Письмо

                Наши дела определяют наше сегодня и завтра.
                Наши слова — ложь.
                Но наши мысли могут определить наше будущее.
                Просто порой мы этого не понимаем.
                * * *
                Иногда куда важней не то, что мы когда-то сделали,
                то, что мы теперь об этом думаем,
                гордимся этим или раскаиваемся...
                (Из записной книжки)

I

Стояла непривычная для московской осени жара. Повсюду в городе было душно, не хватало воздуха. Рубаха и джинсы намокли и противно липли к телу. Но совсем не от погоды и даже не от автобусной духоты всё у него внутри кипело и клокотало. Он задыхался не от этого. Плохо было у него на душе, совсем плохо. Душа металась в поисках выхода и не находила его. От безысходности она рвалась к одиночеству, полному одиночеству. Ей мешало всё, даже тело.
Его голова, казалось, вот-вот разорвётся на тысячи частей и разлетится во все стороны. Предчувствие чего-то неотвратимого и ощущение полного бессилия не давали ему дышать. Он ничего не мог сделать ни с собой, ни с этой ситуацией. Единственное, что он смог придумать, — это сбежать. Это было глупо, глупо и бессмысленно. Он сам это понимал, и от этого ему становилось ещё невыносимее, но ничего другого он не нашёл.
Он просто сбежал с работы. Ему было плевать на то, что его отсутствие могут посчитать прогулом. Ему было плевать на любые неприятности, на выговор, урезанную или снятую «кварталку», на должность и на зарплату, на то, что его могут уволить за это и сразу же забрать в армию. Да что там на работу — ему было плевать на весь мир, весь мир — кроме... Он не задумываясь отдал бы всё, только бы...
За несколько минут до начала обеденного перерыва он зашёл за ней в соседнюю комнату. Она как будто ждала его, или ждала возможности выйти в город, за огороженную и охраняемую территорию. Пройти проходную, как в ту, так и в другую сторону, можно было только за полчаса до начала работы, в обеденный перерыв и в течение полутора часов по окончании рабочего времени. Одно слово — Средьмаш, «ящик», «почтовый ящик». Улыбнувшись друг-другу, но друг друга не касаясь, они вышли из её комнаты в пустой коридор, медленно молча спустились по старой прокуренной лестнице, перила которой, да и стены были уже столько раз покрашены масляной краской, что она как будто становилась с годами всё уже и уже.
На улице пришлось пару минут постоять в тени деревьев перед проходной, дожидаясь обозначенного на их пропусках времени обеденного перерыва. Молчание становилось тягостным. Он улыбнулся и сказал какой-то пустяк. Она посмотрела ему в глаза, тоже улыбнулась и что-то ответила. Дальше слова покатились уже сами.
Спустившись из проходной по ступенькам на широкий асфальтовый тротуар, они повернули налево и пошли вдоль высокого помпезного забора. Сквозь чугунный частокол пик, проглядывал главный вход с четырьмя высоченными дверями и фальшивыми колоннами по бокам. Величественные знамёна и год основания на фронтоне бериевского здания их института придавали всему образу очень внушительный вид. Ни тусклого освещения в бесконечно длинных коридорах, ни почерневшего пола с выскакивающими паркетинами с улицы видно не было. Спустя тридцать пять лет здание снаружи всё-ещё казалось очень солидным.
Подземный переход под широким и оживлённым шоссе, приходился посередине между двумя проходными и практически прямо напротив окон их рабочих комнат. Разговаривая ни о чём, улыбаясь и любезничая, словно и не было перед перерывом между ними никакого разговора, они перешли на противоположную сторону и неспеша двинулись вдоль одинаковых пятиэтажных домов, построенных из серого кирпича почти одновременно со зданием института для его сотрудников. Они подошли к её дому. Как можно непринуждённее он постарался попрощаться, даже не сбавляя шаг. Так же, не сбавляя своего шага, она повернула к себе во двор, чтобы перекусить и отдохнуть в обеденный перерыв у себя дома. Лишь в этот момент он остановился. Не мгновение ему захотелось, как раньше, проводить её до подъезда, а то и до двери, взять её за руку, ощутить её тепло, но вдруг в голове совершенно неожиданно вспыхнула ассоциация с таким же серым кирпичным домом, точно так же расположенной справа от лестницы дверью, разве что не на втором, как теперь, а на третьем этаже.
