Сосны Пэнлая

Если звон - то сосен над Пэнлаем
Если сон - не мы его желаем
Если тон - так песен без напастей
Если стон - то от любовной страсти

Первая стоянка

Цепочкой, друг за другом, они прошли очередной мостик над пропастью и с поворота горной тропы, террасирующей почти вертикальный склон на высоте в двести метров, Дмитрий, идущий первым - он уже был здесь год назад - увидел впереди обширный зеленый распадок, сходящий к лазурной воде, и полоску Серебряного пляжа.
Отсюда, с высоты, пейзаж казался миниатюрным. Неправдоподобно яркие и чистые краски ландшафта только усиливали это впечатление: лазурь прибрежных глубин, сочная зелень кипарисов, можжевельников и пиний, голубизна неба, молочная белизна пушистых облаков у горизонта.
Внизу, прямо под ними, у береговых рифов, на небольшой глубине светились подводные камни, покрытые разноцветными водорослями.
Море здесь было неправдоподобно лазурным.
- Чистая Греция! - восхищенно шепнул Кирилл, выйдя вослед за Дмитрием из-за поворота тропы и увидев зеленую лощину внизу.

Не говори “довольно”
Не говори “мне мало”
Благодарно вкушай его
Как вино из фиала

Береговая линия была сильно изрезана, и даже небольшой участок берега производил впечатление целой вселенной - из-за множества живописных рифов, камней, обливных валунов, скал разной формы. Разбросанные отдельными группами вдоль побережья, скалы, поднимаясь прямо из моря, уходили вдаль, к мысу Айя.
К берегу здесь подходило глубинное течение и постоянно обновляющаяся вода из морских глубин несла особое качество покоя, которое воспринималось как чистота и гармония пейзажа, и каким-то странным образом отражалось во всём - в яркости и запахе цветов и трав, цвете моря и водорослей, прозрачности воды и даже в чистоте звучания птичьих трелей.

Не даёт ничего
Кроме самой себя
Не берет ничего
Кроме самой себя

- Красиво! - прощебетала Мари, повиснув на руке Кирилла.
- Почему бы нам не встать во-он там? - Хари, шедшая последней, тоже присоединилась к ним и показала на крошечную полянку на самом берегу над морем в окружении пиний с зонтичными кронами. До нее по прямой было около километра.
Кирилл с Дмитрием переглянулись.
Они-то хорошо знали, что интуиция Хари никогда ее не подводит, поэтому вопрос о выборе места первой стоянки тотчас решился сам собой.
На спуске с основной тропы вниз идущий первым Дмитрий спугнул нескольких змей. Они быстро ушли под камни, уступая дорогу. Он даже не успел определить, ядовитые они или нет. Похоже, что сезон еще не начался, и до них здесь вряд ли кто-то проходил.
И действительно, внизу никого не было.
Территория, где они находились, была заповедной. Здесь нельзя было рубить зеленые деревья, рвать цветы, собирать травы. Лесники следили за порядком, за вход на территорию заказника и стоянку брали суточные.

Кирилл и Мари поставили свою палатку на самом обрыве, под живописной пинией с зонтичной кроной, словно сошедшей со свитков древних китайских мастеров.
Сзади них, у самого обрыва, поднималась невысокая куртина почти прозрачных и довольно колючих кустов - кажется, это была поросль низкорослых каменных дубов. Возле них, образуя небольшую уютную полянку, росли дикие мальвы. Здесь они имели вид ползучих растений и едва приподнимались над землей, зато светились веселым фиолетовым цветом со светлыми продольными прожилками на каждом лепестке.
Прямо из палатки сквозь москитную сетку был виден ствол второй пинии, часть берега, море, огромный обливной валун в воде и даже далекая горная гряда на западе, где после заката зажглись три пары огоньков, образуя диагональную “лесенку”. Не выходя из палатки, вполне можно было написать цветной тушью великолепный пейзаж в восточном стиле.

Там, где недолог путь,
Ты по-прежнему слева.
Милосердно даст отдохнуть
Присноблаженная дева.

Дмитрий поставил свою палатку чуть в глубине поляны, под пиниями.
Хари обычно спала под открытым небом и выбрала для этого чистое ровное место у длинной каменной плиты на редкость правильной формы - она была похожа на треугольный киль опрокинувшегося баркаса, странным образом окаменевший, впаявший в себя множество мелкой гальки - словно асфальтовая масса, и после этого слегка подвсплывший из толщи земли. При этом каменный киль оказался рядом с пинией, композиционно размещенной по его длине точно в соответствии с правилом золотого сечения.

Треугольник

На прибрежных камнях сушили крылья бакланы.
Поставив палатки, Хари, Дмитрий и Кирилл, не сговариваясь, отправили Мари купаться - она ловко спустилась по восьмиметровому обрыву вниз, к морю, цепляясь за корни пинии, - а сами уселись в центре поляны, скрестив ноги, лицами друг к другу, образовав треугольник.
Вдоль берега пролетели четыре огромных ворона, их черное оперение блестело как антрацит. Три ворона летели слитной группой, а один чуть сбоку.
Все трое закрыли глаза. Сейчас зрение слегка мешало.
Их треугольник оказался в центре большого треугольника, образованного двумя поставленными палатками и тем местом у килевидной плиты, которое выбрала для ночлегов Хари.
Место, выбранное Хари еще с поворота верхней тропы, вблизи оказалось еще привлекательнее, чем сверху, оно просто завораживало удивительной законченностью и лаконизмом форм - словно гениальный художник создал его как картину в трех измерениях, заранее просчитав все возможные ракурсы и возникающие композиции, и выбрав только идеальные, обкатанные как галька и потому ошеломляющие простотой совершенства.
И всё же тут было кое-что еще, доставшееся им не от природы, а в наследство от предшественников.
Еще только придя сюда, они сразу ощутили следы тех, кто стоял здесь до них.
Это были не приезжие, не туристы, такие как они, прибывшие издалека.
Здесь везде стояли местные, молодежь. Они приходили сюда на субботу-воскресенье - отдохнуть, “оттянуться”. Отдыху сопутствовала обильная выпивка под “автоматическую” музыку. Они потом видели такие компании, и может быть, именно те, которые стояли здесь до них.
Но этот кураж, с которым сюда приходила молодежь, никуда не девался, он оставался здесь, на этом самом месте. Точнее, оставался не совсем он, а его “тонкий” след, но для небольшой группы, вставшей на обрыве, это не имело особой разницы.
Проходя по поляне, Кирилл ощутил места, где словно стальные обручи вдруг стянули его виски. Голову начало ломить от чужого хмеля и пьяного угара. Невидимые серые сгустки висели над поляной. У Дмитрия было легкое покалывание. Хари не говорила о своих ощущениях. Следовало очистить от этих следов их первую стоянку.
Придя и остановившись на выбранном месте, на самом деле вы оказывались в мощном поле, наработанном всеми теми, кто стоял здесь до вас - независимо от того, знали эти люди что-нибудь о полях или нет, верили они в силу сознания или искренне считали, что ничего такого не существует.
Число стоянок на побережье было ограничено, и достаточно трудно было найти чистое от людских вибраций место, где никто не стоял. Да, пожалуй, такой задачи перед ними и не стояло. И всё же Кирилл интуитивно выбрал для палатки место, где никому никогда не приходило в голову ее ставить. Выбор места ночлега, точнее, места ночного сна имел первостепенное значение.

Они пришли сюда, восхищенные тем, что увидели по дороге сюда, напитавшись красотой гор, гармонией распадков, покоем морских глубин, чистотой водной и небесной лазури.
И сейчас, сидя в кругу и закрыв глаза, все трое мягко выдохнули из своих сердец свет своей восхищенности.
Он незримо разлился во все стороны, пронизывая духовную ткань окружающих их слоёв сознания, умягчая и высветляя ее всеприятием и тонкостью.
Хари невольно заметила, как тают и исчезают серые сгустки, а на их месте устанавливается ровное серебристое сияние с золотыми блестками.
Она видела, как окружающие их деревья, кустарник и трава помогают им очистить пространство, подключившись к потоку тонкой праны, изливающейся через них, но не из них.
И наконец, из толщи скалы под ними, пробудившись, забил мощный поток света, медленно уходящий вверх, в небо у них над головой. Они пробудили его своей любовью. В ответ такой же поток света начал ниспадать на них с неба, поток чистой любви живой вселенной, отвечающей любовью на любовь.
Веки глаз Хари невольно поднялись, и ей было дано увидеть, как из-под опущенных век у Дмитрия и Кирилла катятся непрошенные слезы - они видели внутренним оком то же, что и она, они слышали отклик окружающих их слоёв живого сознания растений и минералов, неба и земли, и они тоже обнимали их своими сердцами, сливаясь с ними в одно в едином порыве любви и простирания света. 
Когда минут через двадцать на поляну вернулась Мари, вновь ловко взобравшись по отвесу берега, она заметила, что здесь что-то неуловимо изменилось, даже внешне.
- Вы что тут, без меня пели мантры? - с улыбкой спросила Мари.
 

Синяя рубашка

Хари сидела под пинией, спиной прислонившись к килевидному камню и закрыв глаза. Все остальные ушли на пляж.
Жаркий день подкатывался к полудню - самое время для разговора с камнями.
Неожиданно ее веки поднялись.
Она повернула голову.
По тропе над лагерем проходил загорелый молодой парень в ярко-синей рубашке. Увидев палатки, он свернул с тропы и начал спускаться вниз. Ее он явно не заметил.
Когда он спустился, Хари встала и вышла ему навстречу.
- Здравствуй, - спокойно сказала она ему.
Парень удивленно остановился, как бы не веря своим глазам, потом, не отвечая, изменил направление движения и, явно потеряв интерес к их лагерю, стал вновь забираться вверх.
После полудня Кирилл с Мари отправились к скальному мысу, глубоко вдававшемуся в море, чтобы попробовать перебраться вдоль берега на другую сторону. Там находился Золотой пляж. Если бы это удалось, то для перехода вглубь заповедника им не понадобилось бы подниматься на основную тропу. Они с Мари прошли мыс туда и обратно над самой водой, изучив все выступы и поняв, что вполне переберутся здесь даже с рюкзаками.

