Оники

Краткая история (архео)логических раскопок

I. ПРИЕЗД

Палаточный лагерь поставили на террасе старой дороги к карьеру – как бы в низинке, защищенной от ветров.
В одну сторону восходил к небу пологий склон и круглился курганом с “крепостью”, которую они приехали копать, в другую сторону плавно открывалась долина Ара – ее противоположный край обычно терялся в облачной дымке, поверх которой иногда вдруг выступали фантомами абрисы горных хребтов западной стороны.
Терраса старой дороги тянулась с востока на запад.
К северу, сразу над террасой, начиналось небольшое каменное плато. Оно тянулось метров на пятьдесят и обрывалось отвесом почти игрушечного ущелья с небольшой речушкой на дне, крохотными водопадами, валунами и родником, стекающим по скале вниз.
К югу вдоль дороги плавно снижался склон с “крепостью”.
У его подножья среди камней просматривались “каменные ящики” захоронений. Здесь и решили начать.
В первый день – день приезда – осматривали склон, прикидывали, что здесь может быть.
Погос, читавший отчет предыдущей экспедиции, вспомнил, что основные находки – керамика, черепки сосудов. Костей в захоронениях ни разу не находили.
На следующее утро начали копать.
Углубившись на полметра, вышли на горлышко целого сосуда, начали расчищать стенки и углубили раскоп еще сантиметров на двадцать, когда появились признаки “синей грозы”: быстро густеющее синевой небо приобретало вид медленно движущейся спирали. При этом Мушег мог бы поклясться, что спираль закручивается по часовой стрелке. Погос отчетливо видел движение в противоположную сторону, а у Арама было ощущение эпически медленного снижения неба к земле, охватывающего тебя шатром со всех сторон, который превращал видимый мир в динамическую воронку входа.

II. ОГРАДА

Дорога чуть прогибалась, вытягиваясь из селения.
Погос медленно возвращался в лагерь.
Над землей светилась темнота, а дорога была обёрнута тусклым свечением неоновых фонарей.
Свет от фонарей не падал конусом и не разливался, он налипал на ближайшую обочину, чуть подсвечивая то, что было окрест.
Погос посмотрел по сторонам. Здесь тянулась неприметная канавка арыка, принадлежащая дороге и любому, кто шел по ней. В какой-то момент канавка ныряла под невысокую проволочную оградку и уже становилась чьей-то, кто огородил ее от всех прочих. Затем она переходила в оградку то ли садика, то ли усадьбы, то ли двора, находясь в то же время на отдалении от деревьев и домов и в непосредственной близости к дороге.
Вот по этой оградке и скользил взглядом Погос, выходя из селения. Большей частью она состояла из ржавой металлической сетки, которая перемежалась спутанными веревками, проволочной вязкой и обмоткой, в которую вклинивались сухие древесные ветки и выбеленные дождём стволы, торчащие стоймя – чтобы не пройти.
Несколько раз попадались спинки от старых металлических кроватей. Они стояли в ряд и создавали особую фактуру ограждения.
Всё это держалось за землю то с помощью железного штыря, то сучком с развилиной, то нетолстой водопроводной трубой, то обрезком расколотой доски, то деревцем, то цеплялось капроновой веревочкой за подвернувшийся бетонный столб уличного фонаря.
Оградка была невысокой и в некотором смысле символической.
Она была предназначена для скота. Или так: против скота.
Неоновый свет перебивал свечение звёзд и слепил, не давая Погосу увидеть ночь.
Погос видел в основном то, что было затянуто неоном: упитанную мертвую кошку на асфальте, наверное, сбитую машиной (не было ни крови, ни следов протектора), могучего жука, шумно ворочающего спиной по гальке на обочине (Погос пощелкал жука по блестящим закрылкам и отбросил прочь с дороги в темноту), мертвенные пирамиды тополей, выхваченные с темного звездного неба на землю…
Погос глядел на ржавые железные уголки, на старые батареи парового отопления, на помятые автомобильные дверки, перемежаемые редкими досками в ограде с неглубокой канавкой арыка вдоль дороги, и с грустью, соответствующей состоянию природы и времени суток, думал: “Вот это и есть нищета”.

III. КАРЬЕР

Синий дождь лился с неба второй день без перерыва. Иногда он утихал на время, но цвет неба не предвещал изменений погоды. расчищать захоронение дальше не было никакой возможности.
Из колоссального котлована карьера, стенки которого подгрызали курган с крепостью на вершине, в сумерках стал доноситься смутный и неразборчивый шум, а может, это был плеск?
Под моросящим дождем Арам с Мушегом пошли взглянуть, что там.
Разрезы стен карьера обнажали черный вулканический песок. Он хорошо поглощал воду, и всё же на самом дне карьера скопилась вода.
Внутреннее пространство карьера больше всего напоминала пустоту, выеденную гусеницей в яблоке. Эта пустота странным образом содержала в себе то, что было выбрано из неё, изъято, отторгнуто – содержала в отсутствии.
Здесь были свои глубины, террасы, сходы, но всё в целом производило впечатление отрыва или обрыва от всего, что было вокруг, за кромкой карьера.
Ощущением нарушенности и дисгармонии веяло здесь.
Арам с Мушегом подошли к обрыву и заглянули вниз.
Внизу, на ближайшем донышке внутренней глубины, среди осыпей черного песка, лежали округлые валуны, оборвавшиеся на дно сверху. Они смутно белели в сгущающейся темноте и ворочались, шелестя в песке. Камни-прыгуны, заряженные энергией дождя, понемногу поднимались вверх по склону – и снова обрывались вниз: склон в этом месте изгибался вверху отрицательной кривизной.
Лишь здесь, в районе карьера, были найдены камни-прыгуны.
Наблюдатели отмечали, что если такому камню удавалось подняться наверх, на гребень карьера – на ту высоту, с которой он сорвался вниз, камень становился неподвижным и навсегда утрачивал свои свойства – если, конечно, снова не обрывался случайно вниз.
Камни начинали двигаться лишь во время дождей, причем дождей определенных цветов. редкие черные дожди, например, не действовали на них.
Если бы не остатки крепости на вершине кургана, к которой уже вплотную подобрался разрез карьера, здесь бы и сегодня бесшумно ворочались добывающие ковши и транспорты, разрывающие недра планеты. Мертвые черные недра. Вулканический песок. Камни-прыгуны.

