Первый урожай

Мы жили в пятиэтажке на окраине города. Нам достался однокомнатный кусочек социалистической собственности, такой крохотный, что папин рыбацкий ящик служил одновременно стульчиком в прихожей, а сервант стоял не вдоль стены, а поперек, разделяя единственную комнатку на две части. Линолеум, в некоторых местах отставший от пола, был отвратительно малиновым, стены на кухне – выкрашенными  в синий цвет, что в сочетании с разбитым и наскоро заклеенным липкой лентой окном придавал кухне  неряшливый и мрачный вид. В комнате висел ярко-красный ковер, поверх него - карта мира. Честно признаться, географию я всегда знала плохо. Помню только, что Италия похожа на женский сапожок. Но мой папа прекрасно разбирался в карте и охотно отвечал на любой мой вопрос.

Папа был высоким, полным и достаточно пожилым. Массивные очки в роговой оправе придавали ему сходство с начальником, но округлый подбородок указывал на  мягкого и несколько безвольного человека. 

- Запомни дочка, - строго говорил он, когда вся семья собиралась за столом, - на Западе капиталисты эксплуатируют рабочих!

Отец со стуком опускал ложку на стол и победоносно оглядывался.
Такие разговоры отнюдь не казались мне странными тогда, в начале восьмидесятых.   Папа был  примерным семьянином и образцом высокой культуры. Он аккуратно отдавал зарплату моей матери, а премию вносил на сберегательный счет. Его преданность партии и воинствующий атеизм были разбавлены широтой души и безудержным оптимизмом. Он многословно интересовался здоровьем соседей, но никогда не помогал в домашних делах моей матери, заботился о голодающих детях из стран третьего мира в то время, как наша семья ютилась в маленькой убогой квартирке. Мама просила его пойти к начальству завода, где он считался уважаемым человеком, и попросить новую большую квартиру. Она умоляла, кричала, плакала, но отец категорически отказывался попросить что-нибудь не для знакомых, не для соседей, а для своей семьи.

Моя мама могла бы быть очень красивой женщиной, если бы ситцевый платок не скрывал ее вьющихся волос, если бы ее щеки не были свекольного цвета - от высокого давления, а кожа на руках - потрескавшейся от бесконечных стирок. Я не знаю, когда  она вставала и ложилась, и ложилась ли вообще.  Она беспрерывно что-то отмывала, крахмалила, стирала, гладила.  Сильные  мускулистые ноги носили ее с одной работы на другую, а затем - к плите и холодильнику, стиральной машине и гладильной доске. 

Мама вспоминается мне как женщина решительная, энергичная и очень проницательная.  Она одинаково быстро нашла бы общий язык и с дворником, и с министром. Уверена, что она и сама стала бы прекрасным министром, если бы смогла вовремя получить образование, и имела бы здоровье покрепче. 

- Господи, как же мне надоели твои рассуждения, - раздраженно говорила она отцу, да с твоим умом уже давно… Ну, посмотри на Васю, Машкиного мужа…
- На этого алкоголика? - отец обиженно поднимал глаза от тарелки.
- Да, он иногда выпивает, -  с вызовом продолжала мама,- но ведь этого никто не видит! Но зато в выходной он сажает Машку и тещу в машину - и везет на дачу, а я вся от зависти исхожу. Как я мечтаю иметь участок!
- Так ведь на даче работать надо! - ехидно замечал отец.
- Ты что, издеваешься? Издеваешься, да? - кричала мать, и ее лицо вмиг покрывалось красными пятнами. – А я что всю жизнь, по-твоему, делаю?
 - Я  вижу, здесь меня никто не уважает! – заводился отец.  Он кидал ложку  в вылизанную дочиста тарелку вместе с машинальным “Спасибо” - и скрывался в комнате.
Мать бросалась за ним с полотенцем на плече и продолжала кричать, стоя на пороге комнаты:
- Да ты посмотри, как мы живем! Ни машины, ни дачи, и клетушка одна.
-  Конечно, тебе еще одна комната нужна, тряпки- то и так складывать некуда!
 - Это ты все завалил своими удочками! У тебя дочь растет, а ты палец о палец для нее ударить не хочешь! Я просила тебя узнать, как перевести ее в школу с английским уклоном - и что?
- В английскую школу?! – глухо оборонялся из комнаты отец,- Галина, я тебе тысячу раз говорил, я категорически против! Ка-те-го-ри-чес-ки!!! Да я столько не зарабатываю, чтобы английскую школу оплачивать.  Там она только посмотрит на своих одноклассников - и тут же станет джинсы модные просить, магнитофоны заграничные требовать! Разве мы угонимся за таким уровнем жизни? Ну, уж нет!

Мать возвращалась на кухню, садилась над тарелкой с недоеденным борщом, начинала рыдать и  причитать, как ей не повезло. Я сидела как мышь, боясь привлечь к себе внимание. Для меня не было ничего хуже  выходных, которые мои родители вечно проводили в ледяном молчании.

