуть такого человека за пальцы, они будут хрустеть. Он видит то чего никто не видит и не видит того что видят все. Он никогда не выбирает – сам выбор всегда выбирает его. Он никогда не знает, что перед ним, сон или явь.
– Может ли недужный выздороветь, а здоровый заболеть?
– Недуг, как и здоровье, приходит во время сна. Если увидишь во сне, что из дома выносят молочное кушанье или плоды, что на безветрии гаснет огонь, или разбивается сосуд – это признак недуга.
Если увидишь во сне, что едешь на кошке, на обезьяне, на лисице, на тигре или на трупе – это признак недуга.
Если увидишь, что лежишь на кладбище, разбил голову, окружён воронами, биритами и демонами, что отвалилась кожа у ног, что входишь в утробу матери, что несёшься вниз по течению реки, что проглочен рыбой, что увяз в грязи, что сидишь голым, что взял жену или спишь с женщиной, что танцуешь с умершими – всё это признаки выздоровления.
Если видишь во сне бесплотных духов, зажигаешь огонь, исходишь кровью, одеваешь белое или черное платье, всходишь на гору, забираешься на дерево, гуляешь среди крутых яров и обрывов, смотришь на пожар, садишься в старую лодку, созерцаешь лики смерти – ты здоров.
– Что же бывает с теми, кто излечивается от всех недугов?
– Они умирают. К ним является та, кого вы называете смертью.
– К ним приходит смерть?.. А если я умру своей смертью?
– Своей? Помилуй, которая же из них – твоя? Сумеешь ли выбрать? Ведь смерть не эликсир, она ни от чего не лечит, ни от чего не избавляет.
– Может быть, и смерть – недуг?
– Не я – ты сказал!
– Как ты находишь недуги?
– Они сами находят меня.
– А снадобья против них?
– Также и снадобья.
– Поясни свои слова.
– Вчера тот лев, чьё мясо ты ешь, пришёл ко мне, смертельно раненый в борьбе с пещерным медведем.
– И что же?
– А сегодня ты пришёл ко мне.
– Но на мне нет смертельных ран.
– Не я – ты сказал.
– Каков же мой недуг?
– Страх перед жизнью. И мясо льва, пропеченное на огне из дерева куркум – лучшее снадобье против страха.
– Так я – недужный и принимаю лекарство, сидя здесь с тобой, у ночного огня?!
– Если хочешь, можешь полагать так.
– И я излучусь от страха?
– Нет средства лучше и вернее. Он покинет тебя раз и навсегда. он уже покинул тебя. Ты здоров.
– Я здоров… Я не болен… Кто же я теперь? Ответь мне.
– Ведаешь ли про “большое мясо”?
– Не ведаю о нём, никогда не встречал такого.
– “Большое мясо” это мясо человека. Оно помогает при многих недугах.
– Так я сам – эликсир? Стал им, перестав быть недужным?!
– Тебя смущает что-то?
– Эликсир…
– Как и любой из нас. Ведь всё сущее – лишь передача недуга и врачевание друг друга.
– Так значит, и я когда-нибудь, будучи смертельно раненым, как этот лев, буду запечён на душистом огне, чтобы лишить кого-то страха перед жизнью?.. Но кто же тогда ты, целитель, если тебе не надобны эликсиры и не ведомы недуги? Существуешь ли ты или не существуешь? Явился мне въяве или во сне? Кто ты?

Никого не было рядом у костра.
Ярко светилось в ночи душистое пламя.
Горели ветки дерева куркум, собранные им самим час назад.
Туша мёртвого льва темнела поодаль – оттуда слышалась возня мелких хищников.
В руке истекал ароматным соком кусок львиного мяса, только что запеченный им на огне.

ПОТЕРЯННЫЙ НОЖ

Недалеко от берега человек ходил по воде и шарил руками по дну.
– Что делаешь здесь?
– Ищу свой нож.
– Обронил его здесь, в воде?
– Да. Далеко отсюда, за много дней пути по воде, в реке, впадающей в океан с Запада.
– Как же отыщешь его теперь?
– В том месте, где нож скользнул в воду, я сделал отметку.
– Какую же?
– Плюнул в воду, попросив прощения за это святотатство. И вот, добравшись сюда, увидел свою отметку недалеко от берега, на воде этой реки. Да вот и он!
И человек вышел на берег, держа в руках оброненный нож.