Это было ещё из «школьной жизни», о которой он, казалось совсем уже забыл, но давний страх и картина медленно закрываемой перед его лицом двери вдруг ожили. И тогда он побежал. Он побежал не на ближайшую автобусную остановку. Он побежал не потому, что увидел между домами поднимающийся снизу справа по узенькой улочке автобус — он не мог его видеть из-за выстроившихся в ряд серых пятиэтажек, — он просто не мог идти. Эта вспышка в памяти словно прорвала плотину, которую он и так еле удерживал, когда шёл рядом с ней, разговаривая о чём угодно (он даже и не вспомнил бы, о чём именно), но не о том, о чём в больше всего хотел бы спросить её, просить её, о чём в отчаянии хотела кричать его душа. После того разговора с ней он не мог найти себе места. Он не мог ни сидеть, ни стоять, ни думать о чём-то другом. Он не мог ни работать, ни пойти поговорить с другом, работавшим в комнате напротив, поделиться с ним. Всё у него внутри клокотало и не давало успокоиться. И вот, теперь у него уже совсем не осталось сил справляться со всем этим.
Пробегая под её окнами, он, как обычно бросил было взгляд наверх — а вдруг она у окна, вдруг ищет его глазами, — но заставил себя отвести взгляд. Ближе к перекрёстку, он и в самом деле увидел уже выезжающий на него и начинающий поворачивать автобус. За автобусом плотным потоком шли машины, спеша выехать на оживлённую магистраль за обычно очень короткий промежуток «зеленоокого счастья».
«И здесь не везёт! Теперь ждать следующего автобуса минут сорок, если не больше», — подумал он с горечью, переводя дыхание и отчаянно глядя то на светофор, то на медленно повернувший и уже тормозящий у остановки автобус.
Когда загорелся зелёный свет, он рванул с места так, как не бегал ни в школе на значок ГТО, ни позже — студентом. Он бежал с таким отчаянием, что водитель, начавший было уже закрывать двери и трогаться с остановки, снова открыл их, даже не притормаживая на ходу. И Сергей успел запрыгнуть.
— Успел! — он мысленно улыбнулся своему маленькому успеху, так же мысленно поблагодарил добрую водительскую душу и, расслабившись, привалился спиной к закрывшейся за ним двери. И снова голова стала чужой, пустой, ватной, а мысли вернулись на мрачные рельсы: Успел? И что? Это что-то изменит? Ну, повезло, и всё. Кто сказал, что и дальше будет везти? Наоборот, повезло здесь, значит, дальше везения не будет — «Закон сохранения»!
Он снова почувствовал себя совершенно беспомощным. От него теперь ничего не зависело. Он выложился, пробежал отведённый ему кусок, использовал выпавший шанс на везение, но теперь автобус может плестись медленнее черепахи, застрять надолго у железнодорожного переезда. Он везёт всех по своему маршруту, а куда и когда приедет, зависит от внешних обстоятельств, а не от желания или нужд пассажиров. Быстрее него всё равно не добежишь. Единственное, что можно сделать, это вовремя выйти, а до этого просто терпеть, терпеть, терпеть. Он и терпел, протиснувшись между пассажирами к окну на задней площадке.
Автобус и впрямь еле-еле тащился по шоссе в череде не понятно откуда посередине дня взявшихся машин, у железнодорожного моста съехал вниз, повернул направо и поплёлся по узенькой улочке, шедшей вдоль железной дороги, отгороженной от проезжей части гаражами. Новая пробка образовалась, когда автобус снова стал карабкаться наверх, чтобы уже по другому мосту переехать ту же железную дорогу. После этого он поехал чуть побыстрее, пока не миновал «пустынные земли» ещё не застроенной окраины города и не добрался до очередного «оазиса цивилизации» или, проще говоря, «спального района».