IV. БУСИНЫ

Земля стала подсыхать после дождей, и Погос отправился посмотреть состояние могильника, прихватив нож и кисть.
Земля была чуть влажноватой, но казалась уже сухой, и Погос не удержался от того, чтобы чуть углубиться в раскоп.
Ножом он вскапывал легко подающуюся землю, разбивал комки и кистью отгребал их в сторону, просеивая и размельчая дальше.
Скоро сбоку от него образовалась порядочная куча отработанной породы, которую нечем было выгрести из раскопа – совка он не взял.
Мелкие частицы, как им и полагалось, оставались в середине кучи, а более крупные скатывались к краям и лежали у самых ступней Погоса, как бы естественно отсортировываясь по размеру.
Погосу эти крупные комки напомнили бусины – ровные, округлые, и он на всякий случай проверил ближайшие к нему, надавливая плоскостью лезвия ножа.
Комки рассыпались в песок.
Попалось два-три куска керамики, и он выложил их на бортик раскопа.
Снова накатились под ноги песчаные комки, снова он попробовал их ножом – мелкие камешки. песок и… не так блеснуло, не так легло под нож, не так вдавилось под ножом в плотный утоптанный грунт – что это?
Бусина выявилась из-под песка.
Очередной камешек стал полудрагоценным камнем.
Погос удвоил внимание к мелким комкам и через два часа насеял кистью два десятка крупных бусин – целую нитку.
Он, наверное, устал, и бусины перестали попадаться.
Все найденные были на редкость правильной, чуть сплющенной формы – этакие толстые колечки с отверстием, состоящим из двух сходящихся конусов.
– Надо же, бусы! – Арам в лагере только головой покрутил. Значит. могут быть и кольца, и браслеты, и украшения.
на следующий день он сам отправился докапывать могильник и вернулся к вечеру со змеевидным кольцом, пятью браслетами разного диаметра и длинной иглой.
Все изделия были явно металлическими и быстро окислялись на открытом воздухе, приобретая тёмно-вишнёвый цвет.
Бусин ему не попалось.
Он почти до уровня дна расчистил три керамических сосуда разных размеров и формы, зарытых в углах могильника. Они были слегка повреждены, но в целом довольно хорошей сохранности.
Возникало ощущение, что они попали в могильник уже поврежденными, надтреснутыми, кое-где надколотыми. Вообще говоря, они имели вид классических “музейных” экспонатов: в меру целые, в меру изъеденные временем или чем-то еще, в меру растресканные и поблекшие – всего в них было в меру.
Сосуды решили снять на следующий день.

V. СУМЕРКИ

За час до заката солнца Мушег взял кирку и пошел один на курган копать.
Солнце садилось за западный двухтысячник, и горизонтальные облака слетелись в западный сектор неба, чтобы придать изысканность и утонченность ежедневной феерии заката.
Мушег ударил киркой и вывернул первый камень
Из округлой ложбины влажной земли, в которой гнездился камень, вылетел, чуть жужжа, июльский жук, закружился вокруг твердо упертой в землю левой ноги Мушега и сел на подвернутую штанину брюк.
Мушег проследил жука и стал бить дальше.
Скрытый в земле камень высек искру, обнаружившую сумерки.
Мушег остановил кирку и посмотрел жука. Тот  исчез, хотя деться ему было совершенно некуда. Он потрогал штанину и вновь начал выворачивать камни.
Вечерние камни были не тяжелые.
Вывернув из земли, он оставлял их немного полежать на поверхности. Отделённые от корней-песчинок, они еще больше легчали, и тогда он перекидывал их в соседний раскоп.
Солнце село.
“Ни костей, ни черепа”, – вспомнил Мушег слова Арама. В “каменных ящиках” странным образом не встречалось ни того, ни другого. Будто никогда их там и не было. Ничего себе захоронения! Что же там могли хоронить, если не кости и черепа? – думал рассеянно Мушег. Все сегодняшние камни, всплывшие под киркой, уже легки в соседний раскоп. И каждый камень, тронутый сегодня Мушегом, трогали, переносили, укладывали, рушили чьи-то руки, последний раз – что-то около двух тысяч лет назад. Мушег не думал об этом.
Совковая лопата пустила в послезакатный ветер тонкий шлейф пыли. Ветер поиграл и понёс пыль прочь.
Мушег начал кидать землю. Грунт летел по воздуху и ложился в трех метрах восточнее – в этом и заключалась работа.
Почти смерклось.
Лопата чиркнула, и даже в сумерках Мушег определил всплывший черепок толстостенного караса с профилем горла. Таких здесь еще не попадалось.
Мушег посмотрел на послезакатное небо, потом – на всплывший черепок. Он ясно видел его. Видеть – в этом и заключалась работа.
Он выложил его на крайний камень крепостной стены и понял, что дальше кидать землю сегодня нельзя. Вместе с землёй в сумерках в отработанный раскоп можно было выкинуть… да что там могло быть, в конце концов?
Жук басовито прогудел в воздухе и затих, устраиваясь под камнем.
Чтобы не тащить кирку обратно, Мушег чуть забросал ее грунтом на дне раскопа, вылез и пошёл спускаться в лагерь.

