В субботу утром

Из окон Большой Физической аудитории было видно, как по грязному снегу в темноте  уныло ползли троллейбусы.

Университет жил своей размеренной жизнью, которая не прерывалась даже в восемь утра в субботу: за кафедрой профессор К. читал лекцию по матанализу. Шесть добросовестных девочек, в число которых входила и я, записывали ее слово в слово, мальчишки, расположившиеся на задних партах, перешептывались, играли в морской бой. Время от времени с задних парт доносились вспышки сдерживаемого хохота, при звуке которого мне хотелось съежиться. В такие моменты меня обычно охватывало острое чувство неловкости,  будто  это я сама мешала лектору.

 Но Валерий Георгиевич, казалось, не замечал мальчишеских выходок.
- Если функция f(x)- непрерывна на отрезке [a,b],- вещал он монотонно, поднося руку с кусочком мела к доске, и его сутулые плечи под старым вылинявшим пиджаком, на котором кое- где были видны следы перхоти, поднимались вверх, от чего вся его нескладная фигура становилась еще более нелепой.

Валерий Георгиевич проводил в нашей группе практические занятия по матанализу и одновременно являлся куратором, "классной дамой", как мы называли его между собой. Когда на первом занятии Валерий Георгиевич спросил, у кого из нас есть дети, мы, вчерашние десятиклассники, разразились гомерическим хохотом. У самого профессора было двое детей, мальчик шести лет и девочка - четырех. Мы видели их неоднократно, на зачете, профессор приводил их с собой. Дети носились по аудитории, скидывали со столов бумажки с нашими записями. Их отец был настолько же лоялен с ними, насколько безжалостен к нам: зимний зачет мы начинали сдавать в начале декабря, и только к концу месяца получить его удавалось некоторым счастливчикам.

Нам предлагались примеры по каждой из тем, изученных в течение семестра.  Валерий Георгиевич не допускал к экзамену студента, не отчитавшегося хотя бы по одной из них.

- Как ваши успехи?- неизменно спрашивал он, глядя на нас сверху вниз сквозь грязные стекла "плюсовых" очков, при этом он наклонял голову набок и смешно оттопыривал нижнюю губу.

Если студент допускал  ошибку в примере или не справлялся с ним, его удаляли из аудитории до следующего раза. Тот, кто решал задачу правильно, получал билетик со следующей.

Однажды мы получили задание для домашней контрольной по векторному анализу, а когда принесли тетради на занятие, профессор не стал собирать их, как делал обычно, а приказал нам написать на обложке под диктовку: "Эту тетрадь надо хранить до четвертого курса, а потом сдать ее на кафедру математической физики". Моя наследственная склонность к сарказму, конечно же, не могла упустить очередного повода для шутки, и на обложке своей тетради я нацарапала: "Сей манускрипт надлежит хранить до четвертого курса, после чего его следует сдать на кафедру матфизики для благодарных потомков".

На перемене парни хохотали во весь голос, крутя мою тетрадь в руках, и бедный профессор не мог понять, каким образом решенные задачи по векторному анализу могли вызвать у моих сокурсников дурацкий хохот до колик.


Ну, конечно, идея дать мне фундаментальное образование принадлежала отцу.
- Девочка-физик?- мама удивленно поджимала губы, но с отцом не спорила. Она работала в магазине машинистом по стирке спецодежды, и в том, что я теперь имела возможность учиться на дневном отделении, была ее заслуга. Мама стирала грязные халаты по ночам, чужие засаленные халаты продавцов рыбного и мясного отделов. Она крахмалила их и отглаживала до хруста, проводя на ногах ночи за гладильной доской.
 
Конечно, мне было стыдно учиться плохо, хотя я предпочла бы заниматься музыкой или английским языком, например. Но отец категорически настаивал на том, что профессия инженера- это кусок хлеба на все времена, и был, конечно, прав.
 
Отец был хорошим производственником и толковым специалистом, увы, я унаследовала от него только усидчивость и привычку упрямо доводить дело до конца.
 
- Пап, опять задачка не получается,- грустно говорила я.
Отец брал энциклопедию, листал мой учебник, ворча, что уже давно забыл пройденный материал, а потом, перебивая друг друга на каждом слове, мы вместе незаметно приходили к решению. Вот так, вдвоем, мы и подготовились к вступительным экзаменам, которые, как ни странно, я сдала прекрасно.

Иногда, хитро заглядывая в глаза отцу, я допытывалась, а как же учился он сам.
- Я не буду отвечать на этот вопрос из педагогических соображений, - отрезАл отец, - но диплом я получил,- добавлял он, немного подумав.
 