И то, что автобус едет медленно, рывками, словно нарочно утрамбовывая пассажиров, чтобы на ближайшей остановке впустить новую порцию; и то, что вокруг так много людей, громко и с нарочитой важностью обсуждающих свои пустые для него дела и проблемы; и то, что собственная рубаха давно взмокла, а время от времени приходится ощущать прикосновения чужих разгорячённых и липких от пота тел – всё его раздражало и усиливало ощущение беспомощности. Ему было плохо, казалось, что не хватаем воздуха и нечем дышать. Он ехал «на автопилоте», в полубессознательном состоянии.
Каким-то чудом выскочив на нужной остановке на свежий воздух и не дожидаясь, пока автобус снова тронется, он перебежал на другую сторону и, не сбавляя шага, побежал по протоптанной через газон тропинке к своему дому. Тропинка шла прямо, не петляла между дававшими спасительную тень деревьями, но по любой тропинке бегать надо с осторожностью, тем более, когда внутри всё клокочет, в голове туман, а глаза застилает то ли пот, то ли что другое. Вот, впереди сквозь тёмную зелень показалась белая торцевая стена его двенадцатиэтажного панельного дома. И в этот момент одна из веток больно хлестнула его по глазам, заставив перейти на шаг. Шагом он спустился с тропинки по крутому склону на асфальт, повернул направо, обходя угол дома, и постепенно переходя на быстрый шаг, почти на бег, миновал ближайший подъезд, влетел в открытые настежь двери своего пустого подъезда, перепрыгивая через ступеньки, вскочил в словно ожидавшую его тесную кабинку пассажирского лифта и нажал кнопку с цифрой «семь». Двери закрылись, на короткое время изолировав его от внешнего мира. Лампочка под потолком противно трещала и помигивала. Он с трудом мог устоять на месте. Его трясло. Дыхание было прерывистым.
Только захлопнув за собой дверь в квартиру, «перешагнув» полутораметровый коридор в расположенную напротив входной двери всегда открытую дверь родительской комнаты, он упал в ближайшее полосатое кресло и наконец почувствовал, что остался один. Он легонько вдохнул, выдохнул полной грудью и обмяк. Дверной выстрел словно послужил для него избавлением. Так ему показалось. Голову на какой-то краткий миг отпустило, он смог расслабиться и раствориться в кресле.
— Все хорошо. Все правильно! Молодец! — сказал он вслух сам себе. И тут же собственные сомнения начали снова терзать и изводить его:
— Что же ты делаешь? Зачем? Опомнись!
— Так надо. Это надо! Надо! Только так!
Хорошо, когда под рукой есть телефон. Чтобы избавиться от собственных вопросов, он схватил трубку и нервно, путаясь в цифрах, сбиваясь и начиная заново, набрал номер:
— Андрей? Да, это я. Слушай, у меня к тебе просьба. Зайди напротив, да не ко мне — к ней, минут через двадцать, пожалуйста. Она к тому времени, наверно, уже вернётся с обеда. Посмотри, как она там? Ну да... Да, просто поболтать. Да, о чём хочешь, о чём угодно. Просто посмотри, как она, ладно? Ну, придумай что-нибудь! Без разницы! Что в голову придёт. Правильно, молодец... Я ей что-то вроде ультиматума поставил. Да, да. Решился. Поставил вопрос ребром. Пока она в командировке будет, пусть подумает... Да, да, да, она в этот понедельник улетает... Ладно, Андрюш, спасибо, спасибо тебе... Хорошо... Потом, всё потом... Что? Отзвонишь? Ну, хорошо. Спасибо. Буду ждать. Пока!
Он успокоился. Или устал. Всё замерло и время остановилось. На душе и в голове стало абсолютно пусто. Ничего — только пустота и усталость. И никаких вопросов, никаких сомнений. Похоже, надо просто всё время чем-нибудь заниматься, чтобы заглушить собственные сомнения.