ВОЗМОЖНОСТИ ДИАЛОГА

– Ответишь на вопрос?
– Попробуй спросить.
– Что ж… Мир есть нечто или ничто?
– Можно ответить “нечто”, можно сказать “ничто”.
– Если мир нечто, как может быть ничем? А если он ничто, то как может быть чем-то?
– Мир для идущего – нечто, для достигшего – ничто. К тому же ничто – уже что-то. А нечто ведь и есть – ничто.
– Как же может отсутствие чего бы то ни было породить присутствие?
– Это просто. Пустота уже есть присутствие: себя самой.
– А как может присутствие быть в то же время и отсутствием?
– Это просто. Присутствие пустоты есть в то же время отсутствие чего бы то ни было.
– Разве нас с тобой окружает пустота? Посмотри вокруг, что ты видишь?
– …………………….
– Но ты видишь хотя бы меня?! Меня?
– ……………………
– Но ты же слышишь меня! Ты отвечаешь мне! Отвечаешь…
– ……………………
– Отве………………

ЧЕЛОВЕК С КАМНЕМ

Большой склон поднялся над равниной.
Один человек поднимал на спину большой камень, нёс на вершину и скатывал его оттуда, снова взваливал его на спину, приносил на вершину и опять скатывал. Неся его вверх, он тяжко вздыхал, а катя вниз – громко смеялся.
Спросили его:
“Брат, зачем трудишься и зачем смеёшься?”
Он ответил:
“Этот камень даёт мне и горе и радость. У меня один ничтожный камень, а радость и горе равновелики. Многим же, имеющим побольше моего, не дано испытать ни горя, ни радости”.
Большой склон опустился и вновь стал равниной.
Некуда стало подниматься, неоткуда спускаться.
Откуда же теперь доносились горестные вздохи и громкий смех?

ИЗБАВЛЕНИЕ ОТ ИЗБЫТКОВ
(Эпизод путешествия)

Дорога шла по узкой полоске суши шириной не более двадцати шагов, по обе стороны от которой видна была глазу одна лишь вода.
Дорога эта, сказали нам, будто бы соединяет собою концы света.
Скоро увидели мы справа и слева от дороги, прямо у воды, два столба с надписью. На одном значилось: “Переправа мудрецов”, а на другом – “Переправа глупцов”.
Идущие с нами тотчас разошлись кто налево. кто направо.
Ту и другую переправы разделяло по суше не более двадцати шагов.
От того и от другого берега многочисленные лодки готовы были уже отправиться в путь, каждая в свою сторону.
Тогда мы спросили на переправе мудрецов, куда держат путь уходящие в открытое море лодки.
Нам ответили:
“На тот конец света, делиться мудростью, ибо имеют её здесь в избытке”.
Затем спросили о том же на переправе глупцов, и нам ответили то же о глупости.
Мы двинулись дальше по дороге, по обе стороны от которой видна была глазу одна лишь вода, и вскоре заметили множество лодок, подходящих с противоположных сторон к берегам со стороны моря.
Лодки быстро причаливали с той и другой стороны, люди выпрыгивали на песок, бежали навстречу друг другу и радостно обнимались, счастливо смеясь, а затем нестройной радостной толпой уходили по дороге вдоль воды к переправам, которые мы оставили за спиной.
Мы захотели узнать, отчего так радуются виденные нами люди.
“Они избавились от избытка мудрости”, – ответили нам.
“Они избавились от избытка глупости”, – ответили нам.
И мы смотрели вослед уходящим от нас и видели, что их жизнь была чистым избытком.
Они шли и начинали её всё вновь и вновь.

ДЕРЖИ ОБЕЩАННОЕ

– Скажи мне, кто я?
– Что дашь мне за это?
– Ничего.
– Ты – никто.
– Держи обещанное.
– Где же оно?
– С тобой вовеки.
– Как же мне взять его?
– Возьмёт тебя само.
– Как же мне увидеть его?
– Только никак.
– Как мне ощутить его?
– Только в момент ухода. Тогда уйдёт всё. Оно же – останется одно.
– Могу ли уйти?
– Хоть сейчас.
– Как это сделать?
– Это просто. Надобно лишь вопросить себя о себе: “Кто я?” – и тотчас ответить на вопрос.