Полоз-отшельник

Спускаться к морю по земляному восьмиметровому обрыву, поросшему колючими кустиками диких орхидей, цепляясь за корни пинии, было, конечно, занятно, слов нет. Но земля вокруг постоянно осыпалась, не давая надежной опоры. В конце концов все начали ходить на Серебряный пляж, находящийся в пяти минутах ходьбы. Узкая натоптанная тропка, идя вдоль берега, огибала кусты, спускалась в лощинки, взбегала на взгорбочки и быстро выводила на просторную галечную отмель.
Как только они освоили дорогу на пляж, обнаружился еще один обитатель их стоянки. Он жил метрах в двадцати от них, в огромном “кусте” колючего низкорослого кустарника, совершенно непролазного. В центре “куста” росло несколько колючих низкорослых деревьев, совершенно не интересующих добытчиков дров. Поэтому туда никому не приходило в голову забираться. Перед “кустом” тропинка раздваивалась, огибала его с обеих сторон и дальше вновь сливалась в одну.
Первой с ним познакомилась Мари. По дороге на пляж она увидела, как чей-то хвост песчаного цвета быстро втягивается в колючие кустики. Хвост был довольно длинный.
Кирилл предупредил ее, что здесь много змей, в том числе ядовитых, она была очень осмотрительна, но явление исчезающего хвоста не привело ее в восторг.
Через день, возвращаясь с пляжа, Кирилл, шедший первым, внимательно окинул взглядом “куст” и увидел ее. Здоровенная кольчатая змея толщиной с руку, замерев неподвижно, раскинулась на самой опушке “куста”, образуя широкие петли. Судя по цвету, это был полоз. Впрочем, Кирилл в этом был не совсем уверен. Голова и хвост ее были спрятаны в кустах, но и видимая часть длиной не меньше метра производила сильное впечатление.
Кирилл показал змею Мари и затем осторожно двинулся вперед, обходя куст по периметру и стараясь увидеть голову.   
В какой-то момент сквозь редкие стебли травы он поймал ее взгляд, точнее, понял, что поймал, - полоз мгновенно ожил, извивы его тела заструились по траве и он исчез.
Кирилл избегал настраиваться на змей, уж слишком далекие от человеческих были у них энергии. И потом, настройка - это всегда контакт, невольное сближение, как бы начало дружбы. А сближаться со змеями Кирилл не имел большой охоты. Что если эта очаровательная змейка длиной в полтора метра начнет по-дружески, по-простому навещать их лагерь?
Поэтому он намеренно не стал настраиваться на полоза.
И всё же пока он смотрел на него, его сознание на краткий миг пересеклось с сознанием полоза, он невольно попал в его информационное поле и “черпнул”.
Мгновенного пересечения оказалось достаточно, чтобы узнать о полозе довольно много.
Тот был отшельником, прожил долгую и в общем безбедную жизнь недалеко отсюда - в горном распадке над основной тропой.
Привык греться на любимом камне, под которым жил. Сюда, вниз, его снесло недавними сильными дождями, подмывшими его камень, и чудом не сбросило в море.
Вместо того, чтобы подниматься наверх, на свое место, он, обманутый мнимым весенним безлюдьем этих мест, решил остаться жить внизу. Облюбовал себе “куст” на самом обрыве и по привычке стал выползать на его опушку греться, совершенно не учитывая своего устрашающего внешнего вида.
Была пятница. В тот же день во второй половине дня они свернули лагерь и перешли на вторую стоянку.
На килевидном камне, рядом  с которым ночевала Хари, остались лежать кусочки цветного бутылочного стекла, обкатанные волнами, обломки раковин устриц, переливающиеся перламутром, и две шишки пинии золотисто-каштанового цвета.

Сферос

Зайдя в воду между валунами, покрытыми водорослями, Хари чуть покачала маску из стороны в сторону и ощутила, что та “присосалась”. Теперь можно было идти на погружение. Она повернула к себе резиновый патрубок дыхательной трубки и без плеска опустилась в воду.
Вода обняла ее, принимая в себя.
Глаза Хари широко раскрылись от восхищения.
Между валунами открылось неглубокая подводная долина, пронизанная утренним солнцем. Она была заполнена десятками небольших медуз с фиолетовой оторочкой. Они неподвижно висели в толще воды. По какой-то необъяснимой случайности их колокола были равномерно распределены по всему объему акватории, так что между двумя соседними медузами оставалось пространство чуть ;же плеч Хари, и она раздвигала собой тела нежных созданий, взвешенных в морской воде.
Они обтекали ее, гладили ее собою.
Это было пространство живой жизни, жизни подводного мира, которую так редко удается наблюдать сухопутным существам.
Сознание Хари растеклось во все стороны, заплавив собою долинку, пронизав прибрежные скалы, и ушло далеко во все стороны - вглубь моря, вдаль от берега, в утреннее небо, к горной гряде яйлы. Она стала единой с этим миром, вновь вернув себе божественное мироощущение целостности.
Крупные пятнистые бычки шныряли возле дна среди камней. Макрели чинно проплывали стороной. Мелкая рыбешка просто кишела вокруг. Черные крабики ползали тут и там, щелкая друг на друга клешнями.
Хари не любила плавать с ластами и никогда не брала их - они создавали соблазн двигаться с высокой скоростью. И сейчас она медленно плыла вдоль береговых скал, обрывающихся в море, постепенно выходя на глубину.
Дно под ней неожиданно ушло вниз, и она повисла над зеленоватой бездной. Справа от нее вздымалась вертикальная обомшелая стена подводного ущелья. Слева маячили нерезкие тени циклопических валунов, вздымающихся со дна с поверхности.
Она увидела, как под ней три мелкие рыбешки, окружив медузу, откусывают от нее кусочки, оставляя аккуратные полукруглые следы по периметру колокола. Хари знала, что медуза на 95 % состоит из воды и на 5 % - из белка. И этот белок для многих обитателей моря был едва ли не единственной пищей.
Жизни здесь было меньше, и она вернулась назад, в подводную долину.
Здесь что-то изменилось.
Прямо перед ней в воде висел сферос. Он был не больше полуметра диаметром и медленно передвигался вдоль дна, влекомый слабым подводным течением. Сферос состоял из рыб разных пород и размеров. По какой-то неизвестной причине они неподвижно зависли друг возле друга головами вниз, под углом в сорок пять градусов ко дну, и двигались как единое целое.
Хари восхищенно взглянула на них и не стала приближаться. Да похоже, они бы и не заметили ее. Их сознание слилось в единый кокон. Ни одна из рыб не существовала как отдельное существо. Сейчас, в эти мгновения, они были едины. Они растворили себя друг в друге и в этом мире.
Так вот что такое сферос, подумала Хари. Это идеальная форма трансперсональности!
Здесь, в морской глубине, капли слились с Океаном.
Оказывается, рыбы тоже умели это делать!
Исполненные блаженства, они оцепенели. Их охватил невыразимый восторг, который запределен движению.
Как и они, Хари неподвижно зависла, распластавшись у самой поверхности и забыв про дыхание.
Она тоже стала ими и разделила их блаженство и восторг.

В;роны

На высоком вертикальном валуне, который перегораживал берег, оставляя узкий проход у самой воды, сидел огромный ворон.
Его черные перья блестели как антрацит.
Он увидел Хари издалека и следил за ней, склонив голову вниз и поблескивая бусинками глаз.
Он сидел высоко, на самой вершине валуна, и на высоте второго этажа вполне мог чувствовать себя в безопасности. И он вел себя довольно спокойно и лишь крутил головой, следя за прыгающей по камням Хари.
Хари подходила всё ближе. Она никак не могла миновать узкий проход возле валуна, на котором сидел ворон. Лишь там можно было пройти вдоль берега. Поэтому она волей-неволей приближалась.
Убедившись, что Хари идет именно к нему и подпустив ее довольно близко, ворон резко и отрывисто каркнул.
Откуда-то из-за прибрежных камней, от самой воды, невидимые до этого, тотчас поднялись еще три огромные птицы и выжидающе уселись рядом с первой.
Хари сделала еще несколько шагов. 
Теперь все четыре ворона молча и крайне внимательно следили за ней. Ей стало слегка не по себе.
- Что им нужно от меня? - невольно подумала она, прыгая с камня на камень и подходя к основанию вертикального валуна.
Хари мысленно извинилась за то, что нечаянно потревожила их.
Вороны расправили крылья и, бесшумно снявшись с валуна, полетели вдоль берега и быстро скрылись.
Ага, ее извинение принято.
Она прошла вертикальный валун, на котором сидели птицы.
Место здесь было узкое, неудобное. Она опустила голову вниз, прыгая с камня на камень.
Среди камней на мелководье лежала выброшенная волнами тушка расклеванного баклана. Ее можно было увидеть среди крупных камней, лишь подойдя вплотную. Так вот что привлекло воронов! Она помешала трапезе.
Место было неудобное, никакого обзора, а значит, очень опасное. Усевшимся возле баклана воронам не был виден берег. Оттуда, где они сидели внизу, вообще ничего не было видно. Поэтому они и оставили часового на вершине вертикального валуна. И тот до последней возможности не тревожил своих собратьев, занятых важным делом.
Солнце наконец выглянуло из-за яйлы.
“Наверное, часов восемь, - подумала Хари. Облачка над морем начали таять.
 

Дхармакая

- Знаешь, - сказала Мари Кириллу, услышав в третий раз его песню про девушку Майю, - при слове дхармакая мне представляется, что я еду в автобусе и держусь за золотую ручку.
Кирилл только головой покачал.
Надо сказать, что этот буддийский термин, означающий “тело дхармы” - то тело, в котором человек навсегда завершает круг своих воплощений, - оказался в тексте его песни совершенно неожиданно для него самого. Он и не думал ни о какой дхармакае. Ему просто захотелось написать молодежный шлягер о девушке Майе. Первые строфы он написал быстро.

Еду себе домой
Тихо трясясь в трамвае
Рядом сидит со мной
Скромная девушка Майя.

Укачивает меня
Природа любви волновая
Весенняя колготня -
Словом, девушка Майя.

И тому подобное.
При этом традиционный слэнговый трёп для малолеток о “любови-моркови” он решил соединить с моментами, связанными с восприятием реальности как майи - великой иллюзии, которую милостиво наводит на нас Господь в силу нашего несовершенства, не дающего нам возможности воспринимать мир таким, каков он на самом деле. Потому-то нам и дается грубая, приближенная и в силу этого искаженная модель реальности - не физической, конечно, а Реальности с большой буквы, Реальности как единой целокупности всего. Так Майя обретала у него второй смысл: для малолеток это была просто клёвая герла, а для людей - относительность нашего восприятия реальности.

Всё наперекосяк -
Мысли, шаги, сараи.
Друг, это нештяк -
Всюду девушки Майи.

Ха! Вот это прушка!
Насколько я понимаю,
Майя - моя подружка.
А кто же - девушка Майя?

И вдруг в самом конце, когда весь текст практически был написан, в его сознании мгновенно всплыла дхармакая и встала на свое место. С ним такое нередко случалось - особенно при трансляции рифмованных текстов. Так и на этот раз: в последнем куплете песни возникла неожиданная концовка:

Снова трясет вагон
Еду, в себя втекая.
В стороне вне сторон
Ждёт меня дхармакая.

Откуда Мари в свои девять лет было знать, что такое дхармакая? И всё же она совершенно точно уловила суть этого буддийского термина на санскрите. Конечно, она и понятия не имела, что близкие образы есть в Библии и Коране, где сказано, что верующий цепляется за Господа как утопающий за вервие, то есть за веревку. “Золотая ручка” Мари точно воспроизводила тот же самый архетип “цепляния” за Господа.
Однако шлягер - это припев, а не куплет. Кто же слушает слова куплетов? И Кирилл нашел пару замечательных строк у одного из подмосковных поэтов и дописал две недостающие:

Ах душа моя, несмышлёныш,
Не умеющий лепетать
Не растение, не зверёныш.
Кто тебя учит летать?

