Шарада

Снаружи клубилась ночь, а здесь, внутри комнаты на нее смотрела чудесной красоты женщина. Царственная грациозность и бесстыжая развязность — она могла быть разной.

Если собранные в дорожную прическу черные, как смоль, волосы заплести в тонкие и длинные косы, то получится дивная царица из тех, что правили Бескрайней Империей еще тысячу лет тому. А если пряди распустить и добавить толченного из сухих морских гадов блеска, то редкий мужчина сможет устоять перед столь страстным обликом.

Глаза тоже черны: только взглянул и — бах! — провалился в бездонный колодец, забыл и имя свое и все на свете. Немного раскосые, но это не страшно. Мало кто примечает непривычный разрез, а кроме того какая ж женщина пустыни не умеет пользоваться порошками и мазями. Нанести антрацит и пурпур — пади на колени, пред тобой госпожа! Добавить сирени и индиго — и томная дева ищет защиты за твоей крепкой и сильной спиной. Чуточку рубиновой крошки и желчного пузыря пустынного ярна — узри тайну и бойся ее.

Высокие скулы, прямой, аристократический нос и губы без малейшего намека на пошлую пухлость подошли бы деве-рыцарю, статуи коих воспевают подвиги прошлого на островах Мистического океана. Длинная шея, плавный изгиб плеч, полновесные груди, плоский живот — признаки прекрасного уже из другого времени, из нынешнего.

Какие красоты остались скрыты еще ниже, не оказалось возможности узреть из-за широких бежевых шаровар и надетой поверх газовой юбки.

Однако сейчас на нее смотрела несчастная, до смерти запуганная птаха. Опытный глаз подметил и темноту под глазами, и потухший взор, и — это уже никуда не годится! — дрожь. Может, стоило за день хоть что-нибудь съесть?

— Госпожа, ваши сорочки прохудились в дороге, — нарушил безмолвное самосозерцание грудной голос служанки, — не изволите надеть фуфайку?

Малинале оторвалась от зеркала, покосилась в ее сторону. Какие сорочки? что за фуфайка? о чем она вообще говорит?!

— Ты еще в вечернем платье? Сними его немедленно. А про фуфайку — на твой выбор, мне все равно..

Когда раздался глухой стук в дверь, служанка спешно накинула на плечи халат, и Малинале, сама того не замечая, оказалась подле стола, на котором хищно поблескивал оголенный кинжал. Рукав лег на сталь, прикрыв ее от чужих взоров.

— Кто… кто там?

Вместо ответа дверь распахнулась, и в темном проеме показался некто внушительных размеров. Великан, пригнув голову, протопал в комнату и оказался сыном держателя «Петушиного крика», недалеким детиной лет двадцати. Низко поклонился и заговорил скороговоркой, при этом часто запинаясь.

— Беда, госпожа!.. Вы просили… сразу же… если что случится… случилось!.. нашли внизу, в ущелье… у хлева… по виду, моряк… стрелой в глаз…

Малинале, не будь переводчицей с прекрасным слухом, ни за что на свете не разобрала б его слов. Отпустив рукоять кинжала (выходит, все это время он был у нее в руках), приказала:

— Мою карету! Я выезжаю немедленно.

Лицо и без того не блещущего умом парня обезобразили тяжкие раздумья. Топчась на месте, он повернулся к Малинале и осоловелым взглядом уставился на нее.

* * *

Тем же вечером в гостином зале «Петушиного крика», постоялого двора, что взгромоздился на холме у дороги, проложенной из приморских земель троглодитов к Дальним горам Ада, собравшиеся стали свидетелями чуда — их взору предстала богиня. Едва ли в окрестных землях, и без того не избалованных красотами, доводилось лицезреть столь прекрасное создание в лазоревого цвета воздушном платье с ярко-красным шелковым шарфом.

Дама величественно спустилась в зал, где подоспевшая прислуга препроводила ее к столу — в дальнем углу, перед уютно потрескивающим камином. Тут же сидели пара уже начавших ужинать господ; если б не десяток свечей, расставленных с показной небрежностью то тут, то там, они так и утонули бы в царившем здесь сумраке.

— Добрый вечер, миледи! — субтильный фей (как, впрочем, и все феи) в ярко-огненном костюме немедленно пришел даме на помощь и, жестом прогнав слугу, помог сесть. — Я поражен. Вы появились, и вечер преобразился. Был скучен и уныл, — он махнул в сторону своего сотрапезника, — как вдруг вы озарили нас своим ослепительным сиянием!..

— О, вы так добры, — едва успела она вставить хоть слово, как ее снова унес поток восторженных любезностей.

— Нет, нет! Что вы! Это вы выказали неземную доброту, явив свой божественный лик. О да, вы именно что богиня. Не отрицайте! Позвольте же я буду называть вас сегодня богиней, так вы прекрасны.

Дева в лазоревом платье вежливо запунцовела и наклоном головы приняла комплимент:

— Пусть так, богиня! — возвестила она и задорно рассмеялась.

— Не желаете ли чего-нибудь отведать? — из-за спины материализовался серокожий троглодит и подал даме салфетку.

— Нет-нет, спасибо, пока ничего. Я еще от тряски не отошла, — пояснила она, когда слуга удалился.

Ей сочувственно улыбнулись.

Богиня откинулась на стуле, положила локти на деревянные ручки и попыталась возобновить прерванную беседу (ведь до того, как она пришла, они о чем-то говорили?):

— Я ощущаю себя немного неловко. Я появилась — вы замолчали. Нет, дорогой Роозо, я, конечно же, не забыла, ваше искреннее восхищение, столь приятное моему сердцу, но… я ведь прервала вас? О чем, если мне будет позволено спросить, вы разговаривали?

— Так, пустяки. О наших общих друзьях.

— Отчего же, — громыхнул второй господин, которого и господином назвать трудно: высоченный, плечистый увалень в темно-коричневом камзоле и с серьгой в ухе, — мы спорили про Ад, — и он замолк, повернувшись к ней.

Так представилась прекрасная возможность рассмотреть его поближе. Уже представленный ранее, подадмирал Хорха, полномочный посланник Морской Лиги, скорее смахивал на просоленного в морях пирата, чем на дипломата. Большие грубые руки были созданы, чтобы крушить черепа и лапать хорошеньких служанок, ни никак не для подписания мирных или торговых договоров. Нос картошкой (ломанный? да, похоже на то), толстые губы и глубоко посаженные глаза никак не вязались с вытатуированным на лбу оком — Циклопов талисман, вот как его называли. Распространенный знак среди ученых мужей Духовного ордена.

