Проклятый разум

— Хоб, вы уверены, что видите на этой карточке именно красного коня? – спросил Мартинес и попытался заглянуть в глаза пациента. Хоб отвернулся от психиатра и вперил взгляд в календарь на стене.

Томас Мартинес не мог просто так отпустить пациента, пока тот не обоснует свою точку зрения, хотя давным-давно подозревал, что Хоб совершенно здоров. Он и сам порой, разглядывая свои карточки, задумывался над тем, не болен ли, и сейчас, снова бегло осмотрев прямоугольную картонку, на которой был неуклюже нарисован зеленый слон с синей надписью «Красный Конь», Томас подумал, что не до конца понимает, чего именно он хочет от пациента.

— Вы обманываете и себя, и меня, — робко проговорил Хоб, — Я ведь вам не говорил, что я вижу на этой картинке красного коня.
— Вы только что сами мне ответили, что видите его, — ответил Томас.
— Вы лжете, — уже смелее подал голос Хоб, — Лжете, и поэтому заставляете страдать абсолютно здоровых людей. А я здоров психически, совершенно здоров!

Мартинес еще раз подвинул карточку со слоном на ту сторону стола, где сидел Хобарт.

— Зачем она мне? – опротестовал «больной», — Ведь я уже все вам сказал.
— Хоб, поймите, если бы я хотел выставить вас в наихудшем свете, я бы не стал сейчас так добиваться от вас, что именно вы видите. Поймите же, Хоб, это всего лишь моя работа, я должен знать, что у вас не нарушено восприятие и… и что вы не станете угрозой для окружающих.
— Тогда скажите мне сами, что вы видите на этой карточке.
— Я на ней вижу зеленого слона, — почти наугад сказал Мартинес, — А вы почему-то видите красного коня.
— Вы лжете, — повторил Хобарт, — Я сказал, что вижу, что на этой карточке есть «красный конь». Я не дальтоник, и вполне могу отличить красный от зеленого и, тем более, от синего. И я не идиот, чтобы путать коня со слоном.
— Поему вы не сказали этого сразу? – Мартинес уже готов был получить от пациента ответы на интересующий его вопрос и отпустить восвояси. Только поскорее. Хоб раздражал.
— А что первично для вас, Мартинес? Форма или содержание? Содержание или форма?
— Для меня, Хоб… для меня…

Мартинес был вынужден, не найдя ответа, вскоре отпустить Хоба. Форма или содержание? Содержание или форма? Верного ответа не было. Вполне в духе этого больного было бы сказать и то, что он видит буквы на животном, или, в лучшем случае, синие буквы.

Хобарт сегодня показал определенный прогресс. Ранее было решительно невозможно заставить его сказать хоть слово, и максимум, что можно было выдавить из него, это нечто нарочно неверное или специально неопределенное. Тест Роршаха он проходить отказывался всегда наотрез и на все вопросы отвечал лишь словами про бессмысленную черную кляксу, и довести Хоба до состояния, при котором он бы захотел увидеть в этой черной кляксе какое-то отражение своего внутреннего мира, было нелегко. Он и теперь не слишком продвинулся вперед, но уже не сразу замолкал и замыкался. Хоб долго всматривался в симметричную чернильную мазню, наклоняя голову то на один бок, то на другой, прищуривая и, наоборот, выпучивая глаза, о чем-то задумывался и либо озвучивал наконец свой вердикт, либо, подобно выброшенной на берег рыбе, только беззвучно открывал рот, пытаясь выдавить из себя хоть звук, но, не найдя подходящего слова, снова обиженно затыкался и уходил в себя. Цветные кляксы нравились Хобу чуть больше, чем черные, цветные хоть сколько-то радовали глаз, и тогда пациент еще больше времени проводил в созерцании, водил по контурам рукой и уходил потом довольный и почти счастливый. Но про такие картинки он все равно никогда ничего не говорил.

А вот сегодня Хоб увидел красного коня.