Этого ему показалось мало, шлягер выглядел слишком светским, и он ввел второй припев, найдя у того же поэта еще одну дивную строку: “Ладошки вывёртывают листы”. Еще три он приписал. Получилось так:

Ладошки вывёртывают листы.
Очень им наш образ нужен.
На крыле простоты
Взлёт прям и некружен.

Кирилл особенно был открыт для образов, которые трудно логически объяснить.
Вообще-то говоря, он думал, что только такие образы по-настоящему поэтичны, а всё то, что укладывается в логические схемы - не более чем социальные стереотипы, искусственные клише, обрезки и опилки реальности, всплывающие из зомбированной части личности - той, что бессмысленно дергается как марионетка, управляясь обыденными представлениями, господствующими в обществе.
Было и еще одно важное соображение. Если Бог вне логики и умом Его не постичь - а так учат и христиане, и мусульмане, и буддисты - то внелогические образы ближе к Нему как более точные. И кроме того, они не отвлекают сознание на мирское, а наоборот, отсылают к тому, что за его пределами. 
И надо сказать, не он один так думал. Своим студентам тему иррационального в искусстве он излагал, опираясь на взгляды Аристотеля, Гегеля, Бергсона, Юма, Флоренского, Лосева, Выготского. Так он чувствовал себя как-то спокойнее.
Вот и отыскав строчку про ладошки, которые вывертывают листы, он сразу подумал о субъективности такого мировосприятия. Какие еще такие ладошки могут быть у листьев? Просто бред какой-то. Но за этим алогичным бредом явно ощущалась некая истина, истина “потустороннего” мировосприятия. И всё же, не удержавшись, он во второй строке иронически попытался отчасти “сбить” эту субъективность: да уж, очень им, листьям, нужен наш образ ладошек, - сами-то они прекрасно обходятся и без него.
И всё же что-то в этом было. Что-то за этим стояло, и это что-то было крайне важным.
Что же?
Может, то самое соприкосновение и частичное слияние, взаимопроникновение различных эволюционных типов сознания, которое происходило всегда при обмене мыслеформами с камнем, деревом, зверем или стихией - и выражало себя словом в очеловеченности того, что изначально не имело человеческого облика?
Две последние строчки были чисто символическими. Простота - финал эволюции, ведь развитие идет от сложного к простому, а не от простого к сложному, как многие думают, обманутые эволюцией техники и механизмов.
А взлёт - архетип финального вознесения как слияния с Единым.

Тростниковый стебель

Несколько дней спустя, поднимаясь со стоянки наверх, на основную тропу - по ней они ходили на запад - в город за продуктами, и на восток - к роднику за водой - Дмитрий заметил подпиленный и надломившийся ствол зеленого пушистого кипариса.
“Надо же, - подумал он, - кто-то начал пилить его на дрова, но бросил, чуть-чуть не допилив. Наверное, спьяну”, - успокоил он себя.
Потом, в другом месте, он увидел точно такую же картину.
Здесь снова зеленое дерево было подпилено, надломлено и в таком виде брошено.
Он остановился перед распластавшейся по земле пушистой вечнозеленой кроной, словно пораженный ударом грома.
Теперь до него дошло, что это значит.
Этот варварский подпил был сделан умышленно, и вовсе не по пьяни.
Кто-то целенаправленно губил кипарисы.
Причем губил так, чтобы было ясно, что делалось это намеренно, “по идейным мотивам”, а не из пошлых практических, утилитарных соображений типа поиска дров для костра.
Неужели это делалось из элементарного чувства протеста - именно потому, что в заповеднике это самые ценные деревья и пилить их ни в коем случае не разрешалось?
Так значит, кипарисы оставались недопиленными и надламывались для того, чтобы подчеркнуть, что дело здесь совсем не в дровах, а в “принципе”?
Или дело здесь гораздо глубже и серьезней, чем просто социальный протест против запретов?
Дмитрий настроился на спиленный ствол.
За действием стоял мощный агрессивный посыл, некая “концептуальная” жестокость. Пожалуй, даже “древесный садизм”. И не только по отношению к деревьям.
Вернувшись на стоянку, он спросил у Кирилла, видел ли тот надпиленные кипарисы.
Тот, сразу поняв, о чем тот на самом деле спрашивает, лишь кивнул головой.
Кирилл знал об этом чуть больше Дмитрия, но уже встречался с ними, но не спешил делиться своими наблюдениями со своими спутниками -чтобы попусту не тревожить их.
И кроме того, он доверял своим друзьям как самому себе и знал, что при необходимости любой из них вполне способен постоять за себя.
Позавчера он шел по тропе к роднику верхней тропой, шагая как обычно, мягкой походкой, которая со стороны могла показаться расслабленной. Где-то на середине пути ему попалось несколько парней. Четверо. Невысокие, крепкие, загорелые, с круглыми, крепко посаженными головами, коротко стриженые. Кирилл понял, что им по четырнадцать-пятнадцать лет, хотя на вид каждый из них выглядел на два-три года старше. Они быстро неслись по тропе друг за другом, как-то набычившись и глядя исподлобья.
Глубоко посаженные глаза, низкие покатые лбы. Они были прекрасно приспособлены для жизни среди природы, это Кирилл понял сразу.
В их движениях ощущалось что-то необычное. Некая звериная повадка, что ли. При встрече с ним каждый из них окинул его цепким колючим взглядом без тени неприязни.
“Так зверь равнодушно смотрит на дичь, оценивая, сумеет ли справиться с жертвой”, - потом уже сформулировал для себя Кирилл суть этих взглядов.
Он сразу понял, кто перед ним.
Эти парни еще в прошлом воплощении были животными, а в этом наконец им были даны человеческие тела. Но от этого они еще не стали людьми.
Они получили тела “авансом” - скорее, за будущие заслуги, чем за прошлые.
Поэтому, как обычно в таких случаях, их звериная сущность была еще очень сильна и часто брала верх над чисто человеческим содержанием психики.
Вот почему они часто вели себя как животные.
Как стая хищников.

Он случайно видел, как они с пальца ловили бычков в заводи у скалы - быстро, сноровисто. Наловив увесистый пластиковый мешок мелочи, они бросили весь улов среди камней на побережье. Но даже чайки не питаются падалью, и несколько дней в этом месте царил дух зловония и смерда - спутник разлагающейся плоти.
Рыба так и сгнила среди камней.
Они ловили не для еды, не чтобы сварить ушицу.
Они ловили, чтобы помучить и убить.
Другой цели у них пока не было.
Пока никто не научил их, для чего еще жить.
Они просто не знали, для чего живет человек.
Ведь это им было внове.
Да их и нельзя было этому научить.
Это могла сделать только жизнь. Их собственная жизнь, их судьба.

Потом он увидел, как на большом каменном останце, торчащем из воды, довольно крутом, куда всем хотелось забраться, чтобы полюбоваться с высоты морским пейзажем, в самом крутом месте подъема в одночасье появился вроде бы довольно прочный на вид древесный стебель с кольцом на нижнем конце - чтобы было удобнее цепляться за него. Верхний конец стебля вроде бы был укреплен где-то наверху за камень.
Сначала Кирилл удивился: кто и зачем повесил его здесь?
Ясно ведь, что тростниковый стебель не выдержит веса человека и тотчас оборвется, если уцепиться и повиснуть на нем.
Он не сразу понял, что именно за этим эта штука тут и подвешена: чтобы кто-то, простодушный и неискушенный, - ребенок, например, - уцепился за него, подумав, что стебель прочный и облегчит подъем, - оборвался бы и разбился о камни.
Два дня стебель провисел на скале.
Потом Кирилл, вновь заглянув к останцу, забрался наверх и скинул стебель вниз, на камни.
Он догадался, кто это сделал.

Кирилл знал, что с этим ничего не поделаешь: ни слова, ни уговоры, ни нравоучения, даже отцовский ремень и тюрьма здесь не помогут.
Невольно задумавшись о них и сосредоточившись, он тотчас узнал, что на совести этих симпатичных местных ребят уже не одна смерть: подпиленные мостики над пропастями на горных тропах, старательно перетертые веревки на местах спуска к труднодоступным пляжам, разогнутая проволока в местах соединения веревок, намеренно расшатанные крепежные крючья, вбитые в скалы и теперь готовые выскочить при серьезном рывке репшнура, висящего над бездной.

Но он, Кирилл, не имел к этому ни малейшего отношения.
Он даже не осуждал их, этих парней.
Он просто принял к сведению их существование здесь, в этом райском месте, где их небольшая группа будет жить некоторое время.
И действительно, они больше ни разу не встретились.
Их жизнь протекала как бы по разным каналам, по разным веткам. И эти ветки - ветки одного древа - странным образом не пересекались.

Он прекрасно знал, что эти парни должны сами, на своей шкуре, прочувствовать, что это такое - когда тебя живьем рубят топором. Или когда твою плоть при падении раздирают в куски острые камни и переломанные кости.
И тогда они перестанут наконец рубить деревья, бить рыбу, провоцировать смерть.
Он не стал заглядывать в их будущее - оно и без того было достаточно очевидно: служба в охране, у “братков”, в спецназе, в “горячей точке” или что-нибудь подобное; жестокое ранение, операция без наркоза, пытки или что-нибудь в этом роде, мучительная смерть или долгая жизнь калекой, прикованным к инвалидному креслу.
Удивительно, но лишь такой жизненный опыт постепенно делает зверей людьми.
Вот почему в мире так много того, что кажется нам недопустимо жестоким.
Жестокость жизни идет во благо тем, кому она предназначена.
В следующем воплощении - а может быть, десять, даже двадцать жизней спустя - они уже не будут рубить живые деревья и никто не заставит их стрелять в животных и людей, - подумал тогда он. 