У Хорхи прошлое мыслителя? Вряд ли. Скорее, увидел в одном из портов дядьку с красивой татухой — о, братухи, зацените, завтра налеплю себе такую же, тока красивше.

— Да, наш коллега, — Роозо кивнул в сторону Хорхи, возвышавшегося над ним на добрых полметра, — утверждает, что негоже именовать Ад Адом.

— Ад не может быть страной!

— Отчего же. Каждая страна — это целый мир, — видно было, что Роозо собрался подробно изложить свое мнение, поэтому девушка развернулась к нему.

Эмиссар Виаля — Страны Фей — при ближайшем рассмотрении оказался прелюбопытнейшей особой. Его галантности и куртуазности она уже стала свидетельницей, но что завораживало куда больше — это миниатюрность черт, как будто выписанных дотошным художником. Манжетик к манжетику, пальчик к пальчику, четко очерченный носик и глаза в ареоле женских ресниц. Глаза хищника — хорька или ласки.

— И Ад — это своего рода мир, — меж тем продолжал обладатель опасных глаз, — высокоуважаемый Хорха говорит, наши святые друзья веруют, будто бы Ад — место для грешников. На что мне остается ответить: «умоляю, а наши фиолетовокожие соседи ездили раньше в Ад за товарами». И изрядно наваривались, добавлю от себя. Ездили и тоже именовали Ад Адом. Отчего? У Духовного Ордена есть догмы, их разумом правит религия, которая называет абстрактности Раем и Адом и не велит искать их в Подлунном Мире. Так что же нам? Пойти за ними? Отчего и, самое главное, зачем? Ведь даже в священных книгах Ордена рассказывается про ужасы этого, их Ада: демоны, серные разрезы, дым, копоть, реки лавы. Так ведь и в настоящем Аду все так. Почему же тогда мы, я и вы, должны идти на поводу у, да будет позволено мне это слово, фанатиков, и не называть страну, государство его подлинным и принятым к употреблению другими народностями названием — Адом? Как же тогда вы прикажете мне его называть?

— Рирохос Дае, — с нажимом и, видимо, уже не первый раз произнес Хорха.

— О, да, дорогой мой, так демоны зовут себя сами. Только вот в переводе… о, моя прелестная богиня, не подскажете нашему другу, что такое Рирохос Дае?

Ресницы встрепенулась — она не знала. Непроизвольно обернулась, но на помощь прийти было некому.

— Я не знаю, — щеки стыдливо покраснели.

— Не страшно, не страшно. Я слышал, что госпожа Малинале — известная в прошлом переводчица, но демоны, право слово, живут слишком далеко от вас, чтобы возникла мысль заинтересоваться их языком. Не правда ли? Тем более, столько лет они были оторваны от Подлунного мира. А вот я в свободное время изучал разные, попадавшиеся под руку манускрипты и более-менее поднаторел в верхнее-демоническом. Так вот, это название означает «Царство Аида». То есть Ада. То есть Ад.

Хорха хотел сказать еще что-то, но Роозо взмахнул руками: стоп! стоп! стоп!

— Позвольте, угадаю: Запретные Земли. Таким обозначением пользуются наши друзья из Ордена. Что ж, это смешно. Да, с одной стороны, смешно. Но с другой, их можно понять. Для них слово Ад в отношении материального места — табу. Пускай. Это их право. Также они могут называть вашу родину Лодка-на-Лодке, а мою — не знаю — Райскими Кущами. Так делают они. Зачем же мы с вами следуем за ними?

Богиня захлопала в ладоши:

— Прекрасно, прекрасно, вы донельзя убедительны! Сомневаюсь, чтоб Хорха… наш друг, подобрал достойные контраргументы. Я, со своей стороны, уже давно склонилась перед вашим красноречием.

— О, вы так добры, — Роозо от удовольствия высунул язык и, изогнув петлей, облизал губы. У всех фей длинные и гибкие языки, высовывать которые они не считают признаком дурного тона. Хорошо, хоть не раздваиваются как у змей.

Подошел эльф-слуга и сухо сообщил, что его господин еще немного задерживается.

— Не беда, — тут же вставил слово Хорха, — с жратвой мы управимся и без него.

— Как жаль, — адресовал Роозо слуге и, когда тот удалился, молниеносно повернулся к подадмиралу: — Дорогой мой, я очень ценю вас как коллегу, очень уважаю как бывалого капитана, но не могли бы вы в присутствии дамы, кроме того, этим вечером еще и богини выбирать слова более аккуратно? Прошу вас, не принимайте мое обращение за какого-либо рода ханжество, нет, посмотрите с другой стороны: разве возможно рядом со столь блистательной женщиной произносить такие низменные слова? Вы же должны чувствовать, с каким трудом и нежеланием грязные слова срываются с вашего языка. Ведь так?

Хорха, сперва покрасневший от ярости и уже потянувшийся к поясу, обмяк и только пробормотал:

— Ну да, ну да.

И переключился обратно на цыпленка в тарелке, раздавил тому двумя пальцами хребет и отправил в рот разорванную тушку.

— Дорогая, вы пока не рассказали, как вы добрались.

Малинале украдкой взглянула на служанку — все ли у той в порядке? — и взглянула через стол, в окно, где еще можно было различить дымящий пик Драконьей горы. Далекий и манящий, неприступный и вечный, как само время. Она вздохнула

— Не могу сказать, что я много по дороге смотрела по сторонам. В основном спала. Меня хорошо убаюкивает цокот копыт. Да и любоваться здесь особо не на что.

— Что верно, то верно: сумрачный край.

— А дальше будет еще мрачнее, в Аду-то, — согласился Роозо и тут же, не давая времени опомниться, пошел в атаку: — Если начистоту, зачем вам туда? Что вам надо в Аду?

Малинале напряглась — неприятный, но, возможно, неизбежный вопрос.

— Как и вам, диалога, — голос не дрожал, это хорошо, обрадовалась Малинале.

— Диалога-то диалога, но что в итоге…

— Ах, оставьте, сейчас не лучшее время, — обворожительная улыбка. — Тем более, к нам направляется какой-то господин.

И правда, решительной походкой к их столу приблизился демон в черном камзоле. Он остановился подле Роозо и коротко сообщил, что к тому есть неотложное дело.

— Вы хотите, чтобы я последовал за вами? — Если и удивился, фей не показал виду.

Демон кивнул. «Лиссьер, Лиссьер», — прошел шепоток по зале. Девушка удивилась, это имя? Если да, то чье? Кто бы это мог быть?