Он часто рассказывал мне одну и ту же историю о каком- то своем знакомом, который в школьные годы плохо решал задачи. Но затем мальчик стал решать их дополнительно, одну за другой, все больше и больше, и через некоторое время стал таким специалистом в этих задачах, что, в конце концов, вырос до должности главного инженера одного из заводов, и  вот теперь считался признанным специалистом своего дела.

Предполагаю, что историю о Главном Инженере папа просто выдумал, тем не менее, она прочно поселилась в моей памяти, и привычка въедливо разбираться в каждом вопросе, сидеть над книгами ночами напролет сослужила мне хорошую службу.

Первую сессию  я сдала удачно. Я была медлительной, туповатой и добросовестной. Преподаватели, как ни странно,  любили меня, вероятно, потому, что я вовремя говорила "спасибо" и "пожалуйста", была вежливой и скромной, не задавала лишних вопросов и старательно выполняла домашние задания.

Уже на первом курсе я поняла, что если садиться на первую парту, подробно записывать лекции и ловить каждое слово преподавателя, то рано или поздно какое- нибудь из них осядет в голове, к нему приклеится следующее, а- потом еще и еще, таким образом, можно было освоить практически любой предмет. Как ни странно, я оказалась права. Другие девчонки тоже стремились занять места поближе, и обычно шестеро из нас располагались  в первом ряду.  Мы обменивались лекциями,  выручали друг друга на экзаменах.

Моя учеба на первом курсе совпала с голодными временами постперестроечной эпохи. Я прятала под партой ноги в зашитых колготках и стеснялась выходить к доске, потому что мамины костюмы, сшитые еще в эпоху ее молодости, которые я носила (своей одежды у меня не было), были заштопаны на локтях.

На переменках, стоя в сторонке, я жевала свой неизменный бутерброд- кусочек хлеба с двумя дешевыми сосисками- и с завистью взирала на девчоночьи туалеты.
   
Пределом моего воображения был двухцветный китайский пуховик, только что вошедший в моду. Чертов пуховик снился мне даже ночью, розово- фиолетовый, пахнущий морозом и вещевым рынком, с длинными завязками, которые можно было подергать в задумчивости.

По будним дням  и субботам я вставала в шесть, чтобы в семь утра на троллейбусной остановке начать штурмовать задние двери троллейбуса. Увы, не всегда данное мероприятие оказывалось успешным: частенько мимо моего лица проходили два- три полных троллейбуса, что злило меня до зубовного скрежета. Я страшно не любила опаздывать, но даже если мне удавалось втиснуться в очередной троллейбусный тихоход, не было никакой гарантии, что я прибуду на занятия вовремя. Частенько переполненный троллейбус выходил из строя прямо на мосту, тогда приходилось покидать насиженное местечко, где можно было подремать, и несколько километров топать пешком до самого университета, поднимаясь в гору, задыхаясь от усталости.

Строго говоря, опаздывала я редко. Чаще всего я заходила в аудиторию вовремя, и в течение нескольких минуток мы с подружками успевали посмаковать новости о новом мексиканском сериале.

Валерий Георгиевич в потертом коричневом костюме стоял у доски, время от времени поворачиваясь к нам лицом, а затем мел снова стучал о доску, и несколько десятков шариковых ручек старательно бежали слева направо, стараясь записать материал как можно подробно. Изредка он доставал из внутреннего кармана пиджака мелко нарезанные кусочки перфокарт, на которых у него были записаны заранее заготовленные примеры. 

Было слышно, как под потолком раздавался треск вышедшей из строя лампы дневного освещения. Казалось, еще чуть-чуть- и плафон разлетится осколками стекла на наши головы. 

- Доказательство,- негромко произнес лектор и остановился на минутку, чтобы перевести дух.
Он повернулся к доске вполоборота и поднял руку с мелом, как неожиданно раздался громкий стук в дверь. Я машинально взглянула на часы: до конца лекции оставалось чуть более двадцати минут.

Профессор замолчал и прислушался.
Стук в дверь повторился еще и еще раз, дверь с грохотом распахнулась, и в дверном проеме замаячила мальчишеская голова в вязаной шапочке, а потом показалась невысокая плотная фигура нашего однокурсника Пашки Богданова. Без тени смущения он просочился в дверь, закрыл ее с грохотом и радостно произнес:
- Здравствуйте, Валерий Георгиевич!
Профессор молча кивнул и сделал еле заметный жест рукой, означающий, что Пашка может пройти и тихонько занять свое место, раз уж опоздал. Но Пашка не смотрел на него.
- Здравствуйте!- громко сказал он нам, вытянувшись у двери во весь рост. Кое- кто захихикал на задней парте. 