Действительно, что же было для Хоба важнее – содержание или форма? Зеленый слон – это форма. Синие буквы – это форма. «Красный конь» — это содержание. Красный – это форма, этот цвет бросается в глаза, привлекает внимание. Но красный был синим. Значит, для Хоба «красный» тоже было содержанием?.. После сеанса голова Мартинеса разболелась: что-то кололо в самом мозгу, под костью черепа. Болезненные и острые «тычки» мешали сосредоточиться.

— Миссис Симонс, — позвонил Томас секретарю, — Отмените, пожалуйста, все остальные мои приемы на сегодня. Нет, не все, оставьте Джордана, он уже вот-вот появится… а остальные пускай сидят дома. Дурно мне.
— Вам, может, чаю? – предложила миссис Симонс, — Поднесу чаю, попьете, воспрянете духом… я тут купила вчера чай такой, необычный, зеленый. Говорят, лечит все недуги, — секретарь перечисляла все целебные свойства необычного чая, Мартинес устало положил трубку на стол и ждал, когда восхищенное журчание на том конце провода утихнет.
— Благодарю, миссис Симонс, — ответил наконец Мартинес, — Но вынужден отказаться. Тык вы сможете обзвонить пациентов?
— Конечно, уже бегу, — и из трубки понеслись короткие гудки, которые тоже сильно врезались в мозг. Это было невыносимо.

Мартинес ждал последнего на сегодня пациента.

Хобарт Юнг вышел от врача раздраженным. Все эти тесты Мартинеса он не понимал и не хотел в них вдумываться. Для Хоба это все было сущей бессмыслицей: в психоанализ он не верил, и не считал, что выявление ассоциативного ряда с рисунком чернильной кляксы может как-то решить проблему. Если в красной кляксе увидеть кровь – это будет нормально, совершенно нормально. Куда ненормальнее увидеть там цветок или кафедральный собор. Или вот если кто-то вообще везде видит кровь, а не только на картинке, это тоже повод для беспокойства. Но Хоб знал, что если он, глядя на красную кляксу, скажет, что видит кровь, его мигом скрутят и усыпят. Но врать он не мог: не любил – поэтому молчал. К тому же, ему доставляло какое-то удовольствие, когда Мартинес начинал злиться. Психиатр почти безупречно владел собой, но Юнгу каким-то образом всегда удавалось заметить, как у Томаса едва заметно начинают шевелиться желваки, как он поджимает челюсть и отчего-то начинает специально искать визуального контакта. Словно собирается атаковать.

— Нет, парень, просто так ты меня не задавишь, — пробормотал Юнг и отправился домой…

Мартинес с утра был явно не в духе. Все так, словно он все еще не мог избавиться от отпечатка, который на него наложил вчерашний визит Хоба. Хоб как будто просто издевался.
Хоб Юнг сам, по собственной воле пришел к Мартинесу несколько недель назад. Вернее, однако, было бы сказать, что Юнга привели, но вел он себя так, что создавалось чувство, будто бы ему действительно нужна была помощь, и он не сопротивлялся терапии, но несмотря на податливость пациента, Томасу все время казалось, что Юнг совершенно здоров и просто ведет с ним какую-то непонятную игру с неизвестными мотивами. Он сперва только вглухую молчал, не произнося ничего членораздельного, и было в этом молчании много искренности. У Мартинеса и у самого часто бывало, что в шоковом состоянии он замирал, слова застревали в горле, и он мог ровным счетом ничего не говорить, а точнее не мог ничего произнести очень долгое время. Но иногда проскакивало что-то в поведении Хоба, что Мартинеса заставляло чувствовать, будто тот абсолютно вменяем и просто его водит за нос.

Юнг сегодня снова придет на прием…

Мартинес вяло поскреб щетину и решил, что еще денек можно не бриться. С остальным же дело обстояло хуже, один только этот случай с Хобом, совершенно ему непонятный, изрядно вымотал Томаса. Казалось бы, с чего? Ведь это были ненавязчивые беседы, без громких криков, буйства и стены непонимания. Однако Томас был измучен, синяки окончательно прописались под его глазами, а левая ноздря подергивалась.