Новую квартиру мы и еще триста пятьдесят девять заводских семей получили в  тот самый год, когда отцу исполнилось ровно пятьдесят. Он собственноручно покрывал лаком полы в новой квартире, где собиралась жить наша семья. Отец делал это, я бы сказала, фундаментально. Читал книги о ремонте и статьи в энциклопедии, с которой не расставался, с любовью подбирал лак и вымачивал кисти в банке с водой на новом балконе. Он вообще все делал фундаментально: работал на производстве инженером, занимался со мной английским по вечерам, собирался на рыбалку по выходным. Но я заметила, что лицо его приобрело зеленоватый оттенок, и в кармане пиджака вместо привычных конфет поселились огромные белые валидолины в цилиндрическом пузырьке.
   
А потом грянул девяносто первый. Отцовских сбережений, на которые он мечтал купить новенькую “Волгу”, хватило на небольшой отечественный магнитофон, который теперь совсем не радовал.  Зарплату на заводе ему платить перестали. Мы ели толстые куски черного хлеба, посыпанные сахаром, и запивали их крепким чаем. Все триста шестьдесят семей нашего дома, которые еще недавно приобрели триста шестьдесят одинаковых светло-коричневых стенок ”Ивница” и триста шестьдесят одинаковых наборов польских кухонных гарнитуров, погрузились в Великую депрессию.

Слово “торговля” навевало священный ужас на наше семейство. Признаюсь, мне казалось, что торговать и заниматься проституцией - одно и то же. Стало модным продавать шмотки, и мать приволокла откуда-то четыре простенькие разноцветные  футболки. Я затолкала одну из них в портфель, чтобы предложить ее своим подружкам, ученицам выпускного класса. Стыд и ужас жгли меня изнутри, когда я достала майку на перемене и продемонстрировала подругам. К моему удивлению, сделка совершилась очень быстро: футболку купила отличница Надя, красивая, уверенная в себе девушка, художница и интеллектуалка.  Надька была шикарно одета. Дешевая майка, как объяснила одноклассница, нужна была в подарок для сестры ее возлюбленного: сразу после вступительных экзаменов Надежда планировала свадьбу. “Грязные” деньги я спрятала за обложку дневника, а вечером продемонстрировала маме. Но, несмотря на то, что в доме впервые за несколько месяцев появилась дешевая колбаса, продавать вещи я больше не решилась: оставшиеся футболки мы с мамой в течение нескольких лет носили по очереди.    
 
Ранней весной, по словам мамы, нам несказанно повезло: мы получили от завода во временное пользование девять соток. Это была практически пустыня, покрытая огромными комьями мерзлой земли.

В первые дни мая мы и еще сотни людей: рабочих, инженеров, учителей, научных работников, - устремлялись на огороды на пригородном поезде, везли лопаты и грабли, завернутые в тряпки. В электричке люди скупо кивали друг другу и мало общались  между собой. На их лицах была написана безнадежность и толстовское смирение, и я старалась смотреть в окно и не разглядывать окружающих. Выходя из электрички, мы еще около получаса брели к нашим огородам под пристальными сочувственными взглядами деревенских жителей. Затем люди, как трудолюбивые муравьишки, рассыпались по своим участкам, и мы тоже достигали нашего пристанища. 
       
Разбивать огромные комья земли и расчищать площадку от сухого мусора оказалось кропотливым трудом. Сухая земля моментально набивалась в кроссовки, руки, держащие грабли на протяжении нескольких часов, к вечеру покрывались мозолями. Весенний день тянулся бесконечно, и, казалось, не будет конца и края этому огромному серо- черному пыльному полю, которое навевало на меня настоящую тоску.

Отец больше не смеялся над маминым стремлением работать на участке. Он обложился книгами о садоводстве и  огородничестве и со свойственным ему упорством погрузился в новую для него науку. Везде: на работе, в транспорте и магазине, - отец многословно советовался со всеми подряд по поводу сроков посадки картошки, помидоров и огурцов. По субботам, стоя на четвереньках на свежевспаханной земле, он измерял линейкой глубину лунок.

По вечерам отец брал в руки бумагу и карандаш, излагая нам с матерью свои соображения:
- Итак, к этому вопросу необходимо подойти фундаментально… - и он цитировал классиков биологии вперемежку с советами наших простоватых соседей по участку, на которые те были щедры. Это было по-настоящему смешно.
- А  почему ты смеешься над отцовскими словами? Может быть, ты считаешь труд на земле недостойным? Так вот запомни, даже Лев Толстой, великий писатель…
- …ходил босиком и пахал землю! - я заранее знала, что он собирался сказать.
Кажется, лавры графа Толстого не давали покоя моему отцу. Он отпустил окладистую седую бороду до середины груди, и в его философских рассуждениях о жизни появилось нечто трагическое.   
- Похоже, я напрасно сотрясаю воздух, - обиженно говорил отец. Он бросал недоеденный борщ и в знак протеста прятался в своей комнате.
- Неужели трудно было промолчать? - говорила мама недовольно. Я понимала ее: все - таки в нашей семье отец был главным кормильцем, и раздражать его было верхом нахальства. 

