Возвращение

Я бы ни за что не ушла из этой комнаты по собственной воле, но вечером должен был прийти отец и забрать меня домой.

   Мне нравилось подолгу сидеть здесь одной, рассматривая высокий потолок с лепниной, люстру изысканной формы с пятью хрустальными фонариками, зеленые бархатные занавеси, тяжелыми волнами спускающиеся до самого пола. В углу стоял старинный сервант из красного дерева, в котором, тесно прислонясь друг к дружке, мостились чашки и заварные чайники из трех разных сервизов.

   Эти приборы были предназначены для гостей,  а для меня была приготовлена простая высокая кружка с  изображением волка и зайца из известного мультфильма. Пока я пила чай и ела булку с вареньем, бабушка обычно рассказывала сказку или увлекательную историю о животных или птицах.

У нее была поразительная способность делать одновременно множество дел: кормить меня завтраком или обедом, помешивать суп в кастрюле на плите, чистить картошку, слушать радио или  читать газету, рассказывать сказки и потешные стишки на русском или немецком языке.  Бабушка была ровесницей революции, в тридцать седьмом родила моего отца и всю жизнь служила социалистическим идеалам, верность которым  прививала и мне. Но сейчас ее образ домашней хозяйки в заштопанном фартучке и цветастом платке не мог обмануть меня: в ее голубых глазах, подвижном лице, отточенной речи была видна не просто высокая культура университетского преподавателя. В этом облике проглядывали потомственная интеллигентность и  настоящий аристократизм.

Я с восторгом внимала ее рассказам и рано пристрастилась к чтению. Если бы мне предложили выбирать между едой или книгой, я, не задумываясь, выбрала бы книгу.

К сожалению, такого выбора мне никто не предлагал, и я довольствовалась тем, что после обеда, когда бабушка ложилась отдохнуть, забиралась с ногами на диван, держа  книгу в одной руке и   тарелку с ягодами из компота в другой.
 
Когда наступали сумерки, и буквы становились едва различимыми, я погружалась в мечты и пару часов сидела неподвижно, наблюдая, как картинку за окном заволакивало синим, и темнота незаметно проливалась в комнату.  Предметы  интерьера можно было узнать теперь только по их очертаниям, и видны были только грязные сугробы за оконными стеклами  и смазанные фигурки прохожих. Я ежилась от пронизывающего ветра, проникающего в балконные щели,  закрывала глаза, и моя единственная подруга Печаль  обнимала меня за плечи  своими ласковыми бархатными лапками.

Не знаю, откуда в возрасте семи лет я знала, что такое настоящая тоска, но иногда она просыпалась внутри меня.  Тогда мне казалось, что  голубоватый слой снега  за окном, огромная темная комната с громоздкими силуэтами шкафов и любимая книга, лежавшая на коленях  - вдруг исчезнут, и я окажусь в полном одиночестве. Чувство острого страха подползало к горлу, как огромный паук, и я давилась сдерживаемым криком.
   
Сегодня почитать мне не удалось.  Сразу после обеда  меня отправили собирать вещи.
 
Ровно в шесть раздался звонок, и вошел отец. Я в последний раз окинула взглядом комнату, чтобы проверить, все ли вещи были собраны.
 
Папа  разделся, поцеловал бабушку и потрепал меня по голове. Я бросилась подать ему домашние тапочки - это была моя обязанность. Огромный живот и одышка мешали отцу наклониться самому.

- Как ты вела себя, дочка? – осведомился он хорошо поставленным голосом. Как будто я могла вести себя плохо.
- Очень хорошо, - торопливо проговорила бабушка.
- Молодец, - одобрил отец, -  а все ли ты съела в обед?
Конечно, я уже давно усвоила, что на тарелке нельзя оставлять ни крошки. В нашей семье это считалось кощунством:
- Да, я все съела, пап.
- Правильно, нельзя выбрасывать еду. Ты же знаешь, что в Африке до сих пор голодают детки.
- Коль, а, может,  ты поужинаешь? - предложила бабушка. - Я быстро разогрею.
- Поем, мам, - согласился отец, - и, если тебе не трудно, зашей мне карман.
- Господи, ну, неужели дома тебе некому карман зашить?! - воскликнула бабушка.
- Мама, сколько раз я просил не заострять внимание на этом вопросе! – бросил отец раздраженно.
   
Этот вопрос и этот ответ я слышала каждый раз, как только бабушка и отец собирались вместе, и каждый раз мне хотелось зажмуриться, закричать, спрятаться подальше.
 