Вторая стоянка

Они простояли на обрыве у зонтичной пинии до пятницы.
В пятницу рядом расположилась большая компания, приехавшая на выходные.
Мощный магнитофон мигом заглушил звон сосен и плеск волн.
Кажется, даже солнечный свет слегка изменил свой спектр под жесткое психоделическое “техно”.
Доносившиеся до ушей Хари и Мари реплики соседей - и парней, и молодых девушек - в основном, содержали назойливо повторяющиеся именования отдельных частей тела, хотя прибывшие явно не имели никакого отношения к анатомии.
Теперь стало ясно, что у местных есть свои излюбленные зоны в заповеднике, где они постоянно встают, и первая стоянка как раз оказалась в одной из таких зон.
Дмитрий с Кириллом мигом свернули палатки и решили переместиться вглубь заповедника, к первой скальной стенке за Золотым пляжем, в глубине заказника, где никого не было - они уже побывали там и оценили красоту и уединенность места.
Вместо того чтобы подниматься на тропу, идущую высоко вверху вдоль берега на головокружительной высоте, они совершили молниеносный марш-бросок вдоль берега моря - по каменным валунам и гальке, не без труда преодолев тот самый крутой скалистый мыс, вдававшийся в море.
Часа через три, уйдя за “Инжир”, они разбили палатки высоко над морем, на округлой травянистой горке, под живописной купой, включающей две тенистые пинии, мощный раскидистый кипарис и небольшой каменный дуб, крона которого горизонтально стелилась над землей, а ствол и ветки извивались самым немыслимым образом, делая петли и завитки. Вокруг расстилался альпийский лужок - пестротканное цветущее разнотравье.
Слева виднелась “первая стенка” - скальный отвес высотой с небоскреб, обрывающийся в воду, на котором живописно были разбросаны одинокие кряжистые пинии с прозрачными рисунчатыми кронами. Этот скалистый гребень был точной копией одного из излюбленных живописных мотивов китайских мастеров.
 За лагерем поднимался вверх небольшой распадок со столетними пиниями, над которым нависал двухсотметровый оранжевый отвес яйлы. А перед ними их округлая горка плавно сходила к краю стометрового обрыва с тропой вдоль моря. Здесь росли одиночные пинии с удивительными кронами. Одна из них - прямо напротив лагеря, на обрыве - состояла из трех коротких параллельных мазков, сделанных на разной высоте. Это особенно было заметно вечером, когда сумерки скрадывали детали, длинные иглы и мелкие ветки исчезали и восстанавливалась целостная форма кроны.
Оранжевый ствол другой пинии то ли расколол, то ли раздвинул собой солидный валун, и теперь пиния прочно угнездилась меж трех крупных рассевшихся осколков, вросших в землю вокруг ствола.
Отсюда, от пиний, была видна полоска галечного пляжа далеко внизу, под ними - туда, к самой воде, где неумолчно шорхает о камни прибой, они через несколько дней перейдут на третью стоянку.
Да, они забрались довольно высоко и встали на весьма открытом месте. Простора здесь хватало. Прямо от палаток на три стороны было видно море. И оттого, что они сидели на горе, горизонт казался приподнятым, а поверхность моря - объемной. Она никогда не выглядит так, когда смотришь на море от воды.
В этом было что-то нереальное. Кириллу хотелось протянуть руку и пощупать линию горизонта - какова она на ощупь и не зазвенит ли как струна, если ухватить ее, оттянуть и потом отпустить.

Высший пилотаж

Незадолго до заката солнца четыре ворона, распластав отливающие чернью крылья, пронеслись высоко над морем, над горами, над пиниями. Они летели вдоль обрыва парами. Лучи заходящего солнца окрашивали берег в золотистый цвет, придавая краскам особую сочность и глубину. Фотографы и кинооператоры называют это время “режимом” и очень любят снимать именно в этот короткий промежуток, когда краски так насыщенны цветом, что пейзаж буквально преображается.
Один из воронов резко взмыл вверх, набрав высоту, и ринулся вниз, сложив крылья очень странно. Ни Дмитрий, ни Кирилл никогда не видели ничего подобного: по обеим сторонам от тела птицы крылья образовали выступающие в стороны компактные треугольники, прямым углом обращенные от тела. Да, точно, каждое крыло изогнулось под прямым углом, возвращаясь и примыкая обратно к телу птицы. Ворон, сложивший крылья “уголком”, мгновенно перевернулся лапами вверх, вышел из пике и так же мгновенно перевернулся в обычное положение.
Кирилл и Дмитрий восхищенно переглянулись,
А ворон, вновь набрав высоту, еще три раза повторил тот же трюк.
Он выполнял фигуру высшего пилотажа с таким совершенством, что сердце у Дмитрия и Кирилла, неотрывно следящих за ним, буквально замирало. Отчего?
Огромные птицы, вновь разбившись на пары, поймали крыльями ветер и понеслись вдоль берега прочь от них, делая редкие мощные взмахи.
- Что это было? - спросил Дмитрий слегка севшим голосом и улыбнулся. В глазах его прыгали блаженные огоньки.
 - Вот именно, что? - тихо произнес Кирилл, глядя вслед мудрым птицам.

След предшественников

Ночью за час до рассвета налетел предутренний шквал.
Мощный ветровой поток обнял их палатки.
Живой упругий комок сознания заплавил их собою.
Он нёсся с запада - именно сюда была развернута входом палатка Кирилла и Мари.

Этот свет - на перекрестье где-то.
Чайки раскричались до рассвета.

Обтекаемая полусферическая палатка Кирилла и Мари, спрятанная под прижатой к земле горизонтальной кроной каменного дуба,  выдержала шквал, хотя Кириллу показалось, что если бы внутри не было их с Мари, она бы непременно поднялась в воздух и улетела. Ее славно продуло за этот час. А “домик” Дмитрия с тентом, стоящий более незащищенно, между двумя пиниями, просто повалило и снесло мощным ветровым потоком.
Кирилл сквозь сетку краем глаза видел, как Дмитрий пытался вновь установить стойки под незатихающими порывами ветра, а потом, махнув рукой, забрался внутрь, отложив это до утра. 
Хари, которая устроилась под кипарисом в своем спальнике-коконе, похоже, даже не заметила шквала.
Западный ветер стих через час, когда рассвело.
Утром Кирилл достал запасные веревки и решил поставить боковые оттяжки палатки, хоть она и показала себя молодцом. Первым делом он поставил с западной стороны по две угловых заколки, впрочем, не особенно надеясь на них - в щебнистую землю они входили неглубоко, так, едва-едва держались. Основную надежду он возлагал на оттяжки. Обычно дополнительные оттяжки альпийских палаток делались на все четыре стороны от середины боковых стенок, где к палаточной ткани были пристрочены специальные петли. У Кирилла на его суперлегкой палатке таких петель не было. Поэтому он взял длинную веревку и, привязав ее за середину в самой высокой точке полусферы, там, где перекрещивались две дуги гибких палаточных штанг каркаса, спустил два получившихся конца справа и слева от входа и притянул к земле, не поленившись притащить два тяжеленных камня. Вторую веревку он точно так же закрепил за перекрестье штанг и спустил вперед и назад. Сзади он зацепил ее за нижнюю часть ствола каменного дуба, а спереди обмотал вокруг нижней части невысокого узкого камня-останца, поднимающегося из земли в метре от входа  в палатку. Теперь веревки охватывали палатку крестообразно и притягивали ее к земле.
Дмитрий тем временем нарастил веревки своих растяжек и укрепил тент.
На том месте, где они сейчас стояли, когда-то был лагерь, но очень давно.
Место было не совсем подходящее для обычных туристов, которые тяготели к закрытым стоянкам, подобным заводи в реке, тихим и спрятанным от посторонних взглядов.
Здесь же все время дул свежий ветер с гор, было открыто и просторно.
Здесь сознание само разливалось во все стороны - стоило лишь взглянуть окрест.
Хари ночью, во время сна, увидела, кто здесь стоял до них.
Это были молодые влюбленные, парень с девушкой. Тонкий след ауры их чувства до сих пор окутывал пологий взгорок с двумя пиниями, кипарисом и каменным дубом. Их палатка когда-то стояла на том месте, где теперь устроились Мари с Кириллом. Всё здесь помнило об их нежном чувстве и благодарно хранило память о нем.
Вибрации любви делали место благословенным.
Не они ли создавали ощущение непередаваемого очарования выбранного ими места? Или всё же окружающие красоты природы?
А ближайшая “нормальная” стоянка находилась в тридцати метрах от них, ближе к яйле, на укромной поляне среди рощицы молодых пиний. От них она не была видна. Энергии там были совсем иные. Посреди выбитой до земли поляны громоздилось огромное кострище с горкой консервных банок, вокруг которого лежали толстые обрубки стволов сосен для сидения и даже один разлапый кипарис мягкого оранжевого цвета.
Кирилл с Дмитрием перенесли кипарис к себе под каменный дуб и нашли ему чудесное место. Оранжевый разлапый ствол прилёг к земле так, словно он был здесь всегда. Прямо перед ним оказалась чудесная травянистая полянка. Получилась дивное место для сидения с видом на море, на огромный горизонт, на пинии на обрыве вдоль тропы.
Здесь они пели песни днем. А вечером перебирались на обрыв под пинию над морем.
Мари, играя, насыпала рядом небольшой округлый холмик из земли и воткнула сверху веточку. Получился курган-кенотаф - микромодель вселенной, образ Пути.

Волны и ветер

Утром Дмитрий неожиданно поднялся вскоре после рассвета.
Кирилл уже сидел под кипарисом и переводил - он взял с собой текст по эзотерической символике суфиев, написанный одним из мастеров. Текст включал множество никогда не переводившихся на русский язык стихов средневековых арабских и персидских поэтов-суфиев.
В утренние часы до восхода солнца легко рифмовались самые сложные строки.
Переводя, Кирилл через текст настраивался на автора, превращая перевод в медитацию.
- Над чем работаем? - шутливо спросил его Дмитрий.
Кирилл вместо ответа прочел:

Утрата полная и самоотрешённость -
Вот что такое для “пути таверны” сокрушённость.
В дороге этой нам дано
Исчезновение одно.

- Хафиз? - спросил его Дмитрий.
- Ну да, Аттар, - кивнул в ответ Кирилл.
- Понял. А еще что-нибудь?
Кирилл перелистнул страничку.

Круги земного бытия -
как будто ты опился зелья.
Но, может быть, небытие
мне снимет тяжкое похмелье?

- Ну, тогда пойду пройдусь, - сделал Дмитрий неожиданный логический кунштюк и запрыгал по камням вниз.
В небе над морем медленно таяли размытые инверсионные следы военных истребителей - прямые, начерканные параллельно друг другу.
Спускаясь, Дмитрий, конечно, не мог не посмотреть на море.
Оно было тихое и гладкое, и вовсе не потому, что не было ветра. Здесь даже при безветрии могли возникать высокие волны и с шумом разбиваться о прибрежные камни.
“Наверное, состояние моря отвечает его внутреннему состоянию, - подумал Дмитрий. - Если в его природе тихо, то волн нет. А если какие-то возмущения и сдвиги, неравносвесность и перемена - то возникают волны. И ветер является таким же следствием этих возмущений, как и волны, а вовсе не причиной волн”.
Молочно-белые моторки рыбаков с нарядными полотняными навесами, широкими перьями рулей и длинными прав;лами, создающие ощущение италианского или греческого пейзажа, уже стояли широким кольцом в море над косяком, метрах в двухстах от берега, образуя законченную живописную композицию.
- Ни отнять, ни прибавить, - притворно вздохнул Дмитрий, оценив совершенство картины, и сокрушенно качнул головой.
Он настроился на косяк и увидел, что тот довольно быстро перемещается вдоль берега с запада на восток. Он видел даже ту рыбу, которой сегодня суждено было попасть в сети и на крючок.
На пляже среди камней он нашел длинную доску и два-три сухих обломка тонких веток. Всё это он прибрал для костра, решив забрать на обратном пути. Под огромным валуном нашлись два джутовых мешка с обрезками толстых половых досок - их явно припрятали для шашлыка. Доски он трогать не стал - они определенно были чьи-то, и если бы он их забрал, кто-то потом мог подумать что-нибудь неважное о нем. А неважные мыслеформы получать не слишком-то приятно. Поэтому он неторопливо двинулся дальше, спокойно переступая с камня на камень и внимательно глядя по сторонам.
Он набрел на длинный тонкий ствол с комлем, завязшим среди камней - его явно выбросило весенними штормами. Ствол при желании можно было отпилить в следующий раз, прихватив с собой пилу. Но цвет коры - вишневый - не слишком понравился Дмитрию. Это была какая-то местная, второстепенная порода. Такое дерево, скорее всего, разгоралось с трудом, горело плохо и почти не давало тепла. Затем он нашел увесистый обрезок бруса. Это уже было кое-что. Брус он забрал с собой. А вот тонкую длинную палку, явно используемую приходящими на пляж позагорать как шест для тента, он так и оставил лежать на гальке среди камней - она могла еще кому-то послужить.