— Сегодня я, пожалуй, попробую обойтись без кофе, — задумчиво протянул Мартинес.
— Почему так? – спросила его супруга.
— Но я же имею право начать хотя бы один день без кофе…
— Похвальное начинание, — одобрила любимая, — Может, ты так и курить бросишь?
— Может, брошу. Может, не брошу, — бормотал себе под нос Томас, наливая в кружку молоко, — Если лично для себя когда-нибудь увижу объективный вред от курения. Сейчас я вижу больше вреда от здорового образа жизни. Если я сейчас вдруг брошу курить, то стану жирным и нервным кретином и буду с тобой скандалить по всем мелочам.
— Значит, ты предпочитаешь быть худым и спокойным кретином и раздражать меня своим анализом всего, что я делаю и говорю, только по делу? – Язвительно отозвалась жена и, чтобы не слышать ответа, включила кофемолку. Кухня наполнилась шумом, треском и резким запахом молотых кофейных зерен. От греха подальше, Мартинес быстро допил молоко и убрался на работу.

Хоб уже ждал в вестибюле. Он изучал какой-то журнал, листая его с конца и по диагонали просматривая страницы, ни на чем не задерживая взгляд. Услышав звук открывающейся входной двери, он отложил журнал и вперил взгляд в часы. Секундная стрелка успела пройти лишь четверть круга, когда Мартинес вошел в помещение. Окинув взглядом неподвижного Хоба, следящего за путешествием стрелок на настенных часах, он поджал челюсть и сглотнул. Делать нечего, такая работа.

— … Мартинес, — уже в кабинете Хоб перебил речь врача, — Я бы хотел вам рассказать об одном месте…
— Ну-ка, ну-ка, — Мартинес оперся на стол и постарался, насколько возможно, приблизиться к пациенту.
— …Но не расскажу. Я вам не доверяю.

Лакуна.

— Почему, Хоб? – выдавил из себя Мартинес после неловкого молчания, — Вы можете мне доверять, я вам помогаю.
— Вы мне помогаете, потому что вам за это заплатили.
— Хоб, вы ошибаетесь, я не получил за ваше лечение ни копейки, и делаю все это изо дня в день, потому что хочу вас вылечить.
— Как я могу вам доверять, Мартинес, когда вы мне постоянно лжете? – Хоб закатил глаза и сделал попытку засмеяться, но только закашлялся. Из коробки на столе он взял салфетку, утерся и продолжил, — Вы мне и вчера тоже лгали, когда убеждали меня, что я сказал совсем не то, что сказал на самом деле.
— Это не моя ложь, Хоб, — оправдывался Томас, — Это моя ошибка. Я вас неправильно понял.
— Хорошо, а почему тогда вы говорите, что лечите меня бесплатно? Вы будто не знаете, откуда у вас в доме взялись деньги на все эти непонятные… штучки? – Юнг не мог вспомнить, как именно называлось последнее крупное приобретение Мартинеса, — А моя Мо продала телевизор.

Томас снова начал злиться на Юнга. Прогресс, несомненно, радовал, но то, что Хобарт решил идти на контакт именно таким образом, не было особо приятно.

— Милая Мо… — продолжал Юнг, — Она, наверное, сама не рада, что я теперь могу все ей сказать, что я думаю о ее поступке. Я же вижу, как она на меня смотрит с таким детским испугом, когда я возвращаюсь домой, а у нас нет ничего ни на поесть, ни на отдохнуть… На пособие не разживешься ведь, правильно, Томас?
— А ваша Мо, она кто? Это она привела вас на лечение?
— Милая-милая Мо. Я ведь ее знаю еще со школы. Я бы даже стал работать, если бы не это место.
— Вы сейчас, Хоб, говорите о моем кабинете или о том месте, о котором вы не хотите мне рассказать? – Мартинес не то чтобы заинтересовался, но…
— Я даже не знаю, что вам ответить, — сказал Хоб.
— Ответьте то, что считаете нужным.
— В таком случае я считаю нужным ответить, что я совершенно не хочу отвечать за последствия того, что со мной делают все эти города, люди, растения. Я бы сейчас мог работать где-нибудь в офисе на главной улице, с окнами, выходящими на двор, и получать много-много… всего. Я бы мог накопить на свой дом, я бы мог жить счастливо с Мо. Или я бы мог просидеть так овощем, ни слова не говоря и ничего не слушая, пока милая Мо вытирает мне слюни, до тех пор, пока не окочурюсь, и это бы тоже не было плохо.
— Почему вы так говорите, Хоб? Для вас жениться на любимой женщине и умереть – это одно и то же? Или вы хотите умереть больше, чем хотите быть с вашей Мо?
— Я больше всего хочу сейчас пройти все наши с вами тесты.