Мы вышли на улицу в восьмом часу. Отец одной рукой нес мою сумку, другой держал меня за руку. Пуговицы на его пальто были  расстегнуты до пояса при любой погоде, он шумно дышал, и я семенила рядом изо всех сил, стараясь подстроиться под его тяжелый шаг.
 
Возвращаться домой я никогда не хотела, а сегодня особенно. Перед отъездом я решила проколоть уши своей любимой кукле.  Толстая иголка легко вошла в резину, но когда я попыталась вставить туда мамины золотые серьги, дужка одной из них отломилась.  Не сказав о своем преступлении маме, я просто положила  сломанные сережки среди других украшений. Понимая, что рано или поздно поломка обнаружится, я всеми силами оттягивала момент разоблачения. Я боялась, что мама опять накричит на отца или ударит меня.
 
Как бы мне хотелось, чтобы моя любимая кукла стала хоть чуть- чуть похожа на мою подружку Оксанку. Я была влюблена в эту изящную девочку и на уроках украдкой любовалась ее изящной шейкой, тоненькой черной косой, струящейся по стройной худенькой спинке, и величественной осанкой, которая явно принадлежала будущей красавице. Оксанке прокололи уши первой из нашего класса, и я с вожделением смотрела на крохотные золотые сережки, вдетые в ее розовые ушки.

 Оксанка всегда была в центре нашего девчачьего кружка во дворе, решала, какую игру мы выберем, мирила нас, если мы ссорились. Меня она замечала редко, и я  часто соглашалась на самые не престижные и смешные роли, только чтобы быть поближе к ней. В последний раз я согласилась быть вешалкой, когда девчонки играли в дочки- матери. Все остальные роли оказались распределены, и в компанию меня не взяли, и тогда я  сама решила стать предметом домашнего интерьера, чтобы только оказаться рядом с подругой. Я стояла, вытянув руки в стороны, под палящим солнцем в течение двух часов, пока подруги хохотали, переговаривались, укачивали своих "деток", лечили и кормили их.
 
Чтобы она заметила меня, я бы отдала и все свои "пятерки" по школьным предметам, и знания английских песенок, и грамоты из музыкальной школы. В музыкальной школе я училась одна из всего класса, а два раза в неделю родители водили меня к старенькому учителю английского языка Борису Ефимовичу из соседнего двора. Учительница ставила меня в пример другим девчонкам, и мне, единственной из класса, разрешалось носить часы на руке, как самому занятому человеку.

Увы, все это не помогло мне завоевать признание моей любимицы. Я была слишком медлительной, часто болела, и, конечно, девочкам было скучно со мной. Тогда я уходила в другой конец двора, вынимала из кармана цветные мелки и выписывала буквы на обратной стороне дворовой эстрады.

Я продолжала свою излюбленную игру дома, где меня ждал кусок черного пластика, набор красных ручек и самый настоящий классный журнал, который я нашла на школьном дворе во время сбора макулатуры.   
 
Многочисленные наборы кукольной посуды и игрушечные медицинские инструменты, которые мама покупала мне, надеясь видеть меня врачом, оставляли меня совершенно равнодушной. Они и сейчас пылятся на верхней полке кладовой в опустевшей родительской квартире.
 
У меня была еще одна любимая игрушка- набор шахмат, оригинальные резные фигурки, выполненные в форме людей в красной и желтой одежде. Увы, в шахматы играть я так и не стала, хотя отец много часов посвятил моему обучению. Я различала все тридцать две фигурки по лицам и заносила их имена в классный журнал. За "непослушание" я наказывала своих учеников, как родители наказывали меня, и одну из них, желтую матрешку, ударила так сильно, что она упала со стола, и краска откололась от нее в двух местах. 

Простите меня, бедные фигуры! Вас с заботой и уважением выбирали коллеги в подарок моему отцу, выгравировав на крышке: “Товарищу Григорьеву от сотрудников восьмого цеха”, и, наверное, вы рассчитывали заниматься своими прямыми обязанностями под присмотром какого-нибудь зрелого интеллектуала или умного мальчика. Конечно, ни вам, ни моему папе и голову бы ни пришло, что несчастная  запуганная девчонка будет с вашей помощью скрашивать свое глубокое одиночество, уродуя вас специально. Вы преданно служили, а потом лежали без дела больше двадцати лет на верхней полке в кладовой. Вашего хозяина давно уже нет в живых, а его дочь, перебирая однажды вещи и наткнувшись на вас, не нашла в себе сил открыть шахматную доску и проверить, все ли вы на месте.  Ведь снова встретиться с вами означало бы на время вернуться в детство, а это так больно и тяжело!