VI. КАРАС

Вечером после грозы Арам пошел на раскоп другой дорогой, по террасе, ведущей на дно карьера.
Он прихватил с собой кетменёк и шёл, поглядывая на влажный разрез вулканического песка, над которым начинался слой желтого песка и камней. Из стенки торчало на дорогу отбитое широкое горло. Кетмень впился в глину – куски толстостенной керамики посыпались на дорогу. С одной стороны круглились стенки как бы донышка, с другой – остатки горла. Оставалось чуть-чуть расчистить то, чего не было видно сразу. Отложения солей на черепках говорили за рубеж тысячелетий. По краям нескольких кусков были просверлены аккуратные отверстия – карас бился и чинился вновь – где-то там, в своих временах, не заходящих в пределы новой эры. Казалось, если чуть осыпать вниз повисший грунт, чуть окопать стенки – и он покажется весь.
А ведь Арам прекрасно знал, что такие карасы – огромные сосуды для хранения вина или зерна, которые часто вкапывали в землю – могли достигать трех метров в высоту. В определенные периоды их использовали для захоронений. Карасное захоронение можно было обнаружить лишь по чистой случайности – как правило, на поверхности земли не было никаких отметок или следов.
Арам начал расчистку.
Стенки караса уходили куда-то вглубь, резко круглились в толще разреза, сдвигая привычные, как бы наметившиеся пропорции и вместе с ними размеры сосуда.
Карас, показавшись, теперь как бы втягивался обратно в толщу культурного слоя, уходил на глубину в ответ на начавшиеся раскопки.
Стали попадаться мелкие кости.
По мере выбирания грунта из караса он крупнел, его внутреннее пространство растягивалось, становясь всё более обширным и просторным. Стало ясно, что раскоп надо вести сверху, а не сбоку.
Ножами срезали дёрн с душицей и чабрецом, отнесли в сторону камни, кетменём подравняли грунт у стенок и щёткой вымели крошки. Можно было фотографировать.
Хотелось еще чуть подправить, подчистить…
Нож ковырнул песок. Показались остатки кости, белая крошка, открылся тазобедренный сустав, длинная берцовая кость потянулась вдоль караса, уводя вглубь, посыпались фаланги пальцев.
Кости уходили в грунт в дальнем от разреза углу караса, тонули в нём, как бы не имея продолжения.
Плотный песок лишал… или наоборот, придавал высшую степень законченности картине, так что казалось, что ничего больше быть не может: кости, земля, глиняные стенки.
Череп открылся не в дальнем, а в том же, ближнем углу, под горлом – стоило лишь попробовать дочистить карас до нижней стенки. Он был слегка удлинён в затылочной части и тем изящен.
Он как бы всплыл – вплыл? – в пустеющее всё больше пространство караса, вплыл и лёг и лёг на его дно, прилёг к костям, протянувшимся одна возле другой вдоль круглящихся толстых пористых стенок.
Его глазницы смотрели глиной и песком.
После находки черепа стало ясно, что больше ничего не будет. Большего просто не могло быть. Череп, даже череп был на месте! Около него сохранились черепки тонкого сосуда красного лещения. Они сложились потом в чашу “пей до дна” – с донышком неустойчивой, полусферической формы. Такой сосуд сразу опрокидывался набок, если его ставили на землю, и его содержимое выливалось.
Раскопанное захоронение отсняли, череп спрятали в коробку, тонкий сосуд склеили, основные части караса забрали с собой, а мелочь, которую с таким тщанием подбирали, отмачивали и чистили – чтобы восстановить форму в целом – оставили в день отъезда за ненадобностью аккуратной глиняной грудкой среди камней.

VII. СПУСК К РЕКЕ

Солнечным утром до завтрака Мушег поднялся по валунам на каменистое плато и двинулся на север, к реке.
Край ущелья закруглил плоскость горы, вымощенную плоскими камнями, и оборвал продвижение: вниз уходила вертикаль каменистого обрыва.
В двадцати метрах, на противоположной стороне ущелья, точно такая же скальная стенка наглядно доказывала полную невозможность спуститься вниз где попало.
Нужно было искать место для спуска.
Нужно было знать место.
Мушег пошел вдоль кромки, тои дело заглядывая вниз.
Если они жили здесь, должны же они где-то спускаться вниз, – убеждал он сам себя.
В конце концов, эти скалы вряд ли изменились за последнюю пару тысяч лет, – создавал он логические доводы в подкрепление своей идеи существования тропы вниз.
И вот два камня, нависающие над ущельем, сходясь друг к другу, оставили клонящийся вниз пологий проход – неужели спуск?
Мушег опускается вниз, а в голове у него всплывают выбитые в камнях ступеньки, облегчающие спуск в горах на его планете – и под его ногой оказываются… некие лунки выветривания или естественные каверны, заполненные водой вчерашнего дождя, словно ступеньки, опускающие его дальше.
А дальше – крутизна. Хода нет.
Куда может идти тропа? Не может же она вот так взять и оборваться здесь! Влево начинается отвес, значит вправо. И действительно – как это он сразу не заметил? – вправо отходит поросшая травой полочка карниза, и довольно широкая… Но, не имея продолжения, она тотчас обрывается вниз. Здесь можно спрыгнуть на ближайший камень. Мушег прыгает вниз.
Он уже спустился до середины склона. Над ним нависает скала, под ним круглится вниз другая. Она совершенно гладкая и покатая. Похоже, на такой невозможно удержаться. Попробовать?
Рубчатые подошвы прилипают к поверхности… Кажется, не так уж и круто, как казалось… Даже совсем не круто, можно идти… и довольно полого…
Плавная кривая склона опускает Мушега к реке.
Он подходит к воде. В любом месте русло можно перепрыгнуть. Вода прозрачна, виден каждый камешек. Вода еще и пуста и, по видимости, безопасна.
Мушег находит небольшой водопадик, сливающийся с темных валунов. Под сливом глубина уже по пояс и не видно дна, но Мушег уравнивает видимую и невидимую ему часть реки и без особой опаски заходит в воду. Он уверен, что это безопасно. Правда, он не спрашивает себя, откуда взялась его уверенность и много ли она стоит.
Вода приятно холодит.
Мушег выбирается на берег и задумчиво смотрит вверх, на скальные кромки ущелья, залитые сиреневым светом утреннего светила.
Он перепрыгивает через реку и идёт вдоль ущелья, рассеянно глядя по сторонам.
Но вот он вспоминает, что ему надо подниматься наверх и подниматься именно по тропе – и внимательно осматривается.
Ничего похожего на начало подъема.
Он возвращается к тому месту, где купался, и вновь идёт вдоль воды. внимательно вглядываясь в скалы – ничего!
Он забыл, где поднимался.
Забыл – и тропа исчезла. Подъема не было.
Надо вспомнить… Завершение спуска… нависающая скала с отрицательным наклоном и под ней… голая и пологая, круглящаяся, словно спина гигантского ящера, поверхность камня, по которой он уже опускается до самой воды…
Мушег оглянулся, зная, что он ищет: тропа подъема была прямо перед ним.
По круглящемуся склону он поднялся прямо до скальной стенки с отрицательным уклоном, пошёл дальше вдоль неё вправо, не узнавая дальнейшей дороги... Где-то здесь он прыгал вниз… Обойти бы это прыгание… Ага, вот здесь теперь придется подтягиваться вверх.
Мушег смотрит по сторонам – и наметанным взглядом намечает путь плавного обхода с постепенным нетрудным подъёмом. Еще минута – и он неторопливо восходит на те полтора метра, на которые он хотел уже было подтягиваться на руках.
Теперь травянистый карниз. Неужели он стал шире? Или глаз просто привык к отвесу высоты?
Теперь влево-вверх меж камней – именно так он спускался, именно здесь. Неужели здесь? Так узко, так круто казалось на спуске – или на самом деле было? не могла же тропа поменяться за то время, пока он был внизу!
Еще несколько шагов – и он наверху.
Отходит от кромки, оглядывается – спуск между камнями исчез.
И тогда Мушег возвращается и замечает для памяти место, где начинается обнаруженная им тропа вниз, выкладывая небольшую приметную пирамидку из камней.
Напротив этой пирамидки теперь всегда – пока сюда будет ходить Мушег – окажется спуск вниз.