Хорошо, что была такая необычно жаркая осень и, войдя в квартиру, не нужно было разеваться, а достаточно просто сбросить обувь у двери. Он вспомнил про обувь, как про ещё один повод подумать о чём-то другом. Надо помыть. Он подумал, что было бы неплохо открыть настежь дверь на лоджию, но решил, что надо сначала заняться обувью. Как же трудно вставать с кресла!
Так и не встав с кресла, он поднял только глаза и прошёлся взглядом по комнате, пытаясь зацепиться за что-то знакомое, что помогло бы вернуть нормальное состояние. Комната была почти квадратной и обставлена гарнитуром из тёмного полированного дерева. В углу рядом с дверью стоял журнальный столик, а по бокам от него два одинаковых кресла, в одном из которых и находилось его тело в полностью расслабленном и почти невесомом состоянии. Напротив, вдоль противоположной стены стоял трёхстворчатый гардероб, на котором стояли хрустальные часы и горшок с густыми свисающими растениями. Почти вплотную к нему стоял диван, над которым на стене висел тёмно-бордовый расписной ковёр. Вот, и вся стена, если не считать смотрящейся инородным телом светлой тумбы с ножной швейной машинкой. Две трети другой стены занимало окно и дверь на лоджию. Слева от двери в единственном действительно стенном проёме стояла бельевая тумба, на которой чуть наискосок стоял телевизор. Посередине третьей стены стоял сервант со всякими вазочками наверху. С одной стороны, между ним и телевизором, стоят один из гарнитурных стульев, обитых тканью с красно-белыми полосами, а с другой как раз и было одно из двух кресел, в котором он сидел. Посередине комнаты стоял обеденный стол с четырьмя задвинутыми под него стульями. Вот и вся «родительская» комната. Как же трудно встать с кресла, но надо, надо. Надо вставать. Надо вымыть обувь.
Он поднялся из кресла, шагнул в коридор и поднял с пола свои ботинки. Коридор? Разве это коридор? Два шага от двери в одну сторону и слева кухня, а прямо — ванная комната. Два, если не полтора шага в противоположную сторону — его комната. Ну какой же это коридор? На старой квартире он в детстве мог по коридору на велосипеде кататься, а она тоже была двухкомнатная, хоть и коммунальная. Он вообще с некоторой ностальгией иногда вспоминал старую коммуналку, а иной раз она ему даже снилась.
Вымыв обувь, а потом с мылом и руки, он сделал воду горячей, на сколько мог вытерпеть, и умыл лицо, а потом, пытаясь привести себя в порядок, умылся ледяной водой. Обувь он оставил на половой тряпке у входной двери и зашёл в свою комнату. В отличие от квадратной родительской комнаты, его комната была вытянутой, и почти всю дальнюю стену, справа от входа, занимало окно. Поэтому, не считая письменного стола, стоявшего у окна, почти вся мебель стояла вдоль двух стен, что делало комнату ещё уже. Чтобы на что-то отвлечься и не пускать тревожные мысли в голову, он начал медленно возиться с пластинками, не имея ни малейшего представления, что именно ищет, но невольно выбирая что-нибудь «потяжелее». Наконец ему показалось, что он нашёл что-то подходящее для своего состояния. Включил проигрыватель на полную громкость и уселся на диван напротив. Сгустившаяся было тишина взорвалась первыми аккордами тяжёлого рока, не дав шанса никаким вопросам снова появиться в его голове. Колонки надрывались. Музыка хлёстко била по ушам, под дых. Он, казалось, всем телом воспринимал эти удары, но не противился, не уклонялся — он жадно ловил их. Можно было подумать, что он избивал сам себя.
Удары следовали один за другим, то бешено взвинчивая, то чуть ослабляя ритм. Он потерял им счёт, потерял счёт времени. Мозг его тщетно пытался повторить каждый услышанный звук, следуя одновременно вверх за соло гитарой, тут же отвечая басами, ударными и растекаясь по низким, почти органным звукам клавишных. При этом мышцы его напрягались в соответствии с темпом музыки, словно пытались противостоять каждому звуковому удару. Наконец пришла спасительная усталость. Он устал, обмяк и больше уже ничего не чувствовал и не слышал — ни голос разума, ни голос совести, ни ещё не закончившейся музыки.