…Чем ближе мы подходили к двери, тем сильнее колотилось у меня сердце - и не напрасно. Как только отец открыл ее ключом, в коридор выскочила мама и, не поздоровавшись с отцом, крикнула:
-  Зачем ты трогала мои серьги, дрянь?
Тяжелая рука  матери обрушилась на мое лицо, ее взгляд был полон гнева и отвращения. Щека тут же запылала, губы  задрожали, спина стала мокрой от пота.
- Галина, прекрати!- попытался вступиться за меня отец, но мать набросилась и на него, крикнув издевательски:
- Что, накормили остатками с барского стола?! Шура, полюбуйся!

Шура! О, Господи, мы, действительно, были не одни: на кухне, пристроив толстый зад, обтянутый джинсовой юбкой, на старенькой табуретке, восседала мамина сестра тетя Шура, рядом присоседилась ее дочь,  моя двоюродная сестра Надя,  с молчаливым удовлетворением наблюдая за моим позором. Вытравленные перекисью водорода волосы тети Шуры были коротко подстрижены, в ушах болтались тяжелые золотые серьги.

Больше всего на свете мне захотелось убежать, но пришлось войти на кухню и поздороваться. Мама вошла вместе со мной и прямиком направилась к раковине.   
- Здрассти!-   укоризненно процедила тетя Шура и тут же перешла в наступление,- что же это ты мать совсем не жалеешь?
- Не жалеет, Шура,-  печально подтвердила мама, стоя ко мне спиной и ожесточенно оттирая раковину.
- И пианину тебе купили, и за англицкий сколько плотят. А ты небось и не помогаешь матери-то.
- Ой, и не говори! Ты только посмотри, что у нее в комнате делается!

Мама была права.  Мне было бы легче выучить наизусть весь учебник по английскому языку, чем навести порядок на своей полке в шкафу.   Уголки тетрадок у меня вечно заворачивались кверху, “кучерявились”, как говорила мама, хотя  я изо всех сил старалась быть опрятной. Я ожесточенно грызла авторучки, превращая в лохмотья их кончики,  и неоднократно была за это бита. Папа смазывал ручки горьким перцем, но это не помогало.
 
Острое коричневое чувство вины больно вонзилось в сердце.  Мне стало безумно жалко маму.   
- А моя Надя и приберет к моему приходу, и помоет, - хвастала тетя Шура. - Как в нашей деревне говорили, девочке семь лет - маме в доме дела нет! - заключила она противным голосом.
- Правда, Надюша ?- мама подошла к сестре, обняла ее и поцеловала. - Одна ты у меня надежда. Вот стану старенькой, хоть ты будешь за мной ухаживать, хоть ты?
Я украдкой сравнила свое неуклюжее тело- бочонок и короткие волосы- колечки со стройной фигуркой своей двоюродной сестры, упакованной в джинсовый сарафан, ее длинными шелковистыми волосами до талии и с горечью подумала, что на месте своей мамы  тоже выбрала бы Надьку. 
- А ты, Галя, собирайся и переезжай к нам, раз у тебя такая дочь,- заключила тетка.
С трудом подняв зад со стула, она по узкому коридору переместила объемный организм в прихожую. Я оставалась стоять на кухне, но краем глаза видела, как тетя Шура о чем- то говорила с отцом.  Он полез в карман пиджака за бумажником, и две хрустящие красненькие купюры перекочевали в несвежий лифчик алчной родственницы.

Отец позвал меня из коридора:   
- Иди в комнату и жди меня.
Я подчинилась. 

В комнате я увидела открытую дверь своего шкафчика и горку своих вещей, валяющихся  на полу в беспорядке. Мне стало понятно, что мама выбросила мои вещи, потому что они были плохо сложены в шкафу. Я подняла майку с пола, но слезы душили меня, а руки тряслись.
 