Оставшись одни, богиня и моряк сидели некоторое время в тишине, разве что ее нарушало не слишком удачно скрываемое чавканье последнего.

— Черти что творится, — наконец, не выдержал Хорха, — что у него за шашни с демками?

В ответ можно было разве что пожать плечами: как тут узнаешь.

— Расспросить его не удастся, — продолжал он излагать свои размышления, — вот уж болтать мастак. Но вот если поймать чертенка да как следует тряхануть… — осекся, криво посмотрел на неразговорчивую сотрапезницу и чему-то нахмурился.

Раздался какой-то шум. Малинале отвернулась от окна и увидела, как в обеденную залу ввалился слуга — белое лицо, глаза навыкате. По пути он уронил стул, затем еще один (уже с сидевшим на человеком), срывающимся голосом вскрикнул:

— Ги фторо… Ги фторо!

Что значит «мой господин» на языке эльфов.

Видимо, Хорха тоже имел о нем некоторое представление: он подскочил и впился взглядом в оставшуюся сидеть напротив девушку. Затравлено оглянулся — повсюду стали спешно подниматься находившиеся в зале демоны:

— Я все понял! Все! Заговорщики! — красный от ярости, Хорха выхватил из-за пояса тесак и пробежал мимо белой, как полотно, богини. — Ну, ничего! Ничего, сухопутные твари, у меня для вас тоже кое-что припасено! — с этими криками Хорха бросился вон из залы.

Малинале схватила себя за плечи: ее начала бить сильная дрожь.
 
* * *

Тем же днем в снятых Малинале апартаментах царил переполох. Сама она стояла посреди комнаты — руки вскинуты, как в экстатическом порыве, голова запрокинута, рот открыт — и вливала прямо в горло мутноватый отвар из невзрачной глиняной бутылочки — настойка красного кактуса, известное в узких пустынных кругах противоядие? Она самая.

До этого она с достойной бывалой истерички резкостью и остервенением мыла лицо и губы, особенно губы! Плескала на руки воду из кувшина и терла, терла, терла. Подумать, за весь день они, должно быть, потрескались! Ни языком провести, ничего. А ведь не от волнения онемели щеки, небо, а язык переставал слушаться. Не самый приятный из поцелуев, так можно и до вечера не дожить.

Завершив обряд самоомовения и проглотив нежнейшую мякоть кактуса, Малинале успокоилась и отдалась в руки верной служанки. Та сперва раздела госпожу, затем со всей тщательностью отерла ее влажным полотенцем.

Малинале любила свою Кри, верную и толковую помощницу. Родом из Тени Великой Пирамиды (столица пустынной Бескрайней Империи примыкает к вековечному приюту Императора — Великой Пирамиде — с двух сторон: Теневой, победнее, где реже светит солнце, загораживаемое самой Пирамидой, и Светлой с богатыми кварталами и дворцами, располагающейся с противоположной стороны), сообразительная девчушка приглянулась Малинале в один из торговых дней. После того, давнего уже дня, молодой Кри больше не приходилось торговать фруктами, ловко обсчитывая покупателей и флиртуя со смотрителями.

Больше всего в служанке Малинале ценила даже не умение обвести вокруг пальца первого встречного, а то, как ее изворотливый ум удачно скрывался за фасадом кукольной красавицы. Посмотришь со стороны, подумаешь: дурочка дурочкой, а придешь домой с полной корзиной гнилых слив вместо сушеных фиников — передумаешь.

Когда с «грязным» этапом было покончено, появились баночки, мази, притирания, пудры, масла и душистая вода. В завершение Малинале (уже лично) достала из потайных закоулков своего ларца малюсенький белого золота пузырек и окропила уши, кисти, груди и мизинцы ног. Открывшие этот эликсир алхимики древности, как поговаривают, божились шаху, что лучшего аромата не получить никому, ни до, ни после них. Шах пламенным речам поверил и утопил ученых, дабы не вводить в искус.

Настал черед одевания. Служанка успела развесить на высокой спинке кровати два наряда. Слева кровоточащий алым шарф крест-накрест перечеркивал цвета вспененной воды панталоны и легковесное, в оборках, платье. Справа грациозно, будто монарх пред подданными, восседала (как на троне) бордовая блуза с золотыми пуговицами в два ряда, предававшими наряду сходство с мундиром. Из под нее выглядывала черная, расшитая перламутром юбка.

— Приступим, — кивнула своим мыслям Малинале и ткнула в правую сторону спинки.

И вот, пока она облачалась, выглядывала в коридор, нет ли там кого, и опрометью перебегала к двери насупротив, надобно скоренько рассказать о жизни пуговиц.

Это ведь снаружи они простые кругляшки или шут знает какой формы безделушки, золотые и серебряные, с изумрудами и алмазами — на самом деле пуговицы необходимы любой мало-мальски цивилизованной (я уверен, вы меня простите) цивилизации как своего рода язык. Такой же, как язык тела, язык цветов, язык веера. Пуговицы (и самая главная, верхняя пуговица) созданы для общения, более того, для обмена сигналами между мужчинами и женщинам.

Девица расстегивает верхнюю пуговицу на платье-корсете — что бы это значило? Ей не хватает воздуха, нечем дышать, но оно же: она слаба, ей нужна помощь, она не откажется от вашей сильной руки.

Если же дама посреди разговора вдруг возьмет и застегнет верхнюю пуговицу (до того, вестимо, расстегнутую), то самое время собирать скарб и убираться восвояси — здесь ловить нечего.

Малинале как раз тренировалась непринужденно расстегивать и застегивать верхнюю пуговицу (больше ее волновало первое действие), когда в покоях появился среброкудрый эльф.

Прекрасно, и ждать не пришлось.

Выходец из южных лесов не выказал ни намека на удивление:

— Это вы. Вот как. Я предполагал.

Малинале увидела перед собой известного по множеству историй зловещего интригана и пронырливого политика, легендарного не только своими деяниями, но и длинной своей карьеры — мало кому удается удерживаться в седле на протяжении векрв. Эльфы знали, кого послать на забытый драконами край земли.

Беззубый и дряхлый старик — принадлежи Им’Тар Теокси Даэрту к любой другой расе Подлунного Мира (не станем здесь упоминать повелителей сущего), Малинале же смотрела на высокого и статного, не растерявшего осанки мужа с цепким и колючим — до крови — взглядом и волевыми чертами лица. Ярко-пепельный цвет волос можно было по ошибке принять за седину, но платиновые блондины встречаются и среди эльфов. Нет, ничто не выдавало в его облике древнего происхождения, разве что где-то внутри возникало чувство, что перед тобой — старинный сундук, до отказа наполненный манускриптами. Пыли нет и следа, но в технике инкрустации, потемневшем дереве короба ощущается долгий срок его жизни.