VIII. ТОПОС

С утра Погос забрался на курган копать.
Наверху сифонило со страшной силой.
Повернувшись спиной к ветру, Погос попробовал ковырять камни киркой. При ударе кирка вздымала облако пыли, бьющее по глазам. Это облако перед тем, как унестись по ветру, вихрилось по раскопу, засыпало уши, кидалось в нос.
Погос бросил кирку и попробовал взять совковую лопату. Ветер закручивал брошенный в воздух грунт, не спешил отнести его в сторону, рассеивал частицы на том же месте, придавая им большую скорость кручения. С лопатой явно стоило обождать.
Тогда Погос принял в руки штыковую лопату на длинной ручке и стал потихоньку поддевать ею камни, вкапываясь в дно раскопа.
Работа сдвинулась с мертвой точки и пошла к полудню.
Стало жарко, и он скинул рубашку и снял наручные часы.
Ветер начал жечь плечи.
Снизу, из карьера, поднимало вулканический песок, и он сёк загорелую спину.
Погос начал копать у юго-восточной стены. Ему хотелось выровнять нижний уровень раскопа. Утренние камни здесь были такие тяжелые, что, выворачивая, Погос оставлял их в раскопе, выбрасывая на лопате только мелочь.
Часа через полтора камней накопилось довольно много, хоть и шли они с трудом.
Погос попробовал перекинуть их в соседний раскоп, но камни были еще тяжелы, и он оставил их полежать еще, а сам перешёл к северу.
В северном углу грунт не поддавался, и Погос на всякий случай посмотрел на часы, чтобы заметить на будущее время, когда здесь не имело смысла работать: было около полудня.
Он сдвинулся к западной стене и здесь в течение часа прилично углубился, сразу выбрасывая всплывающие камни за борт раскопа.
Затем попробовал вновь утренние глыбы у юго-восточной стены – и без особого труда перекидал их в отработку.
Потом для интереса ковырнул северный угол – тот по-прежнему не поддавался, и Погос оставил его в покое.
Находок не было.
Ветер сифонил по-прежнему так, что цветы пригибались к земле и на вершине кургана стелились горизонтально.
Погос осмотрел раскоп: все сегодняшние камни ушли в отвал. Можно было еще попробовать покидать грунт.
Стоя спиной к ветру, Погос швырнул первую лопату – взвихрившаяся пыль потекла слева, подсасываясь обратно вместо того, чтобы улететь по ветру.
Он чуть сдвинулся и развернулся к ветру правой стороной, бросил резко за спину-вбок, выдвигая штык лопаты на всю длину ручки. Выброшенный грунт, не долетев, лёг на бортик раскопа, но уже не обдал пылевым облаком самого Погоса.
Тогда он зачем-то переместился вдоль бортика к югу и уже размеренно и спокойно начал бросать лопату за лопатой, пока не выбросил весь поднятый грунт.
Всосанная ветром, земля перемещалась по воздуху и ложилась в соседний раскоп, насыпая груду отработанной породы в трех метрах от него.
Мелкий вулканический песок время от времени сёк загорелую спину.
Ветер по-прежнему жёг плечи.
Жара набирала силу. Погос надел часы – раскалившийся на солнце металлический браслет быстро остыл на руке, – взял рубашку и двинулся спускаться вниз к лагерю, зарыв кирку на дне раскопа.