ЧТО ЛЕЖИТ ВНУТРИ ТЕБЯ?

– Тебя называют учителем…
– Воистину так, хотя вот передо мной тот, кто не называет меня так, хоть и говорит об учителе… Чего же ты хочешь?
– Научиться тому, чему нельзя научиться.
– А чего ты хочешь от меня?
– Научиться тому, чему нельзя не научиться.
– Мой знание не пригодится тебе – словами могу рассказать лишь то, что возможно узнать. Твой же путь, как он виден моим глазам – к тому, что не даётся знанием.
– Возможно ли умение без знания?
– Ты спрашиваешь, сам не зная о чем – и вопрошанием даёшь ответ.

Всё, чему нельзя научиться,
уже лежит внутри тебя.
Всё, что невозможно узнать,
уже есть твоё достояние.

*

ТРЕТЬЯ ВСТРЕЧА

Просторно,
но есть простор
просторней.

Глубоко,
но есть глубины
глубже.

Мудро,
но есть мудрость
мудрее.

Писать –
не описать.

Сказать –
не рассказать.

I.
Любовь отца моего к матери моей породила меня.
Любовь матери моей к отцу моему породила меня.
Любовь родителей моих соединилась во мне и воплотила меня в мир, и если не это называть благорасположением Неба и Земли, то что тогда называть им?
Когда маленькие дети начинают подниматься и пробовать ходить, и тянутся, как всё живое, к небесному свету, я также попытался встать на ноги, но вскрикивал от боли и падал на четвереньки.
Боль в бедре не давала мне ходить, и никто не знал, что со мной и как помочь мне. Лекари, целители и врачеватели разводили руками.
Лишь к десяти годам научился я медленно передвигаться, с трудом обходясь без посторонней помощи.
Так оказался я оторванным от однолеток своих, от их мальчишеских занятий и забав.
Книга стала моим первым другом.
Книга стала моим миром.
Я прочёл много книг.
Другие вокруг меня тоже читали много.
Я запоминал многое из прочитанного.
Другие тоже запоминали многое.
И были в этом множестве деяния правителей-деспотов и правителей-мудрецов, попытки древних философов означить истину и описания подлинных человеческих чувств, трактаты об искусстве ведения бескровных войн и управлении государством, описания дальних походов и путешествий в земли, где никто не бывал от века.
Много чудесного и диковинного открыли мне книги.
Назову это истиной, ибо не было ничего за строками этих книг, кроме жизней живущих. Вы же, может быть, отыщете иные слова.
Когда же встречал я в книгах невразумительное и невнятное для себя, то обращался к наставникам, и они наставляли меня во внятности и вразумляли меня.
Я слушал беседы бродячих философов и странствующих мудрецов, и не только слова их стали привычны мне, но глаза их, обращённые в мир, стали моими глазами.
И вот мысли книг и строки рукописей стали пустеть для меня – не видел их, ибо ступал по дну океана слов.
Тогда отложил книги.
Страсть к странствиям овладела мной.
До меня долетел зов неведомых земель, скрывающих неведомый мне смысл и чувство.
И тогда с несколькими спутниками я отправился в путь.
Иногда передвигался на колеснице – её колёса, окованные крепким металлом, перемалывали пыль долгих дорог.
Иногда пересаживался на верблюда и так пересекал пустыни.
Иногда садился на мула и так плутал по улочкам чужеземных городов.
Я увидел горы и пески, цветущие долины и воды великих рек по ту и эту сторону Моря.
В странствиях не искал друзей и не стремился к дружбе.
Оставлял с легко тающей грустью новых знакомцев, зная – не увидимся больше.
И многое из прочитанного увидел своими глазами, а многое не увидел.
Видел тех, кто плавает как рыба, кто летает как птица, кто мчится как ветер, и то были люди.
Видел тех, чья рука как разящий меч, чей взгляд – молния, чьё тело – скала, и то были люди.
Видел тех, кто жизнь свою и смерть меняли местами, и то были люди.
И в руках у них было одно: знание самих себя.
И многое из того, что мнилось диковинным и чудесным, перестало быть таковым для меня.
Не тянулся к знанию. Не проходил мимо знания.
Видел многое, еще больше не видел.
Слышал многое, еще больше не слышал.
Внемлю! Ведаю! – сказать ли такое про себя?
Но вот дальние страны и чужие края стали яснеть для меня – видел их свободно, жил легко и никого не тяготил.
Так жизнь моя подступилась к тридцати годам.
И начинал думать: отнять ли, прибавить – что с того?
И начинал думать: добро ли, зло – что в них?
И начинал думать: правда ли, ложь  – лишь слово.