Или как бутыль вина. Снять паутину, стереть пыль — и перед глазами точная копия других бутылок, тех, что закладывались этой и прошлой осенью. Но нет, внутри что-то сверкает, что-то неуловимое шепчет на ухо: в твоих руках редчайшая ценность.

Малинале очаровательно улыбнулась и приготовилась к тяжелому испытанию.

Напротив, эмиссар Королевства Эльфов Теокси увидел перед собой лишенное печати опыта личико, разглядел страх в членах и почувствовал божественный запах женщины. Ни один из услышанных им прежде ароматов не походил на этот: неужели в ней есть что-то от фей — в воздухе витал отголосок радужных лугов — и даже от его собственных родичей — чудились нотки цветущей корицы.

Нелепый наряд, эту дурацкую попытку понравиться Теокси не удостоил и взглядом. Что может сказать древнему мудрецу одежда, когда он видит тебя насквозь?

— Вы пришли, чтобы охмурить или отравить меня, — бык сразу почувствовал железную хватку на рогах: Теокси одновременно указал в район вздыбленной под облегающей блузой груди и на глиняную бутыль, появившуюся на горного хрусталя столике в его отсутствие.

— У меня деловой разговор, — сегодня Малинале предпочитала не лгать своим собеседникам.

Эльф недовольно прищурился, но опустился в кресло, напротив нее, справа от столика.

Посол Бескрайней Империи не была такой глупой, как думал про нее Теокси (впрочем, отдадим должное, ему было с чем сравнивать), поэтому она сразу уяснила, что первая стадия переговоров безнадежно провалена. Прелестные, с любовью подобранные одежды вызвали только недовольство, а духи не оказали того эффекта, на какой хотелось рассчитывать.

Самое разумное — встать и уйти. Но Малинале осталась и продолжила гнуть свою линию.

— Я могла пойти к кому угодно. Роозо, Хорха — любой из них дорого заплатил бы за мою информацию. Но я пришла к вам, потому что в конце пути хотела бы видеть подле именно вас. Империя не желает эльфам зла, также мы знаем, что и вы справедливы к нам.

— Лесть, — фыркнул Теокси и сделал движение, будто собирается встать. Признаться, пустынка не на шутку перепугалась.

— Отчего же, расчет. — Страх нельзя показывать, говорить медленно и размеренно. Другого шанса не представится. — Мы, четверо, участвуем в одной гонке. И победитель — знает каждый — будет только один. Я не прочь потягаться на равных. На-рав-ных.

Малинале замолчала, Теокси пробормотал: «Говорите!» Уже хорошо, уже успех.

— Я получила сведения, что Хорха играет не по правилам. По его душу я и пришла к вам.

Снова пауза. Малинале наклонилась вперед, желая выяснить, сделает ли то же самое ее визави. Нет, эльф ничем больше не выдавал своего нетерпения. Быть может, пустыми словами его внимание вообще нельзя удержать. И все же она осталась в таком положении, ведь его можно истолковать, как доверительное отношение.

— Наш морской друг, — это выражение ей определенно понравилось, — взял с корабля весь экипаж.

Ну же! Хоть один мускул дернется?! Покажи, что за мысли у тебя в голове! Ух, бесчувственная скотина!

— И сейчас они рядом. Готовы действовать по его команде.

Да! Эльфийская мумия пошевелилась! Аллилуйя!

Теокси сделал движение навстречу, и теперь они оказались лицом к лицу.

— Источник?

Малинале победно улыбнулась: ей удалось заинтересовать лесного пня; он действительно не знал о бандитах Хорхи. Запишем один—один.

Улыбнулась и покачала головой:

— Я не могу сказать. Но ведь и не нужно: вы достаточно общались с Хорхой, вы можете сопоставить ваши впечатления с тем, что я рассказала.

Тут надо отдать должное выдержке Малинале, потому что она не подскочила, когда Теокси, не взяв даже паузы на размышление, ответил:

— Я вам верю.

Внутри она вся похолодела: до чего ж быстр. Он ведь не так просто сказал, он успел ВСЕ вспомнить и на ВСЕ рассмотреть под другим углом. Что ж, Хорха и не способен тщательно скрывать свои мысли, не та фактура.

— На тракте мы увидим людей Хорхи издалека.

Теокси кивнул и, Малинале почудилось, впервые заметил ее нарочно выпяченную грудь.

— Он попытается перебить всех нас этой ночью.

— Что вы хотите от меня? — Теперь началось настоящее испытание: Теокси заглянул в ее глаза и больше не отводил взгляд.

Никакая игра в гляделки с подругами, да и с самим шахом, вот уж на что мастер, не научит вас совладать со взглядом лесной кобры. Малинале вся съежилась, но, живо представив, что стоит на кону, даже позволила себе улыбнуться кончиком губ.

— Жизнь Хорхи.

Она так и не отвела взгляд. И даже почти незаметно прикоснулась к губам кончиком языка. Становится жарко, что там говорилось про пуговицы?

— Это важно для нас обоих. Жизненно важно.

— Неудачный каламбур, — Теокси отвернулся и глянул на сгущающиеся сумерки за окном.

Почувствовалась слабина, чем Малинале не преминула воспользоваться:

— Я пришла — у тебя же есть… способ упокоить нашего друга.

Теокси непонимающе уставился на нее.

— Да ладно, ты, — повторила еще раз с нажимом, — прекрасно видишь, я не маленькая девочка. Зачем же разыгрывать комедию. Я пытаюсь говорить, как равная с равным. Знаю про Хорху — отчего ж не знать про Теокси.

Рискованный ход (не всякому слону понравится, когда маленькая пчелка зовет его равным) оправдал себя — эльф по-новому взглянул на настырную гостью. Теперь перед ним сидела хорошенькая пустынка, изящная в движениях и в речах, неглупая и даже опасная. Опасная — это лучший эпитет, какой можно заслужить, чтобы привлечь к себе внимание мастодонтов вроде Теокси. Когда кровь остывает после векового бурления, а адреналин по силе воздействия опускается до уровня макового пирога, то только опасные личности и притягивают. И, опять же, этот чудный запах…

— Это и есть мое предложение: я готова бороться с честными игроками. С моряком же ничего поделать не могу. Потому прошу тебя.