IX. ВИСОК

Крохотную речушку на дне ущелья можно было легко перепрыгнуть с берега на берег.
Однако, кроме размеров, всё остальное было вполне настоящим: валуны на берегах, сливы полутораметровых водопадов и бочаги под сливами по пояс глубиной, голыши и песок на дне, каменные корыта русла, идущего сквозь базальтовую толщу…
Мушег шёл вдоль берега и не спеша поднимался вверх по ущелью, всё дальше отходя от лагеря.
Отвесы ущелья на несколько метров отступали от воды и уже тогда неприступно вздымались вверх живописными каменными каскадами.
Подняться или спуститься можно было лишь в редких местах.
Вокруг валунов зеленела невысокая травка, густеющая к воде цветом и ароматом.
Валуны постепенно и вполне незаметно крупнели, округло громоздясь к воде – приходилось обходить их или взбираться на камень, а потом прыгать с него вниз. Однако и здесь всё равно можно было держаться возле воды, где больший простор подсознательно ощущался большей безопасностью пути.
Мушег двигался вверх по ущелью вдоль миниатюрной реки. Временами ему мерещилось подобие тропы, и это как-то дополнительно успокаивало, хотя он не был не возбуждён, ни чем-то встревожен.
Приятно было двигаться так, незаметно и почти без усилий преодолевая подвертывающиеся глыбы, выбоины, неровности рельефа, извилины реки, повышения и понижения берега. Этакая лёгкая послеобеденная прогулка.
Незамутненность неба, чистота цвета воды, особая интимность округлого – вогнутого вверх – пространства ущелья, интимность, обостренная миниатюрностью ландшафта, – всё это подсознательно успокаивало, укачивало, баюкало, и Мушег буквально грезил с открытыми глазами. Ему казалось, что мир ласкает его, снисходит к его слабости и силе, равняясь с ним, касаясь его своим плечом, и плечо это – той же высоты, и сила касания – соразмерна.
Так, ласково и беструдно перемещаясь. Мушег прыгает с валуна на валун, невольно замечая между камнями высокие стрелы стрекучей крапивы, слегка достающей его по ногам, и заросли терновника, чуть тормозящие его продвижение. Он невольно старается обойти их, забирает чуть вбок от кустов и оттого чуть вверх, ближе к круче, переходящей в ущельный отвес, делает еще два-три хороших прыжка и… останавливается. оглядываясь.
В метре от него – следующий валун, на который так легко можно без промедления перепрыгнуть... Но что-то мешает… Что?
Мушег не сразу понимает, что остановило его здесь, на округлой вершинке шестиметрового валуна, привалившегося одной стороной к вертикальной стенке ущелья, а другой стороной обрывающегося к довольно далекой воде.
До следующего камня довольно близко – перепрыгнуть не составило бы труда, если бы… Вот оно что: скальная стенка, казавшаяся до того идеальным отвесом, слегка выпячивается в пустоту между валунами – как раз на уровне… да, точно: на уровне виска слегка пригнувшегося, примеряющегося к прыжку Мушега.
Отступить назад было бы просто смешно.
Прыгать же кажется… не совсем возможным.
Мушег дотянулся и поставил руку на мешающую ему скалу – рука соскользнула, не найдя выемки для прочной зацепки.
Мушег поставил руку поближе, не особенно на неё надеясь, и потянулся ногой на тот валун.
Шум ручья внизу стих.
Валун чуть подвинулся, нога дотянулась и стала на покатый край.
Теперь он стоял врастяжку, придерживаясь обеими руками за выступающую скальную стенку, и всё же оставался по эту сторону от неё – он как бы не дошёл, не перешёл еще с валуна на валун.
Собственно, так оно и было.
Чтобы сдвинуться отсюда, нужно было толкнуться руками.
Руки на ощупь искали удобную для толчка зацепку.
Зацепки не были. Скала выпячивалась ровно и при всей своей бугристости не давала возможности толкнуться от неё вбок и проскочить на силе толчка мимо неё.
Мушег с трудом потянулся обратно, на свой валун, и убрал ногу. Посмотрел вниз, на ручей.
Туда, вниз, ущелье стало поуже и даже отвесней – дно с ниткой воды опустилось, а его валун поднялся над ним утёсом.
И всё же впечатление миниатюрности пейзажа, его игрушечности и безопасности не проходило, и оттого Мушег не оценил серьезность своего положения.
Он по-прежнему стоял на валуне, не желая возвращаться. Стоял, может быть, уже около минуты. Его время стояло рядом с ним и ждало своего продолжения. Или конца.
Мушег изготовился к прыжку. Левую руку вытянул насколько мог вперёд и приложил к базальтовой поверхности выступа. Левую ногу поставил на самый край. Правую чуть отодвинул. Присел, оттолкнулся – и полетел над пустотой.
Правая нога пошла вперёд и почти коснулась камня на той стороне, левая рука, оказавшись сзади, слегка подтормозила прыжок, чтобы притянуть тело, огибающее выступ, чуть влево, к скале.
Торс развернулся грудью к скале и скользил вдоль стенки. Левая рука толкнулась прочь от неё, завершая полёт направляющим рывком.
Голова склонилась навстречу базальту вертикали.
Скала чуть выпятилась навстречу виску.
Удар был лёгкий, скользящий.
Правая нога приземлилась на камень почти одновременно с левой, торс спружинил, направляя тело и выравнивая силу инерции, гася её остановкой.
Еще миг – и Мушег уже прыгал с камня на камень, спускаясь снова к воде и ощущая засаднивший висок.
Он послюнявил палец и посмотрел, нет ли крови. Крови не было.
Болезненное чувство оцарапанности… Было в нём некое физически ощущаемое несовершенство. Некая несостоятельность. Словно что-то должно было получиться, а не вышло. Или так: прошло не на должном уровне. Словом, неудачно потёрся виском о базальт.
Вернувшись в лагерь, он поймал на себе взгляды Арама и Погоса, и понял, что на виске солидный кровоподтёк.
Вечером, после чая все трое тихо сидели за столом без огня и сумерничали.
Единодушное вечернее молчание в эти послезакатные часы говорило о том, что свет и не был нужен.
Закат был хорош.
Плавные абрисы предгорий обрамляли закатное небо, окрашенное в цвета сильного земного ветра.
Однако не свет вытягивался за горизонт. а вся планета как бы выдвигалась навстречу тьме, выбирая её по своему разумению и хотению.
Мушег перебирал в памяти события дня, свою прогулку вдоль реки, минутную заминку на камне и прыжок с уколом гранёного камня, заросли крапивы, кусты терновника…
Он ведь мог пройти иначе – внизу по густой траве, чуть притопленной водой (не хотелось мочить ноги) или по другому берегу (туда не хотелось перебираться). Выходит, что он выбрал, выбрал сам. И похоже, выбор был не лучший. Если бы вернуться и повторить еще раз…
Он вдруг понял, что выбрал бы то же самое.
Раздвигая сумерки, Мушег поднял руку к переносице и осторожно повёл пальцами по надбровью к виску, бессознательно ожидая легкого болевого покалывания от прикосновения к саднящему ушибу.
Под пальцами что-то сухо хрустнуло.
Боли не было.
Наутро, найдя зеркальце, Мушег увидел, что на виске действительно нет никаких следов вчерашней ссадины.
К вечеру полоска розовой кожицы потемнела, обгорев на ярком солнце и как бы обозначив шрам или рубец.
Этот ожог долго не проходил, и Мушег частенько ловил себя на том, что водит пальцем по виску, пытаясь нащупать несуществующий, и всё же странным образом остающийся на своём месте шрам от раны.

X. ОЧАГ

Странная это была история – история открытия “крепости”.
Взять хотя бы сигнал о концентрации следов материальной культуры – он возник лишь на восемнадцатом витке облёта планеты и так походил на случайную флуктуацию волны… Однако сигнал был зафиксирован и после этого повторялся. И как повторялся! – будто идеально вычерченный на кальке, будто вновь и вновь вынимаемое из кармана одно и то же яблоко, будто случайная фотография, с навязчивостью фантома возникающая перед глазами.
Факт, однако, уже был налицо.
Фиксированный сигнал.
Странной была и история первого обследования крепости.
Из троих наблюдателей, увидевших курган впервые, один с навязчивостью маньяка утверждал, что когда они опустились на вершину, там ничего не было, кроме беспорядочных груд камней.
Лишь Обо настоял на осмотре кургана, и именно он обнаружил первые кладки стен. Они едва просматривались. Они были едва видны.
Потом стали снимать план, и здесь… Пока наблюдатели ходили по кургану, пока Обо искал продолжение кладки и ее возможный поворот, исходя из рельефа местности – только начиная с этого момента все трое стали различать остатки фундаментов.
С каменными ящиками было ничуть не яснее.
Именно Уго, открывший их у подошвы кургана, был убежденным сторонником концепции преодоления смерти путём принятия её формы.
Живые существа, известные на Земле, не содержат ни углов, ни прямых линий и плоскостей. Значит. предельно “неживым” будет построение из прямых линий, углов и ровных плоскостей. Квадрат, например, или куб. Словом, “каменный ящик”.
По идее Уго, такая конструкция является своеобразной энергетической мандалой, способной взаимодействовать с погребённым существом.
Уго первым увидел “ящики”.
Точнее, он стал первым, кто смог их увидеть.
Он сразу снял голограмму. Но именно на этой, первой голограмме вся серия его снимков пошла в брак. То есть. на них можно было разглядеть местность, рельеф и камни, но непредвзятый взгляд не видел на снимках “ящиков”. Их там не было. Они еще не проявились на этих, самых первых снимках.
Однако Уго видел их и показывал, где они должны были быть. Там они и оказались, и вот теперь мы были здесь, чтобы попробовать не спеша копнуть и “ящики”, и “крепость”, и посмотреть, что же скрывается, что может быть там, под поверхностью, в толще планеты.