II.
Как-то в чужедальном городе, устав от прогулки на ослике по улицам и площадям, на тихой улочке я с трудом слез с ослика и, опершись на палку, которая всегда была со мной, стоял на солнце у стены, глядя на детей, играющих посреди улочки, в двух шагах от меня, – мальчика и девочку.
Им было года по три.
Гром вывернувшей из-за угла колесницы раздался вверх по улице.
Её ступицы на обе стороны едва не задевали стены домов.
Возница пытался удержать коней, но колёса уже дробно раскатились вниз по камням.
Малыши смеялись в двух шагах от меня – не мог дошагнуть.
Кони били копытами. Колёса, окованные тяжёлым металлом,  звенели по камням – не мог дошагнуть.
Миг – и колесница накатилась и с громом пронеслась мимо, погрузив мен в облако пыли и едва не задев ступицей колеса.
Передо мной близко мелькнуло лицо возницы – его черты были мне странно знакомы.
Я зажмурил глаза, прижавшись спиной к стене.
Моя палка валялась посреди улочки, перебитая колесом.
Я открыл глаза.
Молодая женщина с протянутыми вперед руками медленно и невесомо бежала ко мне с той стороны улицы.
Мальчик и девочка, болтая ногами, висели у меня под мышками, чихая от пыли.
Я шагнул ей навстречу от стены – и упал в пыль, выпустив малышей и потеряв сознание от режущей боли.
Очнувшись, знал, что буду ходить, как все.

III.
Сколько их было за эти два года, бесконечных попыток научиться ходить, падений, ушибов и ссадин, градом катящихся по щекам слёз разящей нестерпимой боли и щемящей горькой досады?
Я отбрасывал палку – и ступал снова и снова на острые ножи боли.
И вот она стала глуше, она стала утихать, стала выходить из меня с каждым моим свободным шагом.
Так я научился ходить.

IV.
Походка моя была размеренной и спокойной, не быстрой и не медленной.
Каждый свой шаг я ценил как высший дар, дарованный мне жизнью, и ощущал каждый шаг как благословение, и каждый шаг был для меня неизбывной новостью, ожидаемой мною тридцать лет, и к этой новости невозможно было привыкнуть.

V.
Отныне я никогда не ускорял своих шагов. Да и есть ли что-нибудь на этом свете, к чему стоило бы спешить?
Отныне жил в родном городе, никуда не выезжая.
Оставил книги мудрых, не тревожил их покой.
Жил, слушая самого себя.
Жил, слушая щебет птиц и плеск воды.
Жил – или мнил себя живущим?

VI.
Так жил я, беззаботно качаясь на волне неспешного своего бытия, неторопливо бродил по улицам родного города, иногда останавливался у храмов и на площадях – послушать беседу философов или рассказ чужедальника, но никогда не спрашивал ни о чем и не вступал в разговор.
Когда же спрашивали моего мнения – отвечал молчанием и улыбкой.
Когда же спрашивали моего совета – отвечал молчанием и улыбкой.
Иногда мне казалось, что люди, разговор и беседу которых я слушал, стараются снискать моё молчаливое одобрение – не знаю. почему так.
Моё молчание, выходит, обретало для них значение и смысл.
Я же не прилагал к тому усилий.