Все его чувства словно отключились. Осталось только зрение, да и то какое-то расплывчатое, словно незаметно подошли лёгкие сумерки. Глаза видели просто мягкий свет и расплывчатые силуэты стоявшей напротив мебели. Используемый в качестве книжного шкафа сервант, вазочка, роза... Роза — увидев её, он сразу уловил её запах, а вместе с ним вспомнил и запах знакомых чёрных волос. И тут же не вспомнил, а казалось, снова ощутил тепло её рук в своих ладонях...
Всё, от чего он так глупо и бессмысленно убегал, снова вернулось. Её образ снова стоял перед глазами, наполнял всё вокруг, заполнял его самого изнутри и не давал думать ни о чём другом.
С тех пор, как она появилась в его жизни, она стала занимать всё больше и больше места в его внутреннем мире. Сначала он просто хотел показать ей «свой мир», мир своих друзей — институтских и школьных, мир своих увлечений и интересов. Она так легко «вписывалась» повсюду, что он полагал, будто и сам он со своими друзьями и интересами тоже стал органичной частью её мира. Он радовался, что она своим присутствием оживила, раскрасила и расширила мир, в котором он жил, и которым, вообще говоря, был до встречи с ней вполне доволен.
Он сам не заметил, как так вышло, что различные его увлечения, редкие встречи с друзьями детства, одноклассниками постепенно отошли на задний план. Она сама стала его миром, и внутренним, и внешним – всем миром. Он уже просто не мог представить себе то время, когда её не было в его жизни. Этого просто не было, не было никогда.
Он не мог представить никакую другую девушку здесь, в этой комнате, в этом доме. Он вдруг почувствовал, что вопреки всему даже сейчас желает её куда сильнее, чем мог бы себе представить. Но это не было вожделением и не было жаждой обладания. Он просто хотел быть рядом с ней, чувствовать, что она здесь, рядом, и молча смотреть даже не на неё, а на игру света в камине, изредка поднося к губам рюмку с мягким голландским ликёром и вдыхая лёгкие остатки запаха ароматического табака, который он обычно курил незадолго до её прихода.
Здесь, дома, он мог, не стесняясь и не скрываясь от посторонних глаз, любоваться ей, изучать её и постоянно открывать для себя что-то новое, причём не только в ней, но и в себе самом. Перехватить её взгляд, поймать его на себе, увидеть улыбку, услышать звуки её голоса... Понять вдруг, как озарение, что слова и взгляды содержат в себе какую-то особую тайну очарования... Неожиданно открыть для себя, что можно испытывать истинное наслаждение, даже не прикасаясь к тому, кого любишь…
Ещё вчера всё это было, ещё вчера он чувствовал себя самым счастливым на свете. Комната ещё помнила и это ощущение счастья, и трепетный огонь свечи, и мягкую музыку, звучавшую только для них двоих. Но почему-то ни вчера, ни во время предшествующей встречи здесь, у себя дома, он не мог сказать ей самого главного, что любит её. Он считал, что эти слова достаточно сказать однажды и не стоит повторять их, как бы этого ни хотелось. Он ведь признался ей раньше... Он ведь не один раз уже спрашивал её, вышла бы она за него замуж. Эти слова, признания и предложения постоянно вертелись у него в голове, переполняли его, просились наружу, мысленно он столько раз об этом с ней говорил, но он не мог ничего с собой поделать и произнести ещё хотя бы раз. Ему казалось, что его глаза и так говорили вместо уст, что любые его слова были и без того пропитаны его любовью.
Если бы она ответила, если бы она только намекнула, он бы мог, не переставая, говорить, как любит её. Без её ответа, до её ответа и тем более в «своих стенах» любые слова о любви казались ему не только излишними (разве он не сказал ей, разве может она этого не видеть?!), но и непорядочными, словно он заманил к себе девушку и, воспользовавшись ситуацией, начал к ней приставать с чем-нибудь неприличным. Повторное признание казалось ему самому требованием немедленного ответа, могло обидеть или отпугнуть её, разрушить то хрупкое и волнующее очарование и ощущение счастья, которое наполняло всё вокруг при её появлении здесь.