Верхняя пуговица сдалась на милость победительницы и вылезла из петли — «Уф, жарковато».

— Демонам не понравится смерть на постоялом дворе.

Это ты будешь мне говорить?! — первая мысль. А у тебя и не такая уж шикарная голова — вторая.

— Так ведь не здесь же. Хорхе придется выйти наружу, чтоб позвать своих ребят.

— Не обязательно выходить.

— А что тогда? Не свистеть же он по всей округе будет или в рог дуть. Так на спящих и беззащитных не нападешь.

Теокси кивнул, а Малинале убавила ему еще несколько очков в своем списке мэтров современности. Но рано радовалась — эльф подошел к проблеме с совсем другой стороны.

— А мне какой резон?

— Как так? — пустынка опешила.

— Если я могу убить любого из вас когда захочу, то почему я должен поступать по-твоему? Я могу предупредить Хорху — и он меня не тронет, побоится.

Приходилось признать, смысл в его словах был. Действительно, рано радовалась. Хотя — ничего не изменилось, пуговица не зря расстегнулась.

— Странный ты, — Малинале не преминула отметить, как впервые услышала от него «ты». — Играть в кошки-мышки с Хорхой, простым увальнем, но отчаянным рубакой себе на уме, или послушаться смышленой девочки. Девочка хочет жить, а еще хочет попробовать на вкус дядю эльфа. Как тебе такой уговор, ты мне Хорху, я тебе себя?

Глазки заблестели, грудь задышала часто-часто — все по правилам.

— Глупо. За мои три сотни лет я перепробовал столько женщин, что успел пресытиться ими. Куда тебе до них? — отказ звучал однозначно, но Малинале не сдалась: ей хотелось услышать, как Теокси поддается ее чарам, и она услышала. Правдивый ли то был знак, или ложный — неизвестно.

— Глупо не убить двух зайцев одним махом. И разобраться с нашим другом, с  ним же так и так придется разобраться. И скрасить скучный вечер на краю мира, утопая в лучшем на окрестные тысячу миль (зуб даю, а то и два) женском теле.

— Глупо не избавиться чужими руками от опасного противника и не завалить в постель уже ставшую мифической знаменитость, — передразнил Теокси, и победа приобрела очертания.

Вторая пуговица сдалась под напором.

— Нас ждут на ужин. После.

Ласковый, затуманенный взор:

— Все равно мы там не будем есть: ни ты, ни я. — Подернула плечами: — Подождут.

Теокси нахмурился: то, что происходило, совсем ему не нравилось. Да, казалось бы он все контролирует, но слишком опасна, опасна, опасна. Не ведет ли девица еще какую-нибудь игру? Иначе откуда ощущение мыши, которой под нос сунули сыр? Убить моряка — нужно обоим, но эта готова еще и отдаться. Слишком любит жизнь? Наверняка. Чего она хочет добиться в ответ на свою любовь? Его ж, самого Теокси, женскими штучками не возьмешь.

И тут эльф со всей очевидностью осознал ответ: его уже взяли, он опутан сетями пустынки. Не полуулыбкой, не высокой грудью и длинными ногами, а тем еле слышимым ароматом, который незримо присутствует в комнате с момента ее появления. Туманит ли мысли, не дает думать — нет, но одновременно с тем обманывает, сводит с ума от осознания того, что понимаешь, мыслишь одно, а поступаешь иначе.

Из этой игры надо немедленно выходить. Теокси прочистил неожиданно запершившее горло и наотрез отказал:

— Да, у меня давно не было подруги из пустыни.

Сам не поверил своим словам, открыл было рот, чтобы взять слова обратно, но — чем черт не шутит, а ну-ка, красава — сложил губы в улыбку.
 
— Уговор, — согласилась Малинале, поправляя прическу. — Уговор, — сказала она уже тверже, когда эльф потянулся ей навстречу.

«Ты мне Хорху, я тебе себя». Так звучал уговор.

Вздохнув, Теокси окончательно поднялся и прошелся по комнате. Он дал себе слово с самого начала любовных утех проверить, нет ли у гостьи острых заколок в прическе, маленького ножичка в одежде и других мелких неприятностей. Приблизился к окну, распахнул наружу. В лицо ударили ароматы кухни и свежего овса. Как некстати.

Полная грудь воздуха — и Теокси рявкает по-койотьи. Ждет. Оборачивается лицом в комнату, там Малинале борется с золотыми пуговицами, а их чертовски много.

На удивление быстро снизу донесся шорох. Теокси совсем тихо просвиристел приказ и, отступив на шаг, закрыл окно.

— Он будет бродить поблизости, — пояснил он глупой пустынке, — И стрелы его летят точно.

Опытная переводчица улыбнулась в ответ: не наврал. Теокси заметил в ее руках откупоренную бутыль (мерзавка прервала интереснейшее занятие, связанное с расстегиванием, где-то на середине) и снова пригорюнился:

— Я не буду пить.

— О боги, разумеется, оно не отравлено, — Малинале смеялась, так ей сегодня было легко. Даже не надо лгать перед столь наблюдательными особами.

Сделала внушительный глоток, подала бутылку эльфу.

— Нет, так точно не буду. Может, медленный яд, а ты уже приняла антидот.

— Зря, хорошее вино, надо ж скрепить сделку, — еще глоток.

— У меня есть кубки, — Теокси принес две чаши и поставил на хрустальный столик. Не дав перехватить инициативу, Малинале наполнила их до краев.

Здесь Теокси проявил еще одну предосторожность: в его пальцах оказался круглый мутноватый камешек, который тут же булькнул в бокал. Поскольку вино облизывало верхнюю кромку, то несколько капель жидкости скатились по ножке на стекло.

— Ну что, засветился твой и-ден-ти-фи-ка-тор? — рассмеялась (не хмельная ли уже) Малинале, хотя сложное слово выговорила без ошибок.

Ответ был очевиден, камень так и лежал на дне чаши, а вино оставалось таким же темным.

Тогда Малинале взяла оба бокала, пригубила из своего, и, поставив его обратно, ухватила второй обеими руками и поднесла среброкудрому эльфу, опустившись перед ним на колени.

— Вино разжигает страсть, — промурлыкала она, а сам Теокси не мог оторвать взгляда от темного металла кубка с выгравированными драконами, которые хватали друг друга на хвосты и рвали глотки ограм, от тонких, унизанных перстнями пальцев Малинале и от багрово-красного содержимого бокала, скрывавшего от взора так и не засветившийся камень-определить.