XI. ОНИКИ

Мушег сидел в лагере под командным тентом с ножом в руках. Перед ним на столе стояли снятые утром на раскопа сосуды, все три. Они были доверху забиты землёй, густо замешенной на камнях.
Мушег поставил один из сосудов на землю у ног и начал размельчать грунт ножом, несильно тыкая лезвием через горло во внутреннюю область.
Область затвердела и своё состояние не меняла.
Грунт, однако, постепенно размельчался, и тогда Мушег поддевал его пестью, перетирал на ладони, просеивая, и ссыпал себе под ноги.
При этом он думал о том, что в тих сосудах была, конечно же, ритуальная еда для усопшего – похлёбка или суп, овощи или плоды. И оттого трудно было рассчитывать хоть что-нибудь обнаружить внутри сосудов.
Трудно было и надеяться на это.
Внутри ничего не должно быть.
Мушег знал это – и потому ничего не ждал. Просто добросовестно – на всякий случай – просеивал грунт, немного удивляясь той ловкости, с которой множество камней натекло в кувшин сквозь довольно узкое горло и плотно прилегло к стенкам сосуда, откуда он их неторопливо отколупывал и высыпал прочь.
Больше всего Мушег боялся повредить горшок лезвием ножа. Точнее говоря, он, собственно, лишь этого и боялся. Даже не боялся, а слегка опасался, и оттого играючи как бы семенил лезвием по грунту, не спешил ковырнуть камни, подкапывал, давал им подвсплыть самим, постепенно обрывая сотни корешков-песчинок, связывающих их с почвой вот уже две тысячи с лишком лет.
Приятнее всего, однако, было идти как раз по внутренней стенке, выявляя ее профиль, высвобождая исходную форму из толщи забившей её земли.
На самом дне второго кувшина он нашел пару плоских черепков, аккуратно вынул их, дочистил кувшин, поднял, взяв двумя руками за бока – кувшин зиял неровным отверстием дна, совпадающим по абрису с одним из вынутых кусков.
Неужели он пробил его насквозь? Не может быть. Кувшин был разбит. И тот, кто держал его в руках последним, положил лишний кусок керамики на уже разбитое дно.
Зачем он это сделал?
И если дно уже было разбито, что же тогда поместили в этот кувшин, какое наполнение удерживалось в этом объеме?
Он взял последний, третий сосуд, не переставая думать об этом.
Историческая даль, однако, всё никак не возникала перед его мысленным взором и уж тем более не переходила в историческую перспективу. Скорее, она как-то резко круглилась и, проворачиваясь, сразу вскальзывала из... глаз, рук, мыслей.
Земля гораздо легче вытекала из этого, последнего кувшина. В нём тоже ничего не было. Ничего такого. Он налил в ведро воды и утопил в него два кувшина – отмачиваться. Третий не поместился. Он стоял перед ним на столе, круглясь слегка несимметричными боками, и оттого казался каким-то живым, тёплым, что ли, этой неправильностью, присущей человеческому телу.
Мушег приложил ладони обеих рук к круглым бокам.
Что же могло в нём быть, если видимая замкнутость формы – всего лишь иллюзия, необязательность, некий обман для глаз?
Была в этом какая-то ритуальная недоговорённость…
Целые сосуды, слегка надтреснутые, сильно повреждённые, даже не имеющие дна, и даже, возможно, не сосуды, а просто керамические черепки – все они, попадая во власть ритуала, уравнивались между собою, становились чем-то одним, единым, и это нечто, это единое переставало казаться Мушегу лишь обозначением или знаком… Чем же они были? Чем наполнялись до краёв?
А что если…
Он положил руки на горшок и сделал усилие, чтобы слегка приподнять его, при этом оценивая уже не вес глины, а вес наполнения. Горшок не отрывался от стола.
Он отпустил руки – отпущенный горшок висел в воздухе, в сантиметре над столом.
Он ничего не весил.
Его невозможно было оторвать от поверхности стола.
И у него не было ни стенок, ни дна.
У него был лишь вход и выход.
И оба были горлом и служили для…
Из кувшина медленно поднялся и застыл перед ним небольшой светящийся и туманящийся изнутри шарик.
Стеклянный светоносный шарик, задымленный изнутри.
Дым этот перемещался подобно облакам – плавно, неостановимо.
Крохотная стеклянная планетка с облаками внутри.
“Невероятно!” – подумал Мушег, и ;ник исчез.

XII. МЫСЛИ ПРО СЕБЯ

Кажется, мы должны бы углубляться в раскоп, но этого не происходит.
Наш аккуратный полутораметровый окопчик словно бы выдвигает нам навстречу откуда-то из глубины всё новые и новые слои и пласты, а мы снимаем их, просеиваем, рассеиваем… А сами остаёмся на месте. На том же самом месте.
А может, мы дошли до своей глубины, и чтобы проникнуть глубже, надо отказаться от лопат, совков, кисточек?
Мушег считает, что мы вообще ничего не отрываем, что там, под нами, в материковой лавовой толще, ничего нет и не было, никаких ;ников.
Они возникают прямо под нашими руками.
Это мы порождаем их.
Не знаю, прав ли он, но когда я разгребаю песок в раскопе, мне тоже часто кажется, что в нём ничего нет.
Что я роюсь не в песке.
Что через мои пальцы текут не песчинки, шурша по коже и царапая её мелким осколом гранул, а… что-то более вещественное, более существенное…
Погос их так и называет – существами. Хотя какие они существа?
Мушег прямо говорит, что они – наши овеществлённые идеи.
Как их ни называть, а всё же трудно отделаться от мысли, что это живые существа, особенно когда ;ник, вдруг возникнув под рукой, сразу начинает двигаться, будто разбуженный (или заряженный?) касанием руки, иногда слепо тыркаясь из стороны в сторону, иногда, наоборот, сразу целеустремленно выбирает направление и словно по ниточке перемещается по заданной траектории и быстро исчезает из глаз.
Иногда они подобны морским раковинам, которые переносит с места на место прилив или колеблет на дне сильной волной.
Иногда – и это производит ошеломляющее впечатление – движение ;ников чисто механическое: размеренная колебательность или вращение, кружение, почти мгновенные переходы в состояние полной неподвижности. Создается впечатление, что некая незримая сила движет ими.
Возможно, ;ники близки к явлениям микромира: на этом уровне теряется смысл различения живого и неживого и возникает некая общая подложка того и другого, фундаментальная основа материи.
Может быть, ;ники – порождение неожиданно изменившегося масштаба? Как если бы наше зрение вдруг приобрело свойства микроскопа…
Они – словно из другого страта, из иного мира, недоступного наблюдению в обычном состоянии. Хотя что, собственно, такое это “обычное” состояние, если нам неизвестно, что здесь является “нормой”? Нормой жизни, нормой бытия, нормой сознания.
Недаром они и в самом деле ни на что не похожи, хотя и похожи на всё сразу… Всё сразу включают в себя – словно зеркальная линза, которую невозможно увидеть за вереницей заполняющих её изображений.
Недаром их невозможно узнать, невозможно принять за что-то одно, за своё, обжитое, человеческое…
Они словно всплывают из иной глубины, куда мы пока не в силах донырнуть, и оттого мы не можем себе даже представить, а что там, у них… и оттого непонятно, что же такое перед нами – след дыхания глубинного существа? Пузырьки воздуха? Его следы? А может, экскременты?