Сергей не хотел терять этого пьянящего ощущения, каким-то непостижимым образом сочетающегося с осознанием чистоты и свободы. Он действительно чувствовал свою любовь чистой и свободной. Его любовь была свободна, в том числе и от вожделения, желания непременно обладать. Разве можно обладать бездонным небом, солнцем, снежными вершинами гор, обрывистым утёсом у быстрой горной реки? Разве нужно обладать египетскими пирамидами, Эйфелевой башней, Джокондой, чтобы любить их? Откуда и когда произошла в сознании людей эта подмена, зачем? Ему было достаточно, что он изредка имел возможность прикоснуться к её душе, мог почувствовать её. Это ощущение останется с ним навсегда. Не зависимо от того, что будет потом с ним, с ней, эти мгновения будут жить в нём до последнего дыхания, а может быть, и после...
Можно ли это назвать любовью?
А что такое любовь?
Каждый хоть раз в жизни испытывал что-то, что он сам считал любовью, но разве кто-нибудь знает, что такое любовь, может это объяснить? Как объяснить слепому, что такое свет? Как объяснить неверующему, что такое Бог?
Есть ли, существует ли вообще какое-то универсальное объяснение, определение любви?
Единственное, с чем, наверное, могли бы согласиться все, это то, что любовь есть. Если присмотреться, то легко увидеть, что она всюду, она наполняет всё вокруг. Она изначально есть в каждом из нас, только надо её в себе пробудить. И что удивительно, разбудить её в себе способны только мы сами, а не кто-то другой.
Почему люди этого не делают?
Быть может, одних удерживает страх, ибо люди верят, что вечной любви не бывает — она разрушает себя сама. В глубине души люди понимают, что за этим последует возрождение и новая любовь, но страх потери для многих оказывается сильнее. Точно так же люди отказываются завести дома котёнка, поскольку его век короче нашего и рано или поздно наступит горький час последнего расставания. По той же причине некоторые до последней возможности избегают и любви.
Но к Сергею-то это не относится! Он уж влюбился. Он знает, что уже любит, и безмерно благодарен судьбе за то, что она подарила ему эту встречу. Он счастлив тем, что любовь проснулась и впервые раскрылась в нём на такую глубину, как никогда прежде. Но это прекрасное и поистине великое чувство обретает смысл только тогда, когда нам есть с кем поделиться им. А поделиться своей любовью, дарить её полностью и открыто, как ему бы хотелось, он не мог...
Неожиданно для самого себя Сергей вдруг вспомнил один из откровенных разговоров с Андреем. Они тогда, как обычно, по дороге из столовой пошли сделать кружок по четвёртому закольцованному этажу главного здания, прежде чем подняться на свой пятый этаж, перегороженный помещениями библиотеки. Андрей тогда с подначкой сказал ему:
— Серёга, признайся, а ты бы сбежал, наверное, если бы к тебе подошла девушка и сама сказала, что любит тебя, хочет стать твоей женой?