— Вдохни его, — продолжала любовную игру пустынка, поднеся вино к самому его лицу, — но не как запах или дух, а как чувство — ощути спокойствие и негу.

Теокси был вынужден отстраниться, дабы ретивая девица не окунула его носом в вино, перенял у нее бокал.

Холодные пальцы эльфа дернули током, но Малинале лишь пододвинулась еще плотнее и ворковала еще тише. Теперь, когда руки освободились, она положила ладонь ему на щеку, одновременно нежно и твердо направляя его лицо к себе. Провела по виску вверх, ко лбу и, другой рукой продолжив борьбу с пуговицами (где-то за пределами видимости, но такую волнительную), направилась обратно вниз, меж бровей к носу и еще ниже.

Глаза в глаза, Теокси видел, как в Малинале закипает страсть, как начинает мерцать ее аура, аура неистовой любви женщин пустыни. На ее губах возникло выражение досады: очередная золотая кругляшка не поддавалась ловким пальчикам. На помощь требовалась другая рука, все еще ласкавшая древнее по сути, но молодое на вид лицо эльфа. Чтобы не отстраняться, не прервав ласку на середине, она довела маневр до конца: коготок скользнул от носогубной складки вниз, к губам и дальше, к подбородку, где Малинале, наконец, отняла руку и отправила на подмогу к другой, безуспешно пытающейся сломить сопротивление пуговицы. Но перед лицом Теокси все еще держал наполненную до краев чашу, и надо же было тому случиться, что, отводя кисть, Малинале окунула один из перстней в вино.

— Пей, это разгонит кровь, — шепнула и села назад, в кресло: так, чтоб ему лучше было видно, как сдаются последние бастионы целомудрия и на свет драконий появляется редко где виданной красоты тело.

Прикрыв глаза, Малинале полулежала и молилась. Так горячо, так яростно, как никогда в жизни.

Раздался слабый скрежет от соприкосновения металла со стеклом — Теокси поставил бокал.

Четыре пуговицы. Три. Оставалось две пуговицы, когда она остановилась. Вытянула ногу и толкнула сапог Теокси. Никакого ответа. Застегнула третью пуговицу, четвертую. Приоткрыла глаза, скосила взгляд направо: вино наполнилось изнутри желтым сиянием.

Встала и, продолжая одеваться, прошлась по комнате. Никаких записей или документов, а с сундучком лучше не связываться. Себе дороже.

В дверь постучали. Малинале — что делает вино! — от неожиданности дернулась и пребольно ударилась об угол кровати, на которой чуть было не оказалась в других обстоятельствах:

— А-ай! — невольно вырвалось из груди, когда, потеряв равновесие, Малинале рухнула вниз. Кровать скрипнула.

— Господин! Вас ждут в обеденной зале, — донеслись из-за двери приглушенные слова. Естественно, на эльфийском.

Пустынка прокляла себя и свою пьяную косолапость, но делать было нечего. Поерзала на кровати: дерево снова заскрипело. Тихонечко застонала с упором на длинную «а».

За дверью замешкались. Но все же оттуда снова донесся голос:

— Господин!

— Позже! — тоже по-эльфийски, но с изрядной хрипотцой в голосе ответила Малинале.

Пара мгновений — и становится понятно, что фокус удался. Но Малинале не радуется, а бьет себя по лбу: вот дура, теперь все узнают, что с Теокси была женщина. Не так уж их много на постоялом дворе. Демоны выяснят — не пощадят. Теперь весь вечер как на иголках.

* * *

Тем же утром, с первыми лучами солнца,  Малинале выехала из Тролльтауна и проделала удручающе длинный путь до Ущелья — расстояние, положительно невозможное для кареты. Но то ли кучер попался волшебный (скорее уж адский, без улыбки думала она), то ли четверка медно-серого, как и весь окружающий мир, цвета не знала устали, а к середине дня впереди показался бездонный провал Ущелья.

Щурясь в вечном сумраке этой безрадостной страны и глотая дорожную пыль (на языке оставалось мерзкое ощущение затхлого тлена и ледяной крошки), Малинале с трудом вчитывалась в зажатый в руках документ. Помимо не проникающих сквозь низкие тучи лучей живительного солнца, чтению мешало низкое качество пергамента. Серо-бурый — написанное сливалось в однообразную кашу.

— Не портьте глаза, я могу на словах рассказать, что там написано.

— Нет уж, позвольте, — процедила она сквозь плотно сжатые зубы и даже не обернулась к сидевшему подле мужчине — так была поглощена письмом.

Колеса кареты застучали по каменным плитам, истершимся от того, что властители любят строить, но не любят чинить, — и читать стало совсем невозможно. Пустынка, подавив вздох разочарования, отстранилась от пергамента.

— А это что, на полях? Ваши пометки? — показала она собеседнику на неразборчивые каракули.

— Да, мои.

— Дельно, — улыбнулась Малинале и, нараспев произнесла: — Посланник Парящего Чертога Роозо Десниций. Раньше я с ним не встречалась. Хотя объездила его родной Виаль вдоль и поперек.

— Колоритный персонаж, — из-под капюшона кивнул сосед, — как вы видите из письма.

— Из письма я вижу, что он прыткий. Захотел обставить всех и разом.

— Не такой уж прыткий… — Малинале подобралась и повернулась к нему, но в темном, невыразительном лице вряд ли ей удалось разглядеть хоть что-нибудь. — По сравнению с вами, дорогая, — насладившись паузой, продолжил он, — ведь он не догадался купить меня.

Снова откинулась назад: да, это так, только пользы пока чуть.

— Тут написано — вашей рукой — про чары. Первое слово не разобрать. То ли «сильные», то ли «бойся» (язык, которым пользовался попутчик Малинале, известен как нижнее-демонический).

— Нет (он улыбнулся или только показалось?), я так пишу «помни». Когда письмо попало ко мне, оно было сильно зачаровано. Я не смог учуять цель заклятья, но повозиться пришлось. Вы не знали? Роозо — могущественный чародей.

— Чародей… — машинально повторила Малинале.

— Да, он самый. У него с собой целый сундук с разными талисманами, оберегами и волшебными палочками. Не знаю, какая в том сундуке сокрыта сила, но сам Роозо — этот тщедушный фей на полстрелы — может немало дров наломать. Не хотел бы я встретиться с ним лицом к лицу на узкой дорожке.