XIII. ПЕРЕКРЕСТЬЕ

Они работали втроём.
Мушег потихоньку углублял раскоп. Погос выбрасывал лопатой грунт. Арам сидел на краю раскопа и ждал момента, чтобы сменить кого-нибудь из работающих.
И в этот момент перед Мушегом всплыл ;ник. Мушег не видел его и продолжал долбить песок кетменём.
;;ик чуть переместился влево, туда, где Погос бросал лопатой грунт. Погос тоже не видел ;ника. Арам даже чуть привстал на бортике. Ему было видно, что и лопата, и грунт свободно проходили сквозь ;ник, который в эти моменты как бы скрывался – и вновь возникал на том же месте.
;;ик появился как бы специально для Арама, он был единственным, кто видел его.
Арам спрыгнул в раскоп. Погос, бывший ближе, прекратил бросать.
Арам подошел вплотную к ;нику и медленно приставил к нему палец: “Видите?”
Они ничего не видели и смотрели на него удивлённо.
“;;ик!”
Три взгляда сошлись на кончике пальца.
Там, где кончался палец, Мушег увидел слегка зеленоватую бусину, которая как бы непрерывно выворачивалась наизнанку – в ней что-то неостановимо двигалось.
Погос увидел малиновую искрящуюся звёздочку, на вид имеющую приличную температуру. Он протянул руку – и ощутил токи жара, исходящие от ;ника.
Теперь они стояли, окружив ;ник со всех сторон.
Вослед за Погосом Мушег тоже протянул руку к ;нику и неожиданно для себя ощутил под пальцами что-то твёрдое, чуть холодноватое – и сразу отдёрнул руку. Потом протянул ее опять и медленно принял ;ник на раскрытую ладонь, поднёс к лицу.
Араму и Погосу показалось, что ;ник исчез.
Они не видели его на ладони у Мушега.
Мушег с удивлением смотрел на пустую для них ладонь.
Потом его брови поползли вверх, рот приоткрылся, глаза были по-прежнему прикованы к ладони. Они глядели на Мушега с некоторым подозрением и опаской, быстро переглянулись, подвинулись чуть ближе к Мушегу…
Мушег протянул к ним руку, и они вновь увидели ;ник. Он висел в воздухе, чуть покачиваясь. Араму казалось, что ;ник движется по кругу, Погос по-прежнему видел его как мерцающую неподвижную звёздочку.
Мушег… Взгляд Мушега был расфокусирован, он ничего не видел, некая воображаемая картина завладела его зрением.
Арам поднёс руку к ;нику и ощутив, что кожу начало резко покалывать, отдёрнул руку и больше не повторял попыток.
Мушег вдруг двинулся на Арама, словно не видя его, прошёл сквозь ;ник – тот так и остался висеть на месте – задел Арама, нет, должен был задеть, но не задел, и у Погоса, наблюдавшего эту картину, возникла иллюзия, что Мушег прошёл сквозь Арама так же свободно, как сквозь ;ник. Дойдя до края раскопа, Мушег вшагнул в песчаную толщу, оказавшись в ней по пояс, и так, по пояс погруженный в землю, двинулся дальше.
Арам и Погос молча смотрели ему вслед, не шевелясь.
Мушег, удаляясь, слегка погружался. Вот он ушел по плечи, по шею… Скрылся совсем.
Они остались вдвоём.
;;ик всё так же висел перед ними.
Теперь Арам попытался дотронуться до него – рука проходила насквозь без всяких ощущений, хотя у Арама было такое чувство, что для того, чтобы не соприкоснуться с ним, ;ник исчезал на эти мгновения. Он не оставался на месте, а именно исчезал. Его не существовало те доли секунды, когда рука Арама занимала пространство ;ника. Неужели они не могли встретиться?
Погос поднял кетмень, потянулся им к ;нику – ясный звук отметил соприкосновение двух твердых предметов. ;ник не шевельнулся. Погос подцепил его кетменём, потянул на себя, упёрся, дёрнул что было силы – тот не сдвинулся с места.
Он долбанул его – тот звякнул в ответ.
Погос отбросил кетмень, снова протянул руку и снова ощутил сильный жар – кончики пальцев сильно жгло.
“Схожу за фотокамерой”, – сказал Арам, и не успев договорить, увидел, как ;ник тает в воздухе.
А Погос по-прежнему ясно видел его и даже не понял, что ;ник исчез для Арама.
Он прислонился спиной к краешку раскопа и. как ни странно, просто любовался мерцанием ;ника. Ему пришло в голову как красив был бы ;ник, если бы он переливался спектральными цветами – ;ник тотчас стал быстро менять цвет.
И тут Погос понял.
Он безбоязненно протянул руку – и ;ник улегся у него на ладони.
Это была почти круглая бусина, отверстие которой было составлено из двух конусов, направленных навстречу друг другу.
Взгляд Погоса переместился с внешнего абриса ;ника внутрь. Внутри была… расплывчатая перспектива, туман, в глубине которого ничего не было видно. Погос не знал, что он мог бы увидеть – и потому не видел ничего определенного.
Арам смотрел на Погоса со смешанным чувством любопытства и сожаления: Погос, как раньше Мушег, пристально вглядывался в свою пустую ладонь.
– Погос! – внезапно крикнул Арам, ии Погос поднял голову, оторвав взгляд от ладони.
Обрывки мыслей трепал несильный ветер.
Арам решительно взял Погоса за плечо:
– Пошли-ка в лагерь!
Погос опустил взгляд: его ладонь была пуста.
Мушег как ни в чем не бывало стоял рядом с ними.
Рабочий день подошел к концу.