Разговор на этом Мартинес счел законченным.

Он снова прогнал Хобарта через ряд стандартных тестов, в очередной раз убедившись в том, что пациент находится на пути к формальному выздоровлению. Они снова и снова разглядывали и обсуждали цветные и черно-белые кляксы, потом Мартинес читал Хобу стихи и спрашивал, что тот из них понял. Эксцессов больше не было.

На следующий день Юнг вновь поразил психиатра.

— Мартинес, — сказал он, — я хочу, чтобы мы сейчас с вами поиграли в ролевую игру, только сначала я вам кое-что покажу.
— У вас есть что-то новое и интересное, Хоб? Конечно, показывайте.

Хобарт извлек из заплечного мешка небольшую пачку плотных исчирканных листов.

— Это мои рисунки, — сказал он, — Вы знаете, Мартинес, я начал рисовать. Мне стало это нравиться.
— Вы позволите мне на них взглянуть? – робко спросил Томас.
— Мы с вами будем играть в одну игру, с позволения, — вместо ответа сказал Хоб, — Я буду вам показывать свои картинки, а вы мне будете говорить, что вы на них видите, и в конце получите маленькую награду.
— Это интересно… а я могу узнать, что это будет за награда, Хоб?
— Конечно, Мартинес. Если вам все еще интересно, я вам расскажу о своем тайном месте.

Томас молча кивнул и Юнг начал демонстрировать ему свои работы. На первой же картинке ломаными линиями, по-детски, с пятнами от тушевки была изображена стая диких собак, воющих на солнце, горящее на черном небе. Вытертые неаккуратные белые пятна символизировали не то снег, не то звезды. Но это был скорее все же снег, потому как покрывал не только небо, но и собачьи шкуры и зеленую траву.

— Что вы видите? – спросил Хоб.
— Я вижу… — Томас замялся. Почти такой же несуразной картинкой он сам не далее как вчера изводил несчастного Хоба, — Я вижу стаю собак, я вижу ночь и солнце, снег и лето.
— А почему вы решили, что эти собаки – именно стая?
— Собаки – такие животные, стайные, на картине они все вместе.
— Мартинес, скажите, — чуть резче обратился Хобарт, — Когда вы видите картину, на которой изображено в одном месте очень много людей, вы можете сказать, что все эти люди – из одной семьи?
— Нет, это необязательное условие.
— Тогда почему вы решили, что все эти собаки из одной стаи?

Мартинес не нашелся, что ответить.

На следующей картинке Хоба была черная кошка, она лежала в зеленой траве, неестественно извернувшись, и что-то красное широкой дугой было нарисовано где-то пониже ее головы. Мартинесу весь вид этой дуги говорил о том, что это была кровоточащая рана, но нигде вокруг – ни на шерсти, ни на траве, следов крови нарисовано не было. И Мартинес ответил, что это – улыбка. Про огромный глаз, на границе между склерой и радужкой которого была воткнута бритва, Мартинес вообще ничего сказать не мог. Стоит ли говорить, что рисунки Юнга выглядели довольно неприятно и устрашающе?