Как только он сказал про узкую дорожку, мощенная дорога закончилась и пространство рухнуло вниз, в клубящееся дно Ущелья. Экипаж дернулся в одну сторону, потом в другую, но все же устоял и продолжил свой путь по тончайшей, если сравнивать с расстоянием от одного края до другого, нити каменного моста. Триг-Дуг, Острие Ножа, зовут эту дорогу троглодиты. Страшные легенды ходят про нее: и про то, что скакуны теряют рассудок на гладком монолите и в безумье сигают вниз, и про то, как беркуты-мертвячники собираются под мостом в стаи, а потом с криками набрасываются на путников, скидывая в бездну людей и нелюдей, повозки и скот.

Знатоки же проходят это гиблое место, не снижая скорости. Верные кони знают крепкую руку и верят ей. Иначе, подсказывает голос из глубины, смерть.

— Не понимаю, — у Малинале закружилась голова, но она лишь покрепче вцепилась в деревянный бортик и устремила взгляд наверх, где, она надеялась, еще есть солнце, — зачем ему тогда писать это любезное письмо и предлагать сделку? Если он и так может всех вусмерть заколдовать?

— Все не так просто. В «Петушином крике» достаточно моих подручных, чтоб остановить любого, кто вознамерится действовать обманом. И — я уже говорил — один на один его мало кто одолеет, но вот что ему делать с группой воинов?

— Впрочем, другие также не без изъяна.

— Хм?

— Второй, подадмирал Хорхо, из Морской Лиги…

— Да, вы говорили.

— …Да, так вот, он привел с собой целую дружину. Или — как сказать? — банду.

— Сколько? — похолодела Малинале и на миг опустила глаза. Это было ошибкой.

— Точной цифры я не знаю. Пока, не знаю, — многозначительно добавил рассказчик. — Но по моим данным, бравые морячки скрываются где-то в приущельных оврагах.

Как будто услышав про овраги, небо заморосило мелким и едким дождиком. Что может быть неприятней: внизу бездна, смерть, сверху безостановочно капает холодное и колючее, — но для пустынки изморось стала счастливым спасением. Голова перестала кружиться, завтрак перестал биться в агонии и требовать света, взор прояснился. Черт побери, в родной пустыни такого ни за что не увидишь!

— А третий, эльфийский эмиссар Теокси — он тоже играет нечестно?

— Конечно. Теокси и сам по себе фигура вселенского масштаба (Малинале стрельнула глазами: как, это что за речи, у нас, дворовой ищейки, появились свои пристрастия в Большой Игре?), но и в нынешней миссии не остался без туза в рукаве. Причем у него туз всем тузам туз.

Девушка на мгновение задумалась, вспоминая все, что она знала про диких эльфов и их легендарного придворного дипломата.

— Ассасин. Он привел с собой ассасина. Я права?

— Да, вы крайне прозорливы. Но, рассказав все это вам, я преследовал совершенно конкретную цель. Дорогая Малинале, опомнитесь. У трех господ есть все предпосылки, чтобы добраться до Ада первыми. У вас же нет ничего. Разве что сведения, купленные у меня. Но что вам с них?! Малинале, одумайтесь! Вы попадете в клубок змей. Завтра, завтра откроются перевалы и дорога в Ад станет проходимой. Но вы же не переживете эту ночь! Что у вас есть, Малинале?

— Лиссьер, — впервые она назвала спутника по имени, его слова терзали и без того измученную за последние дни душу, измученную безысходностью и предчувствием собственного конца, — я не могу. Я получила четкий приказ (Малинале знала, что демону лучше не лгать, поэтому она и не лгала). Я не могу ослушаться. Пока есть хоть один единственный шанс…

— …Вы прекрасно знаете, что у вас нет этого шанса, — сухо прервал ее Лиссьер, но Малинале почувствовала за его словами почти человеческую боль.

Я знаю, согласилась она.

— Ваше решение мне не по нутру, — добавил он чуть погодя, — я ведь приставлен оберегать всех вас. И вас, Малинале, в том числе. А вы противитесь моему разумному совету. На кону честь государства, ведь Ад поручился за эмиссаров перед лицом всего Подлунного Мира.

Под колесами зашуршал песок, в лицо пахнуло откуда-то взявшейся горечавкой, дождь прекратил — хочешь не хочешь, а надо возвращаться к земным делам. Малинале еще раз с тоской окинула взором то немногое, что она могла противопоставить сговорившимся шпионам. Их трое, четвертую они не потерпят. Потом тоже передерутся, но до Ада кто-нибудь доберется. И заключит договор.

— В «Петушином крике» много свободных комнат? — невпопад спросила она.

Лиссьер, прежде чем ответить, поерзал и вздохнул:

— Не так уж. Мои демоны не в конуре ночуют.

— И где меня поселят?

— На втором этаже, прекрасный вид из окна на Южное Тризубье. Роозо и Хорха расположились в другом флигеле, а вот Теокси совсем рядом, буквально следующая дверь напротив.

Прекрасно.

— Прекрасно, — озвучила Малинале свою мысль и снова задала вопрос, казалось бы, ничем не связанный с предыдущим разговором:

— Вы сказали, эта троица сговорилась против меня — когда меня убьют? — Не собираются убить, планируют убить, а напрямик, как обухом по голове.

Лиссьер сидел, повернувшись в пол-оборота, и Малинале заметила реакцию в его глазах: действительно, как обухом.

— Не знаю. Честно. Ни когда, ни как. — Помолчав, он продолжил мысль: — Раз ты остаешься, то будешь дрожать в ожидании рокового момента до самого конца. И он покажется тебе избавлением.

Он не хочет, чтоб я умирала, прочитала в его словах Малинале не слишком-то запрятанный смысл.

Когда очередной холм, точно такой же, как тысячи других, на которые взбиралась и с которых спускалась карета, оказался увенчан мешаниной из камня и редкого в этих краях дерева, то девушка поначалу даже не обратила внимания на метаморфозу. В мириадах оттенков серого житель красочных оазисов увидит только один. Но вот вырисовались окна, крыльцо и ступени, а на ступенях засверкали режущие глаз цвета — белый, синий, красный, зеленый. Это «змеи» выползли нас встречать, догадалась Малинале и стала с жадностью всматриваться в эти лица, которые, как полагали их владельцы, будут последним, что забравшаяся далеко от дома девочка узрит в своей жизни.

Красивый и вычурный фей с тремя браслетами на правой руке. Среброкудрый эльф в замше и бархате. Увалень-рубака со злыми чертами лица и палашом за поясом. Магия, невидимый убийца и ватага душегубцев. Ну и в компанию меня угораздило.

Малинале еще раз, напоследок, окинула их взором и нагнула голову пониже — не представляя, чем закончится сегодняшний вечер, она уже знала, с чего начать.