Вошел отец. На нем были  теперь только семейные синие трусы -  домашняя форма одежды. Он разложил диван и лег на живот,  положив подушку под локти, как будто собирался читать книгу. Отец делал вид, что не замечает меня, а я первой заговорить не решалась. Наконец, послышался его сдержанный голос:
- Иди сюда.
Я приблизилась.
- Будь добра, объясни, как ты можешь прокомментировать свой поступок?! - папа смотрел на меня поверх очков и тяжело дышал. Было видно, что каждое слово дается ему с трудом.  Сердце у меня сжалось. Сейчас он скажет, что дорога от маленькой лжи ведет к большому преступлению.  Или назовет меня эгоисткой. Я не совсем понимала, что означало это слово, но было оно очень противным.  Отец словно прочитал мои мысли:
- Нельзя быть эгоисткой, думающей только о себе. Ведь мать старается, надрывается день и ночь, и мы вкладываем  в тебя все…

Украдкой я оглядела обшарпанные стены нашей комнатушки. В ней жили вечные  нехватка вещей и денег, скандалы и неудовольствие. Мама уставала и убивала себя изнурительным трудом, это я хорошо понимала. Но, несмотря на все ее старания,  на стареньких сервантах в комнате лежал толстый слой пыли, отец вечно ворчал: "Некому карман зашить", и даже перед праздниками никогда не пахло поджаристой курочкой или пирогом с капустой.

Единственным предметом роскоши в нашем убогом жилище было пианино: коричневое, блестящее, на тоненьких изогнутых ножках, с изящным рисунком на крышке. Чтобы купить мне инструмент, мама много месяцев работала на двух ставках, но денег все равно не хватило, и ей пришлось занимать их у отца. С ворчанием он снял с книжки недостающую сумму, и еще в течение нескольких лет мама восстанавливала сумму на его счете, отказывая себе даже в дешевых платьях и колготках. Это было напрасной жертвой: собранные деньги, которыми гордился отец, пропали в эпоху перестройки.

  Новый дорогой инструмент не умещался в нашей комнатушке, поэтому сервант пришлось поставить поперек комнаты, и он разделил ее на две части, встречая входящих в нее шершавой фанерной спиной.
 
Я упорно сражалась со своим первым упражнением.  “Пе- тя, бу- лоч-ник”- пела я громко, одновременно молотя по новеньким клавишам негнущимися пальцами, и крупные слезы катились по моим щекам. Особенно плохо у меня получалось играть правой рукой: я оказалась безнадежной левшой. Эту проблему мама решила быстро и радикально: мою левую руку привязывали к стулу до тех пор, пока я не научилась пользоваться правой.

Мама одержала очередную победу над моей независимостью, но природу обмануть так и не смогла: мой почерк навсегда остался скверным, а к прописям я испытывала настоящее отвращение.

После ежедневных двухчасовых занятий музыкой я осваивала английский алфавит одновременно с русским. Старенький пенсионер, бывший школьный учитель английского Борис Ефимович, седой и пузатый, имел потрясающее внешнее сходство с моим отцом. Они казались ровесниками, хотя Борис был старше, как минимум, лет на тридцать. Он смешно высовывал мясистый язык и выдыхал: "This is a pencil".

- Иди- иди, неси деньги, они Борису на новый ковер пригодятся,- ехидно произносил отец, когда мама в конце месяца отсчитывала деньги, чтобы оплатить услуги репетитора. Однако папа ревностно следил за моими успехами в английском и каждый вечер экзаменовал меня, проверяя мое произношение.

Я усердно корпела над английскими упражнениями не потому, что мама вбивала в меня добросовестность ремнем. Мне было неловко огорчать старого учителя. Когда я  уходила домой,  жена Бориса Ефимовича Рива Михайловна давала мне с собой яблоко и сладкое печенье. Не знаю, делала ли она это по доброте душевной или это было вложением в семейный бизнес, но и сейчас, стоит мне услышать английскую речь, я чувствую восхитительную сладость овсяного печенья, которое в детстве  делила на маленькие кусочки, чтобы растянуть удовольствие  до самого дома.   

Я брела домой с урока английского с холщовой сумкой на плече, с яблоком в руке, завистливо глядя на девчонок, которые играли в "классики" и не замечали меня,  погруженную в свое привычное одиночество, из которого, казалось, не было выхода. 

…-  Сегодня ты наказана, и книгу на ночь я читать тебе не буду! Я понятно выражаюсь?
Все было предельно понятно. Я опустила голову и была готова идти убирать вещи, а потом-  укладываться спать в своем углу.
- А теперь, будь добра, принеси таблетки из правого кармана моего пиджака,- тихо проговорил отец. Я заметила, что лицо его стало зелено – желтым, и на лбу выступила испарина.

В коридоре было темно. Пиджак, приготовленный к утру следующего рабочего дня, висел на плечиках. В кармане, где лежали инструменты, знакомые мне с рождения: шурупы, гвоздики, шило, - я нащупала хорошо знакомый длинный пузырек цилиндрической формы. Большая - почти  в половину моей  ладони-  валидолина выкатилась на руку – и все обиды разом выскочили у меня из головы.