VII.
Однажды в город вошёл странник с севера.
Слова его были скупы и просты.
Он говорил ясно и внятно, его речь текла свободно и легко, но и ей было не под силу выразить то, о чём рассказывал скиталец.
Он говорил о встрече с человеком, который не был ни учителем, ни проповедником, ни философом.
Который не говорил о мудрости, а являл собою мудрость.
Который не взывал к истине, а нёс её в себе.
Он был великим учителем, великим проповедником, великим философом.
И можно было пройти мимо и не заметить его.
И можно было говорить с ним и не услышать его.

VIII.
В это же самое время стали множиться слухи о мессии, грядущем в мир.
Их доносили странствующие аскеты и шарлатаны, множащиеся проповедники и пророки, бродяги и искатели приключений.
Не проходило и дня, чтобы пилигримы из сопредельных земель не приносили вести об обретённой человеком истине. И слушая их, можно было лишь верить или не верить им – у них  на устах были слова об истине, но не она сама.
Истории эти множились, переплетались, продолжая одна другую, и звучали приманчиво и туманно, в невнятности обретая свободу, в неясности правдивость, в несвязности подлинность.
Многие из тех, кто слушал, лишь улыбались и крутили головами.
Находились и такие, кто вступал в спор и пытался прояснить истину, скрытую в смутных речениях.
Некоторые верили этим рассказам.

IX.
Но вот среди всех, вещающих несвязно и смутно, вновь появился путник, слова которого были внятны и ясны.
Он рассказывал не о диковинном или чудесном, но о простой встрече со случайным прохожим, из глаз которого смотрела сама истина, и я слушал его рассказ, и слова его донесли до меня печать увиденного им, и я захотел заглянуть в глаза истине как и он, и на следующее утро ушёл из города на север с караваном купцов.

X.
Размеренно и неторопливо, как время, двигался наш караван среди песков, и вот дивные миражи начали восставать из зыбкого горизонта и тревожить путников, миражи прекрасного оазиса в пустыне.
Три дня призрачный город у горизонта мерцал недосягаемой музыкой своих красок, на четвертый день мы приблизились к городским стенам, скрывающим тенистые рощи и цветущие сады, уютные площади и странноприимные дома, узкие шумные улочки и величественные храмы – и всё это не было миражом.

XI.
Войдя в город, спрашивал там и здесь о том, кого надеялся встретить, и вот сказали мне, чтобы вышел за городские ворота и поискал за городом, идя вдоль берега реки, и я пошёл туда.
Здесь увидел отшельника-аскета, несущего слова свои толпе, и был он худ и страшен, грязен и космат.
Длинные волосы его свалялись в колтун, глаза горели огнём, длинные ногти завивались от пальцев.
Он говорил о низости и мерзости человеческой, о презренности и униженности рода человеческого, и зловонием обличений смердели его слова, и заставляли задыхаться и корчиться от смрада и смерда единое тело толпы в муках очищения, и люди, обретая чистоту, бросались в воды реки – и успокоенные, умиротворённые, поднимались от берега к городской дороге.
Но вот уходящие ушли, тогда я подошел к тому, кто проповедовал, обличая, и обратился к нему так:
– Злом очищаешь от злого. Что скажешь незлым?
Не отвечая, он присел на камень и опустил взгляд к близкой воде.
– Очищаешь заблудших огнём поругания… Сладко такое очищение. Вновь и вновь будут возвращаться к тебе ввергающие себя в скверну жизни своей…
Он молчал.
Он словно не слышал тихих отчётливых слов.
Может быть, они звучали лишь для меня, не умеющего внимать?
– Говоришь с пораженными недугом – что скажешь здоровым? Не жду ответа – ответь самому себе.
Он молчал, всё так же глядя на быстро текущую близкую воду.
Я смотрел на него – и не видел, как шевелятся губы, скрытые колтуном бороды – слышал негромкие слова.
– Есть одни и есть другие. Ищущим помощи даю, что имею. Могу ли помочь тебе? Вот дорога, что как текущая река, вот доброе напутствие: ступай с миром!