— Хоб, вы позволите мне оставить эти рисунки себе на память? – только и спросил врач.
— Конечно, берите. Я нарисую вам и новые, — безразлично ответил Юнг.
— Я заслужил награду? – с некоторой неуверенностью поинтересовался Томас.
— Отчего бы и нет? До этого мои истории мало кого волновали. Некому было, знаете ли, рассказывать. Как вы сами полагаете, Мартинес, что это за место?
— Не могу знать.
— Это очень красивое, необычное место. Это поляна в лесу на севере от города. Я туда уже второй год прихожу каждую неделю, когда мне плохо, — Юнг вздохнул, — Это волшебное место, где я встретил Мо. Но вам ведь не интересно, как это произошло, Мартинес.
— Интересно, Хоб, расскажите.
— Вы мне опять лжете, вас это нисколько не интересует, и если вы не прекратите – я вообще ничего не стану рассказывать, — огрызнулся Хобарт.
— Извините, Хоб, я больше не буду, — Мартинес опустил взгляд.
— На той поляне я встретил Мо. Там очень, красиво, я уже говорил? Если хотите, я вас туда провожу. Хотите? Только честно, – Юнг горел энтузиазмом.
— А… Хоб, а это все, что вы хотели рассказать?
— Да, — теперь уже потупился Юнг, — А что еще говорить? Разве недостаточно того, что это просто красивое и важное для меня место? Если вы изображаете озабоченность моей судьбой, разве оно не должно быть важно и для вас?

Да, Хобарт все чаще и чаще своими вопросами загонял Томаса в тупик. Тот уже жалел, что помог ему сдвинуться с мертвой точки, и на его взгляд, куда гуманнее по отношению ко всем окружающим было бы оставить Юнга безмолвным, наедине с самим только собой. Да и сам Юнг, как выяснилось, не возражал бы против такого исхода.

Мартинес договорился встретиться с Хобом в выходные. Он сообщил, что собирается идти в лес, и супруга подсуетилась. Из дома Мартинес выходил с рюкзаком, полным съестного: любимая подготовила паек и на мужа, и на Хоба.

Томас подъехал за Юнгом к его дому. Дверь открыла Мо. Томас был готов к этому, заранее запасшись, и подарил девушке букет. Он надеялся, что Хобарт не воспримет это как покушение на его «собственность»: в конце концов, это было всего лишь жестом вежливости. Однако же, сказать по правде, Мо была действительно красавицей. Ей на вид было лет восемнадцать или, может быть, девятнадцать, характерная для многих молодых девушек детская угловатость уже исчезла, но что-то такое же детское было в выражении лица. Будь Томас на месте Хоба, он бы тоже готов был на многое ради такой трогательной девушки, но – да, это было всего лишь проявление воспитанности, ведь дома Мартинеса ждала самая красивая женщина на свете.

Хоб отчего-то настойчиво потребовал, чтобы Томас оставил машину у их дома, и чтобы они ехали за город на автобусе. Томас отказать не мог: для пациента это, очевидно, было важно, и он, изображая бурную взволнованность проблемами Юнга, не мог проигнорировать его желания и, возможно, не хотел после всего выслушивать на консультации очередные упреки.

Они высадились на остановке за чертой города, и Хоб повел Мартинеса в лес. Они довольно долго шли по тропинкам, иногда непонятным образом резко сворачивая, а затем вновь выбираясь на протоптанные дорожки. Хоб заводил психиатра все глубже в чащу.

— Я знаю эту дорогу наизусть, — говорил Юнг, — За столько времени, сколько я сюда постоянно прихожу, можно выучить любой путь так, что сможешь проходить его буквально с закрытыми глазами. Вы вот можете с закрытыми глазами дойти от дома до работы? Или до вашего любимого места отдыха?
— Не знаю. Не думаю, что могу, — ответил Мартинес. Он вдруг подумал, что действительно не знает ни одного места ни в городе, ни за его пределами, к которому был бы достаточно сильно привязан, чтобы регулярно там с удовольствием бывать. И тем более – чтобы дойти туда с закрытыми глазами.
— А я могу. Наощупь, по запаху, по зову сердца.
— Это место, — спросил Мартинес, — Это место еще что-нибудь для вас значит, Хоб, кроме встречи с вашей Мо?
— Да, пожалуй, значит, — ответил Юнг.

Уточнять он сейчас, по всей видимости, не хотел. Поэтому еще какое-то время они с Томасом шли молча, все так же странно петляя и иногда даже обходя по несколько раз вокруг одного и того же дерева. Как будто Юнг хотел запутать Мартинеса. Первое время Томас еще пытался запоминать дорогу, но вскоре понял, что дело это глубоко бесполезное, и теперь только надеялся на то, что эта странная игра не зайдет слишком далеко.