У родника Дмитрий налил пятилитровку и двинулся обратно.
Начиная спуск у пинии с кроной, выписанной единым горизонтальным мазком толстой кисти, он присел передохнуть и поставил пятилитровку на тропинку перед собой.
Тропинка в этом месте имела небольшой уклон.
Дмитрий перевел взгляд на море и замер.
Улучив благоприятный момент, пятилитровка беззвучно накренилась и опрокинулась набок на мягкой оранжевой хвое.
Дмитрий не шевельнулся. Он даже не посмотрел на нее.
Пятилитровка медленно-медленно покатилась вниз.
Казалось, она вот-вот зацепится за что-нибудь и остановится. Но она скатывалась все дальше, постепенно набирая скорость. Вот она выскочила на гребень водораздела, перевалила его и скрылась по ту сторону. Какое-то время раздавался шелест травы, потом все стихло.
Дмитрий не шевелясь смотрел на море.
Такое же море плескалось внутри него.
Он долго сидел неподвижно. Казалось, что он и не дышит.
Наконец он встал и подошел к краю обрыва.
Внизу, на дне лощины, он разглядел среди густой травы голубое пятно пятилитровки и начал спускаться вниз, за ней.

Уже возле лагеря Дмитрий увидел молодого загорелого парня в ярко-синей рубашке - тот совершал свой ежедневный обход вдоль берега, интересуясь палатками, оставленными без присмотра.

Две воды

Мари в то утро встала около восьми. Кирилл уже давно переводил, сидя под каменным дубом, но увидев, что она проснулась, отложил перевод, и они отправились купаться.
Вниз, к пляжу тропинка спускалась среди камней слишком круто, и Кирилл нашел другой спуск, который был более пологим. На этом спуске было приметное место: небольшой взгорбочек, образованный плоским камнем, который был похож на горбатый мостик. Дальше тропинка шла мимо огромного валуна, на котором вроде бы не наблюдалось ни пяди земли, но тем не менее сверху цвел куст зверобоя.
На пляже уже стояла моторка, оттуда доносилась песня. Бархатный баритон выразительно пел:

Ты - моя субстанция, я - твой преданный субстрат…

Мелодия была полузнакомой.
Кирилл с Мари не сразу поняли, что ребята - точнее, мужики лет за сорок - отчаливают.
- Эй парень, питьевая вода нужна? - окликнул один из них Кирилла. Кирилл в ответ отрицательно махнул рукой. Что они, не сходят сами за водой? Одно удовольствие утречком подняться до родника.
Но Кирилла окликнули снова и предложили воду во второй раз. Это меняло дело. Если теперь отказаться, мужики обидятся.
Поэтому Кирилл  запрыгал по камням к лодке и, поблагодарив, подцепил пятилитровку за ручку. Ручка была желтого цвета, а не обычная, ярко-синяя.
- Дрова тоже возьмите, - кивнул лодочник на аккуратно напиленные короткие дубовые чурбачки.
Лодка отчалила.
Они с Мари забрались на камни и, проводив лодку, стали наблюдать за жизнью “аквариума” - каменистого мелководья среди подводных валунов. Здесь кипела утренняя жизнь. Ползали и щипали клешнями водоросли крабы, щелкая клешнями друг на друга при встрече, шныряли хитрые пятнистые бычки, то и дело замирая, при этом изогнув хвост крючком - чтобы не походить на рыбу. И они действительно тотчас сливались с подводным ландшафтом, превращаясь в растение и ничуть не напоминая живое существо.
Кирилл спрятал чурбачки среди камней, а воду они взяли с собой.
На обратном пути Кирилл поднял с земли шишку пинии, сбитую ветром. Шишка была блестящая, каштанового цвета. Он понюхал ее - она просто-таки благоухала тонким ароматом.
У самого лагеря им попались навстречу два велосипедиста. Он ехали по той самой горной тропе над обрывом, по которой пешие с трудом поднимались со своими рюкзаками. На багажниках были прикручены свернутые коврики, а за плечами болтались тощие рюкзачки.
От кострища, выложенного камнями, уже тянулся в небо узкой струйкой голубоватый дымок можжевельника. Дмитрий очищал кокон. Перед тем, как поставить подаренную им пятилитровку под дерево, где стояли их питьевые запасы, Кирилл внимательнее взглянул на нее. Почему у нее желтая ручка? Ведь должна быть синяя. На ней сохранились остатки этикетки. Она была из-под масла. Он отвинтил крышку и понюхал воду. Она ничем не пахла.
“Значит, бутылку специально отмывали порошком, чтобы использовать для воды”, - подумал он и успокоился.


У родника

До родника оставалось не больше двадцати метров, когда Хари невольно замедлила шаги.
Тропа на подходе к роднику, круто изгибаясь, шла по широкой террасе, с обеих сторон заросшей густой зеленью, и напоминала ухоженную дорожку в парке. Это редкое исключение носило отчасти забавный характер - хотя бы потому, что предыдущая часть пути до родника была совершенно иной. Тропа сначала карабкалась по крутым склонам, петляя между огромными каменными глыбами и иногда исчезая между ними, потом поднималась на склон среди огромных пиний с раскидистыми кронами и дальше шла по открытому гребню горного отрога.
Именно здесь, в том месте, где тропа взбегала на водораздел, стояла удивительная пиния: ее горизонтальная вытянутая крона была словно выписана единым мазком - справа снизу влево с небольшим загибом вверх.
С обеих сторон водораздела шли довольно крутые и по виду непроходимые обрывы, покрытые цветами. Кое-где росли молодые деревца пиний и каменных дубов. Но там, где отрог подходил к горной гряде - яйле - идущей вдоль берега моря, тропа неожиданно принимала иной вид - ровной парковой дорожки.
Справа, со стороны горы, к тропинке здесь подступала непролазная чаща с колючими лианами, а слева рос вязовник, каменные дубы, ежевика, кусты акации-“пукалки”, зеленые стручки которой размером с гороховые, созревая, надувались воздухом, как будто изнутри их распирала жизненная сила, и даже одна небольшая осинка. Цветов здесь было немало.
Оттуда, где сейчас находилась Хари, родник не был виден.
Из-за густых зарослей вокруг тропы он открывался неожиданно, когда до него оставалось не больше пяти метров.
Стояло раннее утро.
Хари встала вскоре после рассвета, солнце еще не вышло из-за яйлы. В горах встают рано, и часов в семь у родника можно было с кем-нибудь столкнуться. Однако сейчас было около шести часов, и вообще-то Хари не рассчитывала кого-то встретить.
Она бесшумно двинулась дальше по тропинке.
Что-то не просто подсказало ей, что у родника кто-то есть, но и насторожило ее, хотя кроме пения певчих птиц, ничто не нарушало благоговейную и величественную тишину утренних гор.
Она осторожно прошла последние метры.
Кусты разошлись в стороны.
У родника стоял мужчина неопределенного возраста. Он был седой, но на его лице не было ни одной морщинки. Его поджарая неподвижная фигура излучала скрытую силу. Он набирал воду, стоя перед родником, у трубы, из которой текла вода.
На трубе по-прежнему висел засыхающий венок, с любовью сплетенный кем-то из цветов, растущих на альпийском лугу вверху, на седловине перевала. На огромном валуне справа от родника виднелась свежая надпись белилами “Бог вас любит”, а чуть повыше и помельче - красная надпись “с. Резервное” и стрелка вправо, вбок, указывающая на развилку горной тропы, уходящей вверх, к седловине. 
Вода из трубы лилась в пятилитровую голубоватую пластиковую бутыль - их все здесь использовали для воды.
Что-то в этой привычной картине было не так. Но что?
Мужчина не обернулся, он еще не почувствовал, что уже не один.
Хари размыла фокус своего зрения - и мгновенно увидела две странности.
Бутыль не стояла на камне под струей воды, - она висела в воздухе над камнем, почти касаясь его донышком. Мужчина находился рядом с ней, в полуметре, - но он не касался ее!
И второе: струя воды, падая из трубы, вместо того, чтобы по отлогой кривой достигнуть горлышка бутыли, самым удивительным образом делала полный завиток, отгибаясь вниз и нарушая все известные законы физики, и уже потом как ни в чем не бывало продолжая падать вниз по пологой кривой, вливалась в горлышко бутыли.
На ее глазах дополнительное колечко струи стало уменьшаться в размерах и исчезло.
Теперь падающая вода приняла обычный вид.
Хари ощутила, что мужчина обнаружил ее присутствие и принял меры. Он был мудр, этот товарищ неопределенного возраста.
Пока она подходила к роднику, он, по-прежнему стоя спиной к ней, протянул руку к бутыли и стоял теперь с таким видом, как будто он все время держал ее за ручку. Одновременно он повернул к ней голову и поздоровался. Его глаза лукаво блеснули, и Хари, произнося ответное приветствие, ощутила, что виденное не было иллюзией. Мужчина просто использовал набор родниковой воды для своей практики.
Она сделала вид, что ничего не заметила, и ничем не выказала своего удивления. Честно говоря, она и не особенно удивилась. Вокруг стояло немало эзотерических групп, школ и практикующих одиночек. За те дни, которые они пробыли здесь, она успела многое заметить.