XIV. МУШЕГ ГОВОРИТ ПРО СЕБЯ

Спрашивали меня потом: как видел? чем чувствовал? Ждали ответов.
Как облечь словами пережитое?
Что чувствовал тогда тот, кто сейчас снова стал мною? Поставленным вопросом не оттеснить ответа.
Что же изменилось тогда?
Само состояние изменчивости?
Направиться туда, где нет направления, стать там, где невозможно стать, устремиться в не-устремленность… Как сказать об этом?
Об оплотнении воздуха, о текучести тверди – то и другое опора, то и другое пустота…
Взгляд, не заполняющий собой пространство…
Им не смотришь и видишь, им не обнимаешь и соучаствуешь… Чувствилище взгляда, пребывание и прибытие… Это присвоенное рассеяние, это наблюдаемое исчезновение….
Было так… покойно, и покой этот был блаженством.
Блаженство отсутствия… чувств, самоощущения… и всё же чувство… чувство жизни своей текучей, чувство живого. Сути? сути поглощения небытием, алкания этого поглощения и… возврата вновь.
Возврата к ответам и вопросам. Возврата в слова.

XV. АРАМ ГОВОРИТ ПРО СЕБЯ

Мы всё копаем и копаем.
А они всё появляются и появляются.
Они, ;ники.
Кто-то из наших пустил в шутку это словечко, и оно прилепилось, угодив прямо в точку той неопределенности, которой отличаются все наши археологические находки.
Погос говорит, что у него начали стареть руки, появились морщины, кожа подряхлела, начала желтеть, потеряла эластичность. Будто бы всё это оттого, что он трогал ;ник.
А мне его руки видятся такими же, как прежде.
Мушег в последние два дня часто неожиданно останавливается и пристально вглядывается в окружающее.
Я пытался расспросить его – что он видит, и он путано объяснял, что мир, нет. изображение мира вокруг него как бы… словом, чем-то напоминает ему декорацию: то цвет сфальшивит, то плавная кривая покажется грубовато проведенной – как бы на глазок, без лекала, не слишком уверенной рукой. А иногда, говорит, он, абрисы предметов на мгновение теряют свою устойчивость, начинают сплывать и размываться, и тут же, словно призванные к порядку, вновь восстанавливаются.
Мне ничего подобного не мерещится.
И со зрением у Мушега никогда не было проблем.
Если бы мы перестали копать – они всё равно появлялись бы. Ведь мы теперь ждём их появления. Не потому ли прекратились все прочие находки?
Мы ждём их.
А что нам остаётся делать?
Начать ждать самих себя?

XVI. ОГРАДА

Дорога чуть прогибалась, вытягиваясь из селения.
Погос медленно возвращался в лагерь.
Легко было называть это селением – эти абрисы домов с каждым разом становящиеся всё более и более четкими, эти звуки, несущиеся от домов только в то время, когда кто-то из них проходит мимо и ожидает их услышать…
Сначала это было своеобразным развлечением – разминкой воображения, игрой фантазии. Кто же мог знать, чем здесь может обернуться простая фантазия?
Этакий фантазматический оборотень.
Дорога упруго пружинила под ногой.
“Дорога”. Кому из них пришло в голову назвать это так? и вот теперь, двигаясь по этому плотному, чуть светящемуся покрытию, Погос по привычке переступал ногами, хотя знал, что если остановится. “дорога” понесёт его дальше небольшими плавными рывками своих волн, чуть покачивая в своем гравитационном поле и не давая упасть.
Где-то на обочине дороги, тихо журча в темноте, тёк ручей.
Погос свернул на звук в сторону, сделал два шага к обочине, остановился, присел на корточки – ручей был прямо перед ним – и не удержавшись, поднёс пальцы к воде.
Пальцы вместо того, чтобы погрузиться в воду, наткнулись на твердую гладкую поверхность.
Поверхность текущего ручья.
Погос щелкнул по ней ногтями, хлопнул ладонью по коленке, поднялся и зашагал дальше. 
“Арык… Канава… Шум ручья… Жуки, которые появляются неизвестно откуда и мгновенно исчезают, как только отворачиваешься от них”.
Он старался не смотреть больше на обочину, где смутно выступали абрисы каких-то предметов, частей машин, деревьев.
“Блеск и нищета нашего воображения”, – пробурчал про себя Погос, заметив впереди себя на дороге смутное пятно. Вполне возможно, что оно уже давно маячило перед ним, не приближаясь, пока он не заметил его.
Несколько шагов – и пятно оформилось в абрис кошки, лежащей на дороге совершенно неподвижно.
Погос подошел вплотную, нагнулся, осторожно передвинул ногу вперед… Он стоял теперь прямо на кошке, а она находилась как бы под ним, в тоще дороги, и он знал, что если обходить ее по кругу, то начиная с определенного угла зрения она покажется плоской, затем исчезнет вовсе, затем снова появится плоское изображение и наконец оно развернётся объёмом.
Было ли там, в толще дороги, хоть что-нибудь?
Он уже не знал этого и оттого видел то, что видел.
Ему послышался шум приближающейся машины и даже увиделся дальний отсвет ночных фар, но он тряхнул головой, отгоняя непрошеные воспоминания, и звуки утихли, а рефлексы света растворились в фиолете звёздного неба.

XVII. ОТЪЕЗД

Перед погрузкой Арам еще раз просмотрел список находок.
“Бусы”, – он усмехнулся про себя, – “ими мы обязаны Погосу, его фантазии”.
“Карас… Моя работа. Так хотелось найти кости”, – и он невесело улыбнулся, вспомнив тот мальчишеский азарт, с которым он воспринимал растяжку размеров караса и всё новые и новые находки внутри него, которые казались такими естественными.
“Кольца, браслеты, иглы, керамическая посуда из “могильника”… Боже, какой смех… Всё это ничего не стоило”, – подумалось ему, но на лице его не возникло и тени улыбки.
Всё было упаковано по ящикам, с бирками, указателями местоположения и времени – будто они не могли быть любыми другими, как могли быть другими и сами находки.
Всё это барахло можно было спокойно оставить здесь.
Он легонько стукнул ногой в бок ящика и вдруг осознал, что тот был пуст: ничего внутри, кроме оберточной бумаги.
Ведь он и должен быть пуст!
Арам облегченно вздохнул. Всё становилось на свои места. Дело ведь было не в находках.
Всё, что они нашли здесь, – всё это они привезли с собой, в закоулках своей памяти о Земле.
Этакие зайчики, отброшенные зеркалом.
Конечно, хотелось бы отбить кусочек на память…
Хотя, возможно, каждый из них увозит с собой отсюда сувенир. Новую память. Каждый из них – новая память о пережитом… со свободно варьируемой площадью поверхности.
Не глупо ли опасаться, что мы всё увезём с собой?
Стараясь не думать об этом, Арам последним захлопывает за собой выходной люк.

***