XII.
И я вернулся в город и вновь искал там последней встречи.
И вот сказали мне, что есть такой человек.
Ему понятны сны живущих и пути уходящих.
Он ласков и мягок.
Его речи – волны любви.
Указали мне дом, сказав: хозяин его ушёл навсегда, а он вернул его.
Сказали мне, войди.
Тот, кого ты ищешь, вошёл в дом этот.
И я вошёл.
Некий человек встретил меня и проводил во внутренний дворик.
На террасе в тени маслины сидел усталый человек, закрыв глаза.
Рядом с ним была молодая женщина, она еле слышно пела.
Тихо поднялся по ступеням и негромко произнёс слова привета.
Сидящий поднял веки и мягким жестом пригласил присесть рядом.
Глаза его были ясны, словно отражали светлый и прозрачный мир. И оттого лицо его походило на лицо юноши, а не мужчины.
– Вернул ушедшего. Вернёшь ли каждого? – спросил его.
– Все вернутся в своё время, – ответил он тихо.
– Исповедуешь любовь. Смотри, вот одна сторона монеты, вот другая. Назову одну из них любовью, другую ненавистью. Взывая к любви, спасёшь ли алчущих от алчности?
– А всё ж звон золота не спутать с пеньем меди, – ответил он.
– Любовь – оперение стрелы, ненависть – острие её, – сказал ему.
– Всякая стрела летит, не всякая ранит, – ответил он мне и устало закрыл глаза.
Женщина посмотрела на меня с немой мольбой, и я в ответ невольно опустил взгляд, и всё же спросил его, сидящего неподвижно и тихо, в последний раз, и он открыл глаза на звуки моего голоса.
Я сказал ему:
– Вот ночь спешит за днём, вот день спешит за ночью, и ненависть подходит за любовью…
Губы его тихо шевельнулись и едва слышно произнесли:
– И всё ж свет солнца ярче света звёзд…
Не спор то был, и не о чем нам было спорить.
И скрещивали не слова, а судьбы.
Поднялся, благодаря за мудрость и беседу, и сошёл с террасы в сад.
Женщина смотрела мне вослед. Я оглянулся под сенью масличных деревьев – смотрела мне вослед, я уходил – смотрела мне вослед…

XIII.
Тот же человек встретил меня и проводил до выхода из дома.
Я ощутил на своём плече лёгкое касание его руки.
– Узнал ли его? – спросил он меня.
– Не узнать его. Узнать лишь то, что он явил собою нам, – ответил я ему, останавливаясь у выхода.
– Идёшь ли за ним?
– Не могу не идти за ним. Не иду за теми, кто идёт за ним.
– Заменил ли мудрость твою любовью?
– Ничего не просил у него, ибо видел его и говорил с ним, потерял всё обретённое и обрёл всё потерянное.
И тот, кто провожал меня, снял свою руку с моего плеча и так простился со мной.

XIV.
Я долго бродил по городу, бесцельно блуждая и кружа по незнакомым улочкам, и вот наконец вышел к многошумному базару.
Здесь, в двух шагах от пёстрой толпы, один среди многих, я уселся на землю, нагретую солнцем, и закрыл глаза.
Не думал ни о чем, просто впитывая телом тепло и свет.
И так сидел, а базар шумел вокруг меня.
Выкрики торговцев, рёв ослов, скрип деревянных колёс, звон уздечек и цоканье копыт, тонкое звяканье  украшений проходящих мимо женщин, шелест одеяний и шагов – звучали каждый по-своему в едином мерном гудении базара, и смешиваясь. не теряли эту различимость, становясь то тише, то громче.
Звуки наплывали волнами, как бы пластами, то острея, то смягчаясь, и когда становилось чуть тише, я начинал различать бормотанье старика, сидевшего почти рядом со мной.
Он то жмурился на солнце, то вглядывался живым взглядом в толпу и, мягко растягивая слова, добродушно ворчал:
– Суета… Суета… А всё ж красиво! Мельтешенье, беготня, галдёж, кипучие фонтаны, пенные струи! Пена, носимая волной… Нас поднимает – нас опускает… А всё же радостно это качанье! Ах горести – булавочный укол! Игрушки настроенья… то забываем, то вспоминаем… Смотри-ка. отрок! – хлопал он по плечу сидевшего рядом паренька, поглощенного лицезрением толпы или о чем-то глубоко задумавшегося. Тот встряхивал головой, освобождаясь от своих дум, и на лице его в ответ на добродушное ворчанье старика появлялась слабая улыбка.
Я сидел рядом и невольно улыбался вместе с ним.
Видел ли, слышал ли хоть слово?
Солнечные лучи гладили лицо.
Мерный шум плавно обтекал и втягивал в себя мерностью и неразличимостью, из которой выделялся всё же то один, то другой звук, снова растворявшийся в целом, откуда вновь возникала негромкая речь сидящего рядом старика.
– Посмотри-ка на этот пёстрый муравейник! Копошатся, снуют, тащат былинки… И кто из них думает о пожирателе муравьёв, который сглотнёт их всех до единого, каждого в свой срок? Воистину счастливы они в безмыслии своём, как дети. Не такова ли и человеческая природа?.. да и жизнь людей – сегодня радость. если завтра печаль… Забавно. право же. забавно…
Он легко вздыхал и вновь хлопал по плечу задумавшегося отрока и смотрел вокруг улыбчивым взглядом, бормоча:
– Не смотри на мир, отрок, глазами старика-ворчуна. Розовые цвета юности… Эти цвета получше будут многих и многих прочих… Войти в себя… Войти в своё время…
Его бормотание стало совсем неразборчивым, и лишь в улыбчивом взгляде мерно поднимались и опускались воды океанского прилива и вспыхивали, словно частицы божественного огня, словно искорки солнечного света.