Новая песня

У Кирилла неожиданно заболело горло. Если уж быть точным, у него развилась жестокая ангина. Глотать было больно, горло опухло, он с трудом дышал. Он болел такой серьезной ангиной единственный раз в жизни - в далеком детстве. Тогда его отвели к доктору, доктор железным пинцетом сковырнул у него в горле какую-то вредоносную пимпочку и чем-то больно прижег ранку.
Сейчас он чувствовал, что в горле вновь возникла такая же вредоносная пимпочка и даже целая опухоль.
Они уже несколько дней как перешли на вторую стоянку - под первую скальную стенку. Пейзажи вокруг своим величием и лаконизмом вызывали благоговейный восторг и напоминали картины средневековых китайских мастеров: одиночные пинии с рисунчатыми кронами лепились по вертикальным склонам, вздымающимся на высоту десятиэтажного дома; каменистые отвесные стенки, обрывающиеся в воду, сверху окаймляла полоска зелени, которая казалась с их стоянки миниатюрной, а на самом деле представляла собой рощу огромных кряжистых сосен.
Редкие пляжи были стиснуты мощными валунами, между которыми виднелись вылизанные волнами галечные отмели.
Палатки стояли на самой вершине небольшой округлой горки над морем. Вниз, к воде, падал вертикальный обрыв метров на восемьдесят, а за их спинами начиналась первая стенка. Перед ними расстилалась огромная панорама морского простора. Она просто завораживала чистотой картины: лазурное море во все стороны и пушистые, звенящие на ветру пинии на самом обрыве.
На солнце сильно припекало, но с гор все время дул свежий ветер. В тени можно было долго высидеть лишь в теплом свитере. Кирилл взял с собой перевод и частенько оставался в лагере, когда Хари, Дмитрий и Мари уходили купаться.
Оставлять палатки они не стали - по берегу регулярно прохаживался загорелый молодой человек, активно интересующийся оставленными без присмотра палатками. А у них с собой были ценные вещи: двенадцатиструнная гитара и плэйер, который взяла с собой Мари.
Каждый день - днем и вечером - пели песни, устроившись на обрыве над морем, возле пушистой пинии. Здесь легко пелись самые проникновенные и глубокие тексты, которые казались не совсем уместными и редко звучали в обычных походах у вечерних костров. Ангина появилась определенно от пения, но у Кирилла и мысли не возникло о том, что ее причина - неустанно дующий свежий ветер с гор. Он прекрасно понимал, что ветер может вызвать ангину, но не он является причиной болезни.
Кирилл болел редко. Он не помнил, когда в последний раз принимал таблетки. Поэтому к своей простуде он отнесся весьма легкомысленно. Но на третий день, когда ему стало совсем худо, он наконец решил принять контрмеры.
Когда все ушли на пляж, он решил в спокойной обстановке докопаться до причины болезни. Если отыскать причину - то дело сделано. Причину можно убрать - и тогда болезнь исчезнет. И разумеется, причина находится не на физическом плане и никак не затрагивает его физическое тело.   
Ясно, что горло заболело от пения. Однако до этого горло от пения у него никогда не болело. Он знал несколько сотен песен и пел их давно, годами - весь репертуар был многократно проверен. Своими песнями он не мог нанести себе вреда. Значит, дело не в старых песнях. А в чем тогда?
Как раз незадолго перед отъездом он выучил замечательную песню, которую они с Дмитрием вывезли весной с фестиваля ансамблей в Пущино на Оке. Песня буквально стала шлягером сезона, ее пели несколько раз в день. Неужели это из-за нее?
Кирилл стал внимательно и даже придирчиво “просеивать” текст, смотря, не содержит ли он кармических нарушений. Он начал с припева как наиболее значимой части текста. На первый взгляд слова первой строки припева были вполне безобидными:

До новой, до скорой, до памятной встречи…

Строка заключала в себе пожелание будущих встреч со старыми друзьями здесь, в этом мире и тем самым - уточнил про себя Кирилл - обрекала человека на вечное круговращение в колесе перерождений. Выходило так, что вместо встречи с Богом строка отвлекала человека на мирские суетные встречи.
Во второй строке содержался неявный призыв забыть про дела - полная крамола. Ведь мы приходим на Землю лишь потому, что нам необходимо отработать свои кармические долги, и ни для чего больше. Отдых нас ожидает лишь в ином мире. Знание об этом не раз выручало Кирилла.
“Недеяние” - вещь вообще-то неплохая, - отметил про себя Кирилл двусмысленность момента, - часто внутреннее тружение внешне выглядит как безделье”. Затем он двинулся дальше. Третья строка звучала так:

И всё бы ей-Богу, прекрасно, но…

- то есть выражала недовольство тем, как Бог всё устроил. Вот это уже тянуло на серьезную ангину. Кирилл слишком хорошо понимал, что даже бытовое выражение “сегодня плохая погода” - грех, поскольку несет открытое осуждение того порядка вещей, который Он установил и поддерживает.
Похоже, что каждый раз, исполняя эту песню, он невольно впечатывает в сознание своих слушателей кармическую грязь. Песня была хороша для “людей-детей”, не осознающих последствий своих слов и поступков. Их душевная простота и бесхитростность позволяли им петь подобные песни - и Бог прощал им как малым неразумным детям. Но похоже, что для него, Кирилла, это было непростительно. Вот за что он получил свою ангину.
И что теперь делать? Забыть ее? Выкинуть из памяти?
По-настоящему надо бы переписать слова - не будешь ведь каждому слушателю объяснять, что песня совсем не про это.
Но ведь можно исполнять текст песни отстраненно от его вербального содержания, не “прилипая” к нему и не пачкаясь о него.
И всё же, даже имитируя определенную эмоцию, что неизбежно во время исполнения - нельзя же исполнять песню безучастно! - он будет заражать ею своих слушателей, и его игру все равно кто-то будет принимать за чистую монету.
А нельзя ли “перенаправить” энергию слов, не меняя их, но вложив в них иной внутренний смысл? Скажем, “до новой, до скорой, до памятной встречи” понимать как последнюю встречу всех в Едином. А в третью строку, с которой уж ничего не поделаешь, вложить внутреннее приятие - несмотря на то, что внешне здесь так и останется протестующее “но”. Кроме того, ведь в песне много других, позитивных моментов, зовущих к единению - во втором и третьем куплетах.
Кирилл посмотрел, куда теперь направляет слушателя песня. Она вела в нужную сторону. Всё дело было в неправильном исполнении. Не разобравшись, он позволил себе воспринять слова чужой песни буквально - и вот результат.
К вечеру следующего дня его ангина бесследно прошла. Может быть, потому, что еще утром они перенесли лагерь на горячую гальку у самой воды и целый день жарились на солнце?

Грех - свой или чужой - не требует отмщенья.
Он понял, что нарушил - и испросил прощенья.

Третья стоянка

- Сколько “стоянок” различают суфии? - утром, подбрасывая в костер можжевельник, спросил Дмитрий у Кирилла.
- У Разбихана есть трактат “Пятьдесят стоянок мастеров”, у Ансари - “Сто полей”. Кто-то из суфиев говорил, что стоянок около тысячи. Кроме “стоянок”, различают еще “привалы” и “остановки” - менее устойчивые и более кратковременные, переходные духовные состояния.
Некоторые суфии считают, что все разговоры о “состояниях” и “стоянках” - чистая условность, скорее вводящая в заблуждение, чем помогающая внутренней эволюции. Что само представление о внутреннем движении как о путешествии, о некоем пути - некорректно. Никакого пути нет. Но тогда нет и “стоянок”. Забавно, да?
- Если пути нет, то что есть? - бодро спросил Дмитрий, подбрасывая в огонь тонких сухих сучьев. Они сложили очаг у вертикальной стенки мощного валуна, в пяти метрах от зеленого тента Дмитрия, растянутого над галькой. Еще в четырех метрах дальше взлетали брызги прибоя. На этот пляж было нелегко спуститься сверху. Кириллу пришлось спуститься и подняться вверх по крутому размытому водостоку четыре раза, чтобы переправить вниз на берег свой рюкзак, сумку Мари, гитару, две пятилитровки с родниковой водой и пакет с дровами.
Дмитрий с Хари подошли позже, задержавшись из-за палатки, которую свернуть было не так просто, как альпийский купол Кирилла и Мари. Всю свою поклажу они спустили вниз на берег за один раз. Кроме них, на дальнем конце пляжа, прилепившись к вертикальным останцам у самой воды и прячась в их тени, стояли две палатки. Там тихо и неприметно жили два парня и девушка. Их почти не было видно.
- Если пути нет, то что есть? - повторил Кирилл вопрос Дмитрия, лишив его вопросительной интонации, и замолчал. Дмитрий взглянул на него, ожидая продолжения.
Кирилл вздохнул.
- Говорят, что человек созревает в духовном плане наподобие яблока на ветке яблони, Он висит себе спокойно на своей веточке. Нам ведь не приходит в голову говорить о “пути яблока”. А почему? Звучит уж очень нелепо, - сам себе ответил Кирилл. - И нельзя ни ускорить, ни замедлить это созревание. Наставник просто ждет, пока яблоко созреет. И это всё. Внешние условия могут чуть-чуть благоприятствовать этому созреванию - как для плода хорошая погода или влага. Обычно считается, что атмосфера духовной школы и добавляет это “чуть-чуть”. Но можно предположить, что с равной степенью она точно так же может и чуть-чуть замедлять внутреннюю эволюцию. Вот такие пироги”.
И, не удержавшись, Кирилл засмеялся, взглянув на вытянувшееся лицо Дмитрия. Тот явно ждал от него чего-то другого.
Вода наконец закипела, и Дмитрий, поддев котелок толстым сучком, ловко снял его с огня и поставил на гальку. Они не варили никаких круп, как обычно делают в походах, даже не брали их с собой. Они вообще ничего не варили. Вся их еда была “растворимой”, как кофе, и готовилась мгновенно, завариваясь кипятком: порционные супы в пакетиках, картофельное пюре, сухие сливки, напитки из ржи и ячменя с добавкой лимонника и “золотого корня”. Плюс к этому объемистый мешок с сухофруктами и орехами. Каждые три дня один из них отправлялся на рынок за свежими овощами и фруктами. Если выйти с рассветом, часам к одиннадцати уже можно было вернуться обратно. Хорошо шел сыр, крабовые палочки и керченские рыбные фрикадельки, сухари с изюмом и мармелад.
Это было здорово, что с едой не было проблем и что они тратили на костер и готовку немного времени. Сознание не привязывалось к пище. Поел - и снова свободен.
Их стоянка на прибрежной гальке напоминала стояние на раскаленных углях. Тени здесь не было. Галька быстро раскалялась на солнце и весь день дышала зноем. Под тентом было чуть легче. Нужно было или часто купаться, или сидеть прямо в полосе прибоя - так, чтобы волны все время слегка захлестывали тебя или хотя бы дотягивались до пальцев ног.
Кирилл с удовольствием жарился на солнце. Если в течение первой недели он избегал солнца и почти не загорал, то сейчас он ощутил, что слегка “отсырел” и ему не помешает хорошенько пропечься. Дмитрий ворчал, что здесь “слегка жарковато”. Хари переносила жару совершенно спокойно. Мари читала книжку под зеленым тентом.
К вечеру они разровняли гальку у самой воды и легли спать под звездами.
Хари и Дмитрий искупались в фосфоресцирующей ночной воде.
Наверху, на горе им не было слышно прибоя. Зато теперь шорох гальки неумолчно окружал их со всех сторон, перекатываясь вдоль берега.
Ночью Кирилл несколько раз просыпался без всякой причины - каждый раз ковш Большой Медведицы над ним был в другом положении. Звезд было столько, что они создавали ощущение далекого, но вполне реального купольного свода. Наконец небо стало светлеть, звезды погасли.
homo