Четверка взмыленных и непонятно почему еще живых скакунов нашла в себе силы вальяжно прогарцевать перед вывалившей на крыльцо публикой и лишь потом, подчиняясь громогласному «Тпппруу!» от Лиссьера, замерло в безмолвии. Шепнув кучеру два слова, Малинале споро слезла с козел на землю и, открыв дверцу кареты, возвестила:

— Ам-лукир!

Недалекий в языках Хорха ничего не понял, а вот Теокси и Роозо заспешили навстречу «госпоже», когда та, тонкий и чудесный цветок, показалась из недр колесницы. Малинале внимательно следила за своей служанкой, Кри, галантно раскланивавшейся с кавалерами, хотя знала наверняка: не подведет.

Когда дворовые уволокли в дом дорожный багаж, а дипломаты со всех концов Подлунного Мира наконец сказали все приличествующие любезности и прошествовали в распахнутые настежь двери, Малинале вскочила обратно на козла. Лиссьер, не выражая нетерпения, меланхолично придерживая вожжи, смотрел вдаль поверх голов изнуренных скакунов.

Обернувшись к пустынке, он тихо сказал:

— Помните, я буду находиться рядом.

Ответ Малинале получился быстрым и прерывистым, как на последнем издыхании:

— Спасибо, ваша помощь и без того была полезной. Не знаю, исчерпала ли я свой кредит, но я хотела бы попросить вас об одном одолжении — мне нужно передать через вас сообщение. Это возможно?

— Да, исчерпали. Вы платили мне за сведения, и я с лихвой вернул вам ваши деньги.

— Да, но…

Не успела она потупиться, удивиться, придумать контраргумент, подсчитать, сколько еще осталось денег, или, наконец, воплотить в жизнь домашнюю заготовку, как Лиссьер нагнулся к ней и прошептал:

— Я сделаю. За ваш поцелуй. Это возможно?

Не дольше бесконечно краткого мгновения лицо Малинале оставалось неподвижным — раз, и очаровательнейшая из улыбок заиграла на губах.

— Охотно.

Лукаво сверкнув глазами, она открыла упрятанный за козлами сундучок, нашла писчие принадлежности и, отвернувшись к единственной ровной поверхности, до которой могла достать — крыше кареты, начала писать на клочке бумаги.

Несмотря на сумрак и неудобную позу, Малинале почерком, неотличимым от того, каким было писано письмо Роозо, вывела: «М. не должна доехать. Иначе пеняй на себя».

— Ах, не так! — вскрикнув в сердцах, она скомкала бумажку и кинула в сторону.

Взяла другую, опять зачеркала — криво, косо, очень похоже на комментарии в том же письме: «Наш общий друг опасен. Ему не нужны конкуренты».

— Передайте записку Теокси, я вас очень прошу.

— Мы ж договорились, — пепельное лицо Лиссьера оскалилось в ответной, демонической улыбке, пока он прятал бумагу под плащ в нагрудный карман. Похлопав себя — не пропадет, — он снова наклонился вперед: — А поцелуй?

— Я не забыла, — рассмеялась Малинале (как еще подавить омерзение?) и познала сомнительную радость поцелуя с демоном.

Его шершавый язык (что ж вы там, собаки что ли?!) наждачной бумагой прошелся по губам, попытался пролезть внутрь, где был вежливо, но решительно остановлен частоколом белоснежных зубов, благо право одного поцелуя едва ли можно было трактовать как страстное соитие. Тогда язык, твердый и влажный (змею, вот что он мне напоминает! чешуйчатую змею!) вернулся на исходную и снова, из конца в конец, прошелся по нежному бархату губ.

Когда Лиссьер отстранился, у него за пазухой уже лежала вторая, скомканная записка.

— Волшебно, — ничуть не лукавя, пролепетала Малинале. Давно известно, что этого демона словами не обманешь.

Она готова была поклясться, что Лиссьер, нет, не он — его аура, дернулась. Но еще мгновение (или все то же?) — и наваждение пропало, перед ней снова сидел адский цепной пес, хладнокровный и стальной.

— Прощайте, прекраснейшая (таким голосом можно некрологи зачитывать), вряд ли мы с вами еще свидимся.

Малинале уже спустилась на землю. Она наклонила голову в ответ — конечно, не свидимся, и колеса кареты пришли в движение. Когда ее глаза снова поднялись, вокруг не было ни души, и только впереди, через провал, возвышалась овеянная мифами Дра-Ру, Драконья гора.

Дернулась было к дверям постоялого двора, но тут же замерла — что там ее ждет, смерть ли, слава ли, вечность останется здесь, на расстоянии человеческого взгляда. Тебе не терпится умереть? — и она осталась, зачарованно разглядывая отвесно уходящие в небо, лоснящиеся обсидианом склоны. Где-то там, наверху, на невообразимой высоте, горело гигантское пламя. Даже не пламя — огненные облака и тучи клубились вокруг невидимого с земли пика вулкана.

Малинале вспомнила легенды про то, что навершие напоминает голову дракона, отсюда и название: длинная, как труба, шея, а сверху голова и огонь. Врут, наверное. Как там разглядеть? Но правда, ложь — все отходило на задний план, исполин существовал вне времени и отношения к нему копошащихся внизу малявок.

Дра-Ру был непостижимой величиной и грозным отцом — каждый день из жерла с диким визгом (в ветряную погоду звуки доносились до окрестных поселений) выплевывались десятки и сотни беспомощных малюток — полуслепых, не умеющих летать и, тем более, постоять за себя, дракончиков. Летать одно, а выживать, бороться за себя они пытались до последнего: и планировали, планировали — прямо в руки к «собирателям». Прибыльный промысел, Морская Лига дает за груз дракончиков хорошие деньги. Из неподвластного времени и сознанию жерла (из самого, если можно так сказать, величия) на стол к просоленным долбо… пиратам. Вот уж усмешка судьбы.

Малинале попыталась отвернуться и не смогла: неотрывно глядела на далекое пламя и как наяву видела огонек свечи, в котором догорал подписанный лично шахом Сизых Равнин приказ из двух слов: «Скомпрометировать Ад». Она не представляла другой возможности, кроме как устранить других послов, оставив демонов с носом: никакого договора и невыполненное обещание перед другими странами.

Из груди донесся глубокий, животный вздох; Малинале, покачнулась, но твердо шагнула к ступенькам — прежде всего нужно отмыть губы.


(из цикла "География Подлунного Мира". Первое звено цепочки Шпиона)