XV.
Я возвращался домой.
Менее чем три дневных перехода отделяли меня от родных стен.
Ближе к вечеру наш караван вошёл в оазис.
Чахлые кусты, несколько пальм вокруг занесённого песком колодца.
Здесь не было воды, и мы спешили покинуть этот умирающий без влаги островок.
В нескольких шагах от пересохшего колодца на песке под пальмовой сенью лежал человек, лежал на боку, подтянув колени к животу, прижав руки к груди и спрятав лицо в ладонях.
Ни птицы, ни звери не тронули его тело.
На нём была простая поношенная одежда странника.
Рядом лежал холщовый чехол с трубкой пергамента.
Больше у лежащего ничего не было.
Я спешился, чтобы взять рукопись с собой, и заглянул в лицо. Застывшие черты показались мне странно знакомыми, и я поспешил отойти от тела.
Караван покидал оазис.

XVI.
Через три часа мы добрались до ночлега.
Я развернул пергамент.
Его долго носили с собой, этот обтрепавшийся по краям до мягкой бахромы пожелтевший лист.
На нём ничего не было, ни строки.
Я сидел, опустив руки со свитком на колени, и смотрел на бумагу, позолоченную лучами заходящего светила, переводил взгляд на солнечный диск и жмурился, опускал веки – и багровые круги плыли в глазах, раскрывал – и багровые солнца плыли и садились на песок, и переплывали друг в друга. Снова опускал взгляд и жмурился – и лист вспыхивал радужными буквами, они вытягивались в строки и переливались перед глазами.
Я прикрыл веки пальцами, радужные пятна плыли в моих глазах, – вновь открыл, поднял с колен к самым глазам свиток – и уронил в песок пожелтевший лист с мягкими обтрепанными краями.
Солнце зашло и сразу стемнело.
Лист потерялся на песке.

XVII.
К полудню следующего дня стены родного города поднялись у горизонта.
Караван подходил к воротам.
Караван выходил из ворот города.
И странно знакомыми казались мне глаза каждого выходящего из родных стен.
Мерно ступали огромные верблюды.
Скрипели колёса колесниц.