   Пашка выглядел так, будто только что сошел с рекламной картинки жевательной резинки. Мы только начали привыкать к подобной рекламе, которая теперь прерывала телевещание каждые пятнадцать минут. В рекламе снимались такие же улыбчивые белозубые мужчины, радующиеся абсолютно всему каждую минуту, только они, в основном, были одеты в шорты и белоснежные майки. Пашка предстал перед нами в расстегнутой дубленке горчичного цвета, из- под которой был виден полосатый свитер. Вся его одежда была явно дорогой и новой, он не переставал улыбаться, и весь его цветущий вид говорил о том, что все должны были радоваться одному только его появлению.

Пашка принадлежал к когорте громкоголосых студентов из глубинки, которые не стеснялись вводить окружающих в курс всех своих многочисленных трудностей. Признаюсь, меня часто раздражало, когда они требовали перенести занятия на другое время, потому что в сентябре должны  были убирать урожай, в апреле- готовиться к Пасхе и Первомаю одновременно. Они рано обзаводились семьями, и скоро весь курс оказывался втянутым в решение их жилищного вопроса и насущных проблем с детьми.
 
В их поведении мне чудилось яростное желание оттеснить подальше нас, городских жителей, послушных детей своих родителей и выпускников спецшкол. Мне претила их природная естественность, выставляющая напоказ качества, которые, по- моему мнению, люди должны были скрывать от других.

Но если бы я глубже заглянула себе в душу, то непременно поняла, что детский эгоизм и вся моя инфантильная сущность всего- навсего не может смириться с наличием в других такого важного и необходимого для жизни качества, как самостоятельность. В свои семнадцать я плохо представляла себе, где платят за квартиру и сколько стоит килограмм масла или десяток яиц, и была недалека от мысли, что колбаса растет на деревьях, а к столу приходит сама.      

- Представляете, Валерий Георгиевич, - продолжал Пашка невозмутимо,-  троллейбусы остановились...
- Да - да-да, - проговорил профессор недовольно и еще раз показал рукой на пашкино место в аудитории.
- … пришлось добираться пешком!
- Да- да, мы поняли,- еще раз повторил профессор, обиженно оттопырил нижнюю губу и передернул плечом,- садитесь на свое место.
- А  снегу во-о-о-от столько нападало!- Пашка провел рукой по горлу, показывая уровень выпавших осадков.
- Угу, - согласился лектор и покивал  головой. Этот его жест был очень похож на жест нахохлившейся разочарованной птицы, которая увидела на весенней земле зернышко и поспешила склевать свою добычу, но, подойдя к ней поближе, обнаружила, что на земле было вовсе не семечко, а маленький твердый камешек.
- … и троллейбусы  выстроились до самого Петровского сквера.
- Проходите, садитесь, пожалуйста,- в отчаянии выдохнул профессор, отдернул рукав пиджака и взглянул на часы.
- Простите меня, Валерий Георгиевич!- прогундосил Пашка.
- Да- да-да. Конечно - конечно. Садитесь - садитесь, - повторял профессор как заведенный. Его глаза казались огромными за мутными стеклами очков, и в них появилось тоскливое и затравленное выражение.            
- Уф, жарко! - с удовольствием произнес Пашка. Он рывком стянул дубленку, (мы, девчонки на первой парте, отпрянули от неожиданности) громко протопал к своему месту, останавливаясь около каждого своего друга, а таких в аудитории было большинство, и приветствовал их крепким рукопожатием. Наконец, парень добрался до своего места на задней парте, с грохотом водрузил  сумку на сиденье и долго возился, доставая  ручку и тетрадь.

На улице стало совсем светло. К остановке подъезжали троллейбусы один за другим, похоже, движение на маршруте восстановилось. Партии студентов, занятия у которых начинались в половине десятого, спешили к стеклянным дверям университета, и с нашего четвертого этажа университетская площадь просматривалась как на ладони.

Профессор достал их кармана новую карточку, пожевал губу и приготовился объяснять новый пример. Однако продолжить лекцию ему уже не пришлось:  оглушительный звук звонка прервал его. Профессор огорченно вздохнул, убрал карточку во внутренний карман пиджака, снял очки и двинулся к двери, опустив голову.

С задней парты вскочил Пашка и с криком: "Валерий Георгиевич, у меня вопрос!"- выскочил из аудитории и скачками понесся за профессором по лестнице.

С первых парт стали подниматься девчонки, выпрямляя спины и потягиваясь. Мальчишки на задних партах достали карты, аудитория наполнилась гулом голосов, и потекли минутки короткой переменки, продолжавшейся всего десять минут.