Еще на первой стоянке Дмитрий заметил, что иглы многих пиний на самом обрыве порыжели - пинии потихоньку засыхали. Им отчего-то было плохо.
Сначала он подумал, что это от холодных зимних ветров. Ну да, конечно. Они просто подморозились.
Потом он понял, что дело не в этом. Совсем не в этом.
Пиниям было плохо от вибраций, которые приносили с собой люди. Отдыхающие. В частности, местные с магнитофонами и выпивкой.
Благородным хвойным породам с их утонченной энергетикой трудно было переносить такое соседство, и они потихоньку “загибались”.
При этом особенно доставалось деревьям, росшим на самом обрыве над морем и как бы слегка оторвавшимся от своих собратьев, которым было легче “в куче”, гурьбой противостоять напору грубых вибраций.
В глубине заповедника, где тоже были четко очерченные очаги стоянок, излюбленных местной молодежью, картина была почти такая же, хотя там деревья были покрепче и “взять” их было труднее. Именно на этих стоянках следы пребывания homo были особенно отчетливы: копоть на камнях, битое стекло, пластик, консервные банки, пробки от пивных бутылок, опилы на деревьях. Всё это особенно резко бросалось в глаза на фоне захватывающих дух горных вершин, величественных сосен и лазурного моря со скалами.
И всё же всё это не шло ни в какое сравнение со стоянками бомжей, которые тоже изредка встречались. Эти своей насыщенностью аксессуарами жизни были похожи на мусорные свалки. Там, помимо всего прочего,  валялись куски полиэтилена, рваные одеяла, дырявые свитера и прочие остатки бытовой бродячей романтики.
И наконец, едва ли не по всему заповеднику Дмитрий по и дело встречал забавную и показательную деталь: быстро подсыхающие колбаски фекалий на самых видных местах, аккуратно маркированные белой туалетной бумажкой, брошенной рядом. Иногда они встречались прямо на основной тропе - отдыхающие отходили метров на пятнадцать со своей стоянки на берегу  и использовали тропу как удобное ровное место для того, чтобы присесть-подумать.
“Действительно, удобно и практично, ничего не скажешь”, - без тени осуждения думал Дмитрий, легко перешагивая через темнеющие кучки подсыхающих колбасок.
Под его ногой хрустнул пустой панцирь сваренного и съеденного краба.

Куст лебеды

Глядя, как Мари весело плюхается с обливного валуна в воду и бесстрашно плавает среди камней, как Кирилл на альпийском лужку учит Мари танцевать вальс и занимается с ней английским языком, как Дмитрий играет с ней в шахматы или в “уголки” по особым, усложненным правилам, где каждая шахматная фигура могла “прыгать” и через одну, и через две фигуры, а вдобавок ходила еще и как в шахматах, Хари подумала: “Интересно, как Мари воспринимает их путешествие и всё, что их окружает здесь? Всю эту удивительную гармонию гор и цветов, пиний и моря, можжевельников и гальки? Как что-то само собой разумеющееся или как неожиданный и редкий дар? И каким ей кажется их небольшое сообщество - единым гармоничным целым или случайным сочетанием разных людей, волею судеб оказавшихся вместе?
Мысли не спеша текли в ее голове, не требуя ответа.
Хари понимала, что на самом деле задает вопросы самой себе. При чем здесь Мари? Мари пока воспринимает мир безоценочно, просто принимая его таким, как есть - дай Бог им всем вернуть себе такое же мироощущение и уйти от бесконечной и бесплодной рефлексии.
Она тряхнула головой.
На глинистом обрыве к морю победно висел зеленый куст лебеды. Его нижние листья были окрашены в неожиданный ярко-малиновый цвет.

Четвертая стоянка

Через несколько дней вода стала буквально ледяной, - “донка” унесла от берега теплую воду, и ребята приняли решение уйти с галечного пляжа. Они перебрались к Инжиру - двум огромным живописным скалам, выдающимся из воды. Место напротив скал, под пинией у небольшого пересохшего озерца, было очень сильное. Правда, встать здесь практически было негде: между обрывом к морю и не совсем высохшим озерцом оставалась довольно узкая полоска земли шириной метра три-четыре, и здесь как раз проходила тропа вдоль берега. Чуть дальше, в небольшом распадке, стояли палатки большого лагеря. В другую сторону от них тоже стояли.
Было одно местечко у кустов, там, где начиналась трава и камни. Но Кирилл, осматривая его, заметил тонкую змейку пепельного цвета - она явно жила где-то рядом, и решил не тревожить ее попусту
Поэтому они с Мари встали чуть подальше, прямо на берегу, на ровном лужке среди травы над морем, мыском выдающемся к прибрежным скалам.
Он долго срезал ножом колючие листья синеголовника, очищая место для палатки. Здесь не было тени, и днем было жарковато, но сидеть днем в палатке они с Мари и не собирались.
Дмитрий решил встать в тени пинии, прямо у озерца, причем поставить только тент, прижав его к длинному камню, распластавшемуся вдоль тропинки.
Скоро новый лагерь был готов.
Их вновь поднял вместе с собой высокий берег.
Здесь, под тентом, в тени пинии, они и провели свой единственный день у скал Инжира, на высоком берегу, под звон ветра в ветвях огромного дерева.
Кирилл, устроившись у камня, пел новые блюзы, и они лились легко, без всякого напряжения, один за другим.

Пусть в ладошке воробьём
Сердце тёплое забьется,
Заискрится окоём
И Любимый рассмеётся.

Мир - незримый океан,
От счастливых слёз промокший.
Он несёт из ближних стран
Нараяну рядом с Мокшей.

К нам подходит, нами, в нас
Миг, несущий эти строки
От последнего “сейчас”
До начала Кришна-локи.

Пятая стоянка

На следующий день соседи, стоящие в ближайшем распадке, свернулись и уехали. Возник соблазн перейти на оборудованную и хорошо защищенную стоянку. Так они и сделали.
И хотя их пятая стоянка находилась буквально в двадцати метрах от четвертой, она была совсем другой. Все предыдущие стоянки были открытые. Эта - другое дело. Именно такую стоянку выбирали обычные туристы - скорее, отграничивающую их от окружения, напоминающую тихий омут, чем ветровой “сифон” или галечную “жаровню”. В этом тоже была своя прелесть.
Именно на этой стоянке их застигли мощные ливневые дожди. Пришлось накрыть палатки тентами.
Здесь был сложен высокий очаг из камней высотой около метра. У очага лежала немалая груда дров. Кроме того, им оставили ящик с солидными остатками крупы.
- Отсюда мы перейдем на шестую стоянку - в Москву, - пошутил Дмитрий. В его шутке была доля правды: через несколько дней они уезжали.

Сказка на сон грядущий

Каждый вечер перед сном Кирилл рассказывал Мари сказку. У них была такая традиция. Кирилл заранее никогда не знал, о чем будет рассказывать, и придумывал историю на ходу.
В этот раз завязалась длинная сказка с продолжением про двух смешных и безобидных лесных зверьков - то ли бурундучков, то ил сусликов, живших на Поляне посреди Леса у Реки. После вводных частей с описанием их трогательного и забавного быта один из них неожиданно находит крылья и навсегда улетает на Великую Гору. Другой остается без верного друга.
Но находка крыльев не была случайностью. Каждый должен рано или поздно найти свои крылья и улететь на Великую Гору. Это - в природе вещей. Иначе и быть не может. Друг тоскует без друга, но потом проявляется его истинная природа, и он тоже обретает способность улететь на Великую Гору.
Он прилетает туда несколько преждевременно и поэтому может пробыть там лишь ограниченный срок. Он должен вернуться. Его срок еще не пришел. Но, живя в гостях у своего друга, он принимает участие в улаживании дел Нижнего Мира и своими бескорыстными поступками заслуживает право остаться на Великой Горе навсегда.
Кирилла самого удивил поворот сюжета. Он уже не раз испытывал странное чувство расширения и взлета, когда задуманная тобой история вдруг обретает самостоятельность и, оторвавшись от твоего замысла, начинает развиваться в непредсказуемом направлении, уходя за узкие пределы первоначального сюжета и расширяясь - словно расправляя крылья.
Далее шли эпизоды жизни различных существ на Великой Горе, из которых стали понятны законы перемещения живых существ из Нижнего Мира в Верхний и наоборот, и смысл пребывания в Верхнем Мире, вообще смысл поделенности мира на миры.
“Наверное, это влияние истории о хайбане”, - подумал Кирилл. Незадолго до поездки он записал для Мари две пиратские кассеты с многочасовым японским сериалом “Хайбане-Рейнмэй” - “Гнездо серокрылых”.
Это был, пожалуй, самый мудрый детский мультфильм, который он когда-либо видел. Сделан он был крайне просто, даже аскетично.
Буддийские мотивы единого круговорота жизни, единого взаимосвязанного потока судеб разных существ были в нем особенно тонко спрятаны в начале, постепенно развивались по ходу сюжета, и мощно и впечатляюще звучали в финале. Кирилл сам не ожидал, насколько глубоко этот детский сериал для девочек подействует на него. Он даже написал русский вариант текста очень тонкой песни, звучащей в финале каждой из 12-ти серий фильма - всех, кроме последней.
Несколько раз вместо того, чтобы рассказывать сам, Кирилл предлагал Мари самой продолжить сказку, и та, легко обжившись в просторном мире, придуманном им, без труда рассказала несколько историй с теми же персонажами. Но это были не сказки, а, скорее, новые рассказы из жизни уже знакомых героев, как бы осваивающие знакомую территорию. Теперь уже Кирилл вечером засыпал под убаюкивающий голос Мари, и как-то три вечера подряд ей пришлось повторять одну и ту же историю, потому что Кирилл засыпал, едва услышав пару слов в самом начале.
Может быть, само место, где они находились, благоприятствовало подобным начинаниям? - переводу символических текстов, занятиям йогой и танцами, пению песен, проникнутых чувством благоговения перед жизнью и ее Подателем, и даже сочинению сказок о том с чем рано или поздно встретится на своем внутреннем пути любой из нас?

Хайбане
Prayer for tomorrow

Дальше - в поднебесье где-то,
Дальше - вне зимы и лета -
Нас опередил
Шорох лёгких крыл.
Ты жила там. И я там жил.

Снова жизни свет струится
К сердцу пестрокрылой птицы.
И сквозь кокон дней
Пролети скорей,
Чтобы стать чуть-чуть мудрей.

За пределы губ, за границы глаз
Улетай туда, где не будет нас,
Где наш вдох - любовь,
Где наш выдох - смех.
Там ты встретишь вновь
нас всех.

Лён снов словно стебель храма.
Ева на земле Адама.
Как жилец и дом, как одно в другом
Крылья взлёта над гнездом.