*

МЕМОРИАЛ

– Может быть, мой вопрос покажется вам нескромным, и тогда прошу не затрудняться с ответом на него, но всё же…
– Да-да, пожалуйста.
– Эта странная форма жилых домов в вашем посёлке… Они напоминают мне…
– Совершенно верная догадка. Изящный абрис, не правда ли? Все кровли плоские, а вертикальные стенки с небольшим, едва заметным глазу уклоном. Окон, как видите, нет. И только один вход – скромная арочка с плотно надвигающейся крышкой двери.
– А не связана ли такая форма, ммм…, жилищ, скажем так, с образом жизни ваших поселян?
– Самым непосредственным образом! Можно сказать, она впрямую реализует мировоззренческие основы нашего общественного строя и прежде всего ведущий лозунг эпохи: “Каждый человек – творец своей собственной истории”.
– Можно об этом чуть поподробнее?
– Видите ли, если в обычных поселках люди живут в жилищах земных, в домах, то в нашем поселке каждый житель еще при жизни строит себе мавзолей, который останется памятью о нём на земле. Мемориал. После постройки человеку остаётся только…
– Умереть?
– Совершенно верно.
– Кстати, а какова у вас средняя продолжительность жизни?
– Не помню на память точную цифру и потому не буду вводить вас в заблуждение, называя приблизительные данные.
– А вот касательно земли…
– Следа, который каждый из нас оставляет на своей земле?
– Да-да, именно. Земля, насколько я знаю, не принадлежит поселянам?
– Да, это так.
– Я слышал, что старые, обветшавшие мавзолеи подвергаются периодическому сносу?
– Это действительно так. Видите ли, поселок нуждается в землях для вновь приезжающих, территорию к тому же необходимо благоустраивать, да и, знаете, дух обновления требует перемен, стиль эпохи постоянно меняется, градостроительство не стоит на месте…
– Как уничтожаются старые мавзолеи?
– Направленный взрыв разносит сооружение буквально на клочки. таким образом, и прах усопшего развеивается по ветру, что во всех отношениях удобно, выгодно, экономично. образовавшаяся воронка используется под фундамент нового мавзолея.
– Такое методическое уничтожение мемориалов не вызывает нежелательного резонанса у родственников, друзей, близких усопшего?
– Наоборот. Стоит напомнить,. что у нас уже внуки не помнят своих дедушек – для них это в буквальном смысле слова чужой человек. К тому же об этом специально сказано в нашей Мемориальной Программе: строительство и снос прямо отражают идеи преемственности поколений и их вечного обновления.
– На главной площади посёлка, у дорожки парадов и демонстраций, у самого подножия памятника Народной Памяти я заметил начало грандиозного строительства…
– У вас зоркий глаз. Этот мавзолей строит себе наш председатель. Как человек заслуженный, он имеет право на почет и уважение односельчан еще при жизни, поэтому сельсовет принял решение отвести ему лучший участок.
– Я слышал. что при этом одновременно было вынесено решение о сокращении срока его жизни?
– Об этом вряд ли стоит упоминать для прессы. Врачи поставили ему весьма неутешительный диагноз. Так что это чистая формальность.
– Есть ли ограничения на высоту возводимых мавзолеев?
– Практически нет.
– Так, значит, вот эти пирамиды, виднеющиеся у горизонта…
– Да-да-да. Соседи перенимают наш опыт. А средства у них – сами понимаете… Пока еще промышленные районы по духовному потенциалу сильно отстают от сельскохозяйственных. Здесь у нас картина довольно скромна, ну а там хозяйства побогаче, масштабы покрупнее.
– И наконец, последний вопрос. Как определяется глубина того следа, который член вашего трудового коллектива оставляет, что называется, на земле?
– Отлично сказано: “глубина следа”. Она определяется самым буквальным образом. Надземная часть мавзолея – словно верхушка айсберга. Главная его часть – вертикальная шахта, уходящая в глубь земли. Чем она глубже, тем более достойно и честно прожил человек свою жизнь, тем больше пользы принёс он обществу и самому себе, зарывшись глубоко в землю. Таким образом, наша жизнь напрямую ведет нас вглубь. Поэтому, собственно, вы и не видите людей на наших улицах. Все они на данный момент неустанно трудятся на благо нашему обществу глубоко под нашими ногами. А все измышления наших идейных противников о том, что мы-де загнали народ в духовный тупик, зарыли их тела живьем в землю, опустили ниже всяких норм культуру жизни, отменили человеческий быт, превратив человека в крота, как вы сами видите, не имеют под собой никаких оснований. Твердая почва – у нас под ногами. Топните ногой, посильней, не бойтесь. Вот так. Слышите? Эти глухие удары? Вечные труженики приветствуют вас, шлют вам свой трудовой салют, ни на секунду не отвлекаясь от трудового ритма. Наша поступь тверда. Мы твёрдо ступаем по земле или, точнее, в земле нашей матери-кормилицы. Рад был ответить на все ваши вопросы.