На одной из опушек Томас, уже изрядно уставший, окликнул Хоба и предложил сделать привал. По лесу они шли уже не меньше часа по меркам психиатра, и он успел проголодаться. Человеком Мартинес был неспортивным. Хоб вежливо отказался от своего пайка.

— Да, пожалуй, — вдруг заговорил он, продолжая ранее начатую тему, — Это место для меня имеет и еще какое-то значение. Я ведь в какой-то мере из-за него попал к вам.
— Что вы имеете в виду?
— Я однажды снова собрался туда… был какой-то странный день. У меня было плохое настроение, я готов был буквально на любого наброситься. И чтобы Мо не… ну вы понимаете, о чем я. Чтобы Мо не пострадала, я решил прогуляться и пришел на свою поляну, — Хоб тяжко вздохнул, — На нашу поляну. Я это место зову нашей поляной: моей и Мо. Она ведь в тот день подумала, что я потерялся. А потерялась на самом деле она. И мы оттуда вместе ушли…
— Продолжайте, Хоб, — жуя отвечал Томас.
— Вот, в тот день мне было плохо, я пошел на нашу поляну. Я там проспал несколько часов, мне снились ужасные кошмары. Потом, когда я вернулся в город, я понял, что что-то случилось, что-то произошло, что меня навсегда изменило.
— Что вы имеете в виду?
— Я пришел из леса домой… когда я только вошел в город, мне сделалось дурно. Я вообще сперва не понимал, что вокруг меня происходит, и несколько дней потом пробыл в ступоре. А потом Мо отвела меня к вам. Она самое дорогое в доме продала, чтобы меня вылечить.

Он почти плакал.

— А я, — продолжал он, — я такой тварью себя чувствую, потому что не надо мне было этого лечения. Но раз Мо хотела…
— Пойдемте дальше, Хоб, — Мартинес посчитал нужным сейчас прервать погружение Юнга в воспоминания, чтобы он не впал в транс.

Еще через некоторое время они вышли наконец к поляне Хоба. За время дороги погода изменилась, и если с утра были облака, то сейчас над лесом светило солнце. Поляна была довольно небольшая, это была скорее опушка, с чистой травой, но без цветов, без какой-либо другой растительности, кроме небольшого молодого деревца.

Мартинес почему-то не хотел заходить на поляну. Ноги его не слушались. Хоб стукнул его под колени, и Томас невольно вывалился из чащи и лег на холодную траву, и в тот момент, когда он снова поднялся на ноги, с его глаз словно спала пелена.

Хоб снова что-то говорил. Возможно, что-то такое, что было очень для него важно. Томас по более ранним беседам мог лишь предположить, что сейчас Юнг отчитывает его за неуважение или недостаточный интерес к его проблемам, или же за то, что Мартинес вообще взялся его лечить, отобрав при этом деньги у Мо… но Мартинес слышал только разъяренный собачий лай.

— Вы меня вообще слушаете, Мартинес? – спросил Хоб. Ответом было напряженное молчание. – Ну, я так и знал, что вам все мои проблемы на самом деле безразличны. Вы, Мартинес, лжец, как я и говорил. А я привел лжеца в свое священное место…

Шерсть на загривке Хобарта поднялась дыбом.

Одним прыжком огромный серый пес сбил Мартинеса с ног. Навалившись всем весом, Хоб передними лапами прижимал спину психиатра к земле, тот был смертельно напуган. Хоб еще что-то остервенело пролаял и принялся яростно кусать Томаса за руки и плечи. Делал он это с такой жестокостью, словно каждый укус на теле Томаса символизировал любую, даже самую мелкую обиду в жизни Хоба. И их были сотни.

Гуманнее было бы разорвать Мартинесу горло сразу. Он все равно не сможет теперь выбраться из леса.

Гуманнее было бы оставить Хоба таким, каким он был. И ничего бы не случилось. Ведь Хоб теперь не может вернуться в город один.

И для всех было бы лучше уехать теперь из города.

Бедная, бедная Мо…