Мои родители совсем перестали ссориться. По субботам и воскресеньям они выглядели как молодожены, чего не было со времен моего рождения. Зато у наших соседей тети Маши и дяди Васи на участке разворачивались настоящие баталии. Василий  на стареньком “Запорожце”, который ласково именовал “Жужиком”, привозил на дачу и жену, и тещу, но к полудню уставал работать, доставал где-то самогон, а еще через час две полоумные бабы носились за пьяным Васькой по участку, проклиная его на все лады.

 Мужчины на соседних сотках вообще мало работали и много пили. Мне казалось, добросовестно трудился только мой медлительный интеллигентный отец, который раньше не держал в руках ничего  тяжелее книги.      
 
Летом работать стало веселей. Показались ростки картошки, за которыми мы заботливо ухаживали, неподалеку необработанные участки цвели желто- фиолетовым. Каждую субботу мы с мамой вставали ровно в пять, чтобы добраться до участка и начать работу задолго до жары. Трава на участке достигала колена. Я ползла впереди на корточках, вырывая траву руками, сзади с тяпкой шла мама. Эта работа занимала ровно два дня: субботу и воскресенье. Как мы ни старались тщательно пропалывать сорняки, к следующим выходным трава вырастала снова.

Часов в десять одолевала невыносимая жара, и мы раздевались до белья. Мама в белом лифчике и платке, натянутом до самых бровей, порхающая среди зелени, выглядела жизнерадостной местной Сильфидой. В полдень на велосипеде приезжала деревенская бабуля с молоком, мы бросали орудия производства, находили местечко в тени и доставали наш нехитрый завтрак: пару яиц, сваренных  вкрутую, покупные помидоры и толстый ломоть черного хлеба. Сидя  прямо на земле, мы наливали молоко в железные кружки, и пили  его залпом, заедая черным хлебом. Пообедав, я ложилась на землю, раскинув руки. Сил на работу у меня уже совсем не оставалось.

- Дочка, вставай! - доносился до меня в полудреме мамин голос.
- Сейчас,- и я опять закрывала глаза.
- Вставай сейчас же, работу доделывать надо,- мама всплескивала руками. - Господи, горе мое, ну, кто тебя, такую лентяйку, замуж возьмет? 
Она, кажется, забывала, что мы живем в городе и что я собираюсь учиться в университете.

В конце августа убирали урожай. Стряхивали землю с красноватых картофелин, аккуратно складывали картошку в рюкзаки и мешок, который привязывали к старенькой  тележке. Груженых рюкзаками, в пути, нас и застал ливень. Земля под ногами мгновенно стала жирной и скользкой, колеса утопали в грязи, тележка буксовала. Рывками мы вытаскивали тележку из земли, и к станции подошли обессиленные, с забрызганными до колена ногами.

 Осенью начались мои первые занятия в университете. Днем я ходила на лекции, а по вечерам мы с мамой чистили мелкую картошку к ужину, к приходу отца. Крупную мы приберегали до зимы. Мешки хранились в подсобном помещении, которое наши предприимчивые соседи приспособили для хозяйственных нужд: смастерили шкафчики для  банок  с компотами и вареньями, врезали замок.   

 В начале ноября неожиданно ударили морозы. Придя с занятий, я застала дверь подсобки открытой. Внутри на некрашеной табуретке, над открытым мешком сидела моя мама. Ее вьющиеся волосы в беспорядке выбивались из- под платка, две нижние пуговицы на халате отсутствовали, ноги в стоптанных домашних тапочках были некрасиво расставлены. Две крупные слезинки катились по ее багровым щекам.   
- Что случилось, мам?
Она посмотрела на меня обиженно и беспомощно:
- Вот, смотри… Все померзло.

Я оцепенела.
Мама продолжала сидеть и молча смотрела на меня, держа в руках края открытого мешка. Я подошла ближе и увидела, что  аппетитные красноватые картофелины непостижимым образом превратились в скрюченные склизкие овощи. Из мешка неприятно пахло, грязная жидкость вытекала прямо нам под ноги.
- Неси тряпку и ведро с водой. Сейчас придут соседи, скандал будет, - сухо приказала мама.

Вечером пришел отец. Ели, как обычно, горячий борщ и картофельное пюре. Отец доел второе, вылизал тарелку хлебом, придвинул  поближе чашку с компотом:
- Так, Галина, - деловито произнес он, - я вот тут посоветовался на работе… Планирую я за зиму собрать денег и купить мотоблок, думаю успеть к апрелю-то, а? Как ты считаешь?

После ужина я закрылась в своей комнате и села за учебники. Лев Толстой внимательно смотрел на меня с портрета. В его взгляде было что-то печальное и укоризненное, совсем как во взгляде моего отца. Я поежилась и перевернула страницу.
Надвигалась моя первая сессия.  До нового огородного сезона была еще уйма времени -  целых пять месяцев.