Свидание не с нами

Утром Дмитрий пошел пройтись.
Здесь трудно было сидеть на одном месте - энергия щедро изливалась из моря и скал, сверху и снизу.
Веки после рассвета поднимались сами, побуждая встать.
Было еще рано. Он двинулся вдоль берега и через полчаса вышел на ту горку, где у них была вторая стоянка. Там по-прежнему никого не было. Но чей-то лагерь виднелся в ближайшей рощице - на той полянке, откуда они с Кириллом с трудом принесли разлапый оранжевый ствол кипариса. Ближе к опушке протянули веревку, на веревке висело длинное светлое одеяние. Двое человек в таких же одеяниях что-то сосредоточенно делали за деревьями. Дмитрию показалось, что они читают молитвы или совершают религиозный ритуал. Их необычные свободные одежды явно носили ритуальный характер.
Он решил уйти, чтобы не мешать, и напоследок окинул взглядом место их стоянки. Всё здесь было так же, как при них.
Кроме одного.
Разлапый кипарисовый ствол, уложенный ими под каменным дубом, - их “скамейка”, исчез. 
Но исчез он не бесследно.
Крошечную травянистую полянку, которая находилась перед ним, грубо перечеркнули две глубокие борозды. Это были следы двух острых кипарисовых лап, торчащих сбоку. Дальше они заворачивали и уходили по направлению к лагерю в распадке. Ствол явно волочили по земле, и это сделали после дождя, когда землю глубоко промочило. Тому, кто уволок ствол, и в голову не пришло, что он оставляет на теле земли шрамы, которые вовсе необязательны. Жалкие пучки вырванной травы валялись тут и там на суглинке.
Сбоку виднелся оставшийся в неприкосновенности крошечный курганчик с веточкой наверху - тот, который насыпала Мари. Он чуть-чуть оплыл от прошедших дождей и от этого принял естественный вид - словно он был здесь всегда.
Дмитрий нагнулся и насколько смог заровнял оставленные среди травы борозды.
“Они еще не научились бережно относиться к Его творению, а уже возносят молитвы Ему самому, - невольно подумал он. - Чего же стоят их слова, если дела говорят против них?”
Он без тени осуждения вздохнул. Они с Кириллом старались держаться подальше от всевозможных теоретиков эзотерических путей и давно научились судить о людях по их делам, а не по словам.
Спустившись к обрыву, он увидел девушку.
Не заметить ее было невозможно.
Она сидела возле пинии, там, где они пели песни, лицом к морю. На ней было легкое белое одеяние с фиолетовой подкладкой. На голову наброшен голубой капюшон. В руках она держала небольшую раскрытую книжку.
- Наверное, молитвенник, - подумал он.
Дмитрий обошел девушку стороной, чтобы не потревожить.
- Хорошо, что она выбрала для своей молитвы утренние часы, когда ее никто не видит, - подумал он. - В этом случае ясно, что ее прекрасное убранство предназначается для Бога, а не для людей. Она пришла на свидание с Ним, а не с нами.

Глаз, подобный окну,
Не увидит такое.
Только раз я еще вдохну
Этот воздух покоя.

Дмитрий опустил глаза.
Тропинку у его ног переползала роскошная крупная жужелица фиолетового цвета.

Катай

Каждый раз, оказываясь на юге, среди пышной вечнозеленой растительности, Кирилл ощущал некое трудно объяснимое неудобство.
Ему было как-то не по себе.
Он постоянно ловил себя на том, что не может воспринять окружающее всерьез, как подлинную реальность. Пейзаж вокруг уж слишком смахивал на картину. Он казался подозрительно искусственным, намеренно выстроенным, причем с явным перебором в художественных средствах выражения.
И ему постоянно хотелось подойти поближе и, отыскав уголок холста, задрать его, чтобы посмотреть, а что же там под ним, на самом деле.
Роскошь и преизбыток южной природы каким-то странным образом свидетельствовали о существовании своей изнанки. Другого края. Где всего этого нет. Ни роскоши, ни природы. Вообще ничего. То есть, по крайней мере, ничего такого.
Поэтому южный пейзаж вызывал у него бессознательное недоверие.
Разумеется, Кирилл не объяснялся сам с собой по этому поводу и не мучился особенно, и тем не менее… тем не менее что-то такое ворочалось в нем.

Сердцу не оформиться в слова.
Говорит макушкой голова.
Что звучит - да будет всем желанным,
Ну а остальное - несказ;нным.

Красоты южной природы в лучшем случае оставляли его равнодушным.
Но здесь…
Здесь было нечто иное.
Здесь природа впрямую, открыто, ничуть не скрываясь и не маскируясь под реальность, выдавала свою “картинную” природу. Говоря попросту, она точно копировала лучшие образцы живописи.
И это была отнюдь не западная живопись, к которой Кирилл относился весьма скептически, а Восток, точнее, средневековый Китай.
Тут и ходить-то никуда не надо было - всё вокруг выглядело нарочито живописным, намеренно выстроенным, просчитанным и полностью завершенным. 
Пейзаж отчетливо распадался на ярусы, а его композиция и отдельные элементы подчинялись принципам взаимодействия инь-ян, кроны пиний были начертаны энергичными резкими мазками широкой кисти, а цветы прорисованы тщательно и любовно.

Мой багаж, хоть я и налегке -
Слова на незнакомом языке.
Всё иное я забыть готов.
Что ж не слышно шума жерновов?

Такая нарочитость совершенно меняла дело. Здесь природа не выдавала себя за то, чем она не являлась. И Кирилл с упоением считывал образы, знакомые ему по полотнам великих мастеров древнего Китая и по их стихам - ведь он когда-то переводил китайскую и корейскую средневековую поэзию.
Для него Пэнлай древних корейцев был не метафорой страны усопших, а живым, прочувствованным, буквально приросшим к нему состоянием.
И то, что он сейчас видел вокруг, было для него маркерами духа, ставшими вдруг зримыми, трехмерными - как в виртуальной реальности компьютерного кино, где плоский условный рисунок вдруг магическим образом обретает почти осязаемую объемность.
Вокруг были не пинии с рисунчатыми кронами, не кипарисы с идеальной графикой ветвей, не скальные стенки, отвесы и останцы высотой с небоскреб, а образы духовной реальности, знаки иномирья, знамения потустороннего, того, что неизобразимо, неощутимо земными органами чувств. А уж среди всего этого он чувствовал себя как рыба в воде.
Вот оно что: приехав сюда, он странным образом оказался в пространстве духа!
Окружающий ландшафт слишком далеко отъехал от знакомых пейзажных стандартов, чтобы восприниматься в качестве “реального”. Он уже не имел ничего общего с “реальностью”.
Но это и делало его в глазах Кирилла “честным” и в этом смысле - настоящим.

Мир живущих - область светотени.
От Тебя к Тебе ведут ступени.
В меру и усердья, и старанья
Попадаешь в область некасанья.

Поэтому Кирилл чувствовал себя здесь на редкость спокойно.
Он принял окружающее как часть себя.
Оно ведь не было “физикой”, “натурой” или “природой” - как и он сам.
Оно было творением некоего Художника, великого и безупречного.
И видимо, именно так воспринимали этот мир те, кто жил в нем в течение многих столетий и запечатлел свое мировосприятие в сохранившихся до наших дней названиях: Балаклава - “Бухта Знамений”, мыс Айя - “Святой”.

Улыбались, щурились на свет
Те, кого сейчас в помине нет.

Ветру баловаться не с руки.
Полетели вишен лепестки.

Улыбаюсь, глядя неотрывно,
Замираю ветром беспорывным.

Стоянка вне стоянок

Когда приходила очередь Кирилла идти в город за продуктами, он всегда ходил “низом”, вдоль берега моря, огибая скалу с острым мысом, вдающимся в море, и поднимался на основную тропу так, чтобы пройти через место их первой стоянки.
В первый раз - через несколько дней, после того, как они ушли оттуда - он застал место таким, каким они оставили его.
На килевидном камне по-прежнему лежали кусочки цветного бутылочного стекла, обкатанные волнами, обломки раковин устриц, переливающиеся перламутром, и две шишки пинии золотисто-каштанового цвета. Стекляшки и раковины собирала Мари, а шишки принес из заповедника Кирилл. Он подобрал их, когда они с Дмитрием выбирали место для второй стоянки. Он подбросил их под пинию с зонтичной кроной, где стояла их палатка, так, будто их сбил ветер, - чтобы Мари нашла их сама.
Во второй раз - спустя еще несколько дней - собранное “богатство” исчезло. Видимо, на соседней полянке останавливались туристы, с ними был ребенок, и он унес стекляшки, раковины и шишки. Теперь здесь не осталось ничего, напоминающего об их пребывании, никаких следов. Кириллу стало слегка грустно. Ему показалось, что место с зонтичной пинией на берегу - их первый приют в заповеднике - опустело и забыло их.
В третий раз, попав сюда, он уселся на небольшой зеленой горке над стоянкой, лицом к морю. Внизу по-прежнему было пусто. Холодная вода распугала туристов. Но море было таким же, как и в день их приезда. Такими же были пинии и можжевельники вокруг.
На прибрежных камнях сушили крылья бакланы.
Вдоль берега пролетели четыре огромных ворона, их черное оперение блестело как антрацит.
Три ворона летели слитной группой, а один чуть сбоку.
Где-то он уже видел эту картину.
Не закрывая глаз, он увидел, как в центре полянки под ним проявляются три фигуры, сидящие треугольником. Под зонтичной пинией вновь стояла их синяя альпийская палатка, а чуть подальше от берега - ярко-зеленый тент Дмитрия. Сквозь тент странным образом просвечивала трава, растущая под ним, а сквозь синюю палатку на берегу было видно лазурное море.
Он перевел взгляд дальше - и увидел со своей горки то, чего никак не мог увидеть тогда. К валуну с бакланами весело плыла Мари, которую в тот день, первый день по приезде, они сразу отправили купаться.
Их история, начиная с первого дня, словно свиток, вновь развертывалась перед ним.
Она была здесь, навсегда впечатанная в информационные слои этого места.
Вновь наклонилась и медленно покатилась к обрыву пятилитровка Дмитрия с водой.
Вновь мимо палатки шел парень в ярко-синей рубашке.
Мужчина у родника с засохшим венком луговых трав лукаво глядел в глаза подошедшей Хари.
Мари восхищенно приостановилась на горбатом мостике из белого узкого камня.
Под ногой у Дмитрия хрустнул пустой панцирь краба.
Бычок в “аквариуме” изогнулся крючком и замер, прилепившись к обомшелому валуну.
Тростниковый стебель с петлей на конце упал вниз на камни.
Предутренний шквал надул ярко-зеленый тент первым мощным порывом ветра.
Мари воткнула веточку в крошечный песочный курганчик возле разлапого оранжевого кипариса и, поднявшись, прошлась по поляне, кружась в вальсе.
Хари наклонилась над мертвым бакланом.
Ковш Большой Медведицы засиял на безлунном небе.
Ночные волны где-то совсем рядом шорхали о гальку.
Фосфоресцирующая вода обтекала тела купающихся Дмитрия и Хари.
В ночи неярко светилась надпись на камне у родника: “Бог любит тебя”.
Звезд было столько, что они создавали ощущение далекого, но вполне реального купольного свода.

Но вот небо стало светлеть и звезды погасли.
Кирилл поднял голову.
В воздухе застыли, распластав крылья, четыре огромные птицы. Их черные перья блестели словно антрацит.

Нас качает словно корабли
Где-то на краю большой земли.
Ты качни - а мы не подкачаем.
Ощутить бы, что же там, за краем?

Балаклава - Москва
15 июня - 2 июля 2004 г.