Вопрос застал его врасплох и показался Сергею настолько нелепым, что он в ответ моментально возмутился и отрицательно затряс головой в ответ, мол, что за глупость! Но почти сразу же в памяти вспыхнуло прошлое, о котором он совершенно точно никогда не рассказывал Андрею. Это была совсем другая жизнь, которая уже давно и, казалось, бесследно ушла. Школа, восьмой и девятый классы — тогда он был влюблён в девчонку из своего двора. Он первый раз в жизни ощутил в себе это новое нечто и считал дни, когда не видел её, потерянными днями своей жизни. Он мог бросить играть в футбол, в настольный теннис — любую игру, любое занятие, когда она одна или с подружками появлялась во дворе. В летние каникулы они до темноты сидели на лавочке во дворе и просто о чём-то разговаривали или молчали. С началом учебного года он один или вместе со своим лучшим другом по утрам дожидался её у подъезда и провожал до её школы, а потом стремглав летел в свою, чтобы после уроков снова оказаться во дворе в надежде увидеть её. А потом ему стало казаться, что ей больше нравится его друг, и, закончив девятый класс, он решил, что должен отойти в сторону и не мешать им и их счастью. На каникулах он познакомился с девчонкой из параллельного класса и… влюбился в неё. Они вместе мечтали о том, как перед всей школой станцуют вальс на выпускном вечере, но уже в конце сентября она выставила его за дверь и закрыла её, глядя в его умоляющие глаза. До конца учебного года, до выпускного вечера он ещё надеялся на какое-то чудо, но чуда не произошло. Выпускные, а потом вступительные экзамены — всё заставило его думать совсем о другом. Да и жизнь сама тогда представлялась ему куда проще: если твои чувства не находят ответа, то и чувства твои ничего не стоят. Раз ты ей не нужен, значит, надо забыть и о своих чувствах, и о ней, не мешать ей жить, оставить в покое. Он ведь смог до этого уйти в сторону, когда увидел, что девчонке из его двора интереснее, приятнее, веселее и легче с его другом. Но только так получилось, что он через полгода или год он от кого-то услышал, где теперь живёт эта самая девочка, переехавшая, как и он сам, из пошедшего под реконструкцию старого дома. Он услышал и обрадовался. Он обрадовался тому, что всколыхнулось у него внутри и обдало теплом от одного упоминания её имени. Ему захотелось увидеть её снова. Он не знал ни номера дома, ни названия улицы, а только этаж, номер квартиры и то, что это новый дом где-то за метро «Аэропорт». И он бросился искать, нашёл этот дом и нашёл её, стал приезжать в гости. Он приезжал не так, чтобы часто, но всегда с радостью и удовольствием. Она ещё только заканчивала десятый класс, и чтобы не быть слишком назойливым и не мешать ей, они дополняли свои редкие встречи письмами. С самого начала Сергей не хотел и не пытался ничего скрывать и никого обманывать. Он рассказал ей, почему пытался забыть о ней, рассказал, как влюбился в другую после первого в своей жизни поцелуя, рассказал о том, что всё закончилось очень быстро, потому что с ним встречались только ради того, чтобы забыть другого парня. Он искренне радовался тому, что нашёл её вновь. Но вернуть всё назад оказалось уже невозможно. Между ними теперь невидимо стояли ещё двое. Невидимо для неё, но совершенно осязаемо для него. Сначала, правда, обрадовавшись новой встрече, он тоже этого не замечал, но позже стал всё чаще вспоминать о своём друге, погибшем неожиданно, совершенно нелепо и глупо, и всё чаще думать о том, как его поведение выглядит по отношению к нему. А позже он заметил, что невольно постоянно сравнивает двух девчат и с каждой новой встречей совершенно неожиданно для себя всё больше и больше вспоминает о своей однокласснице. По письмам, взглядам, тем пластинкам, которые эта девочка подбирала к каждому его приезду, песням, которые она ставила «для него», Сергей понял, что она влюбилась в него, и — сбежал. Сбежал, надеясь, что ещё не слишком поздно. Сбежал, чтобы не обманывать дальше ни её, ни себя. Он не хотел обманывать, он не хотел никому сделать плохо, но вдруг поймал себя на подозрении, что встречается с одной только для того, чтобы заполнить пустоту и забыть другую. Он не хотел этого и даже не думал об этом, когда её искал, но выходило, что всё именно так. Он знал, что это на самом деле не так, что это неправда, что так может только казаться со стороны, но его знание и внутренняя убеждённость ничего не меняли. И по отношению к другу, даже умершему, это тоже было как-то нечестно, как будто он воспользовался его смертью. Ведь именно с другом, а не с ним ей было легче, веселее и интереснее. Тогда, в старом дворе, когда все они были вместе, когда его лучший друг ещё был жив, не видел он с её стороны никаких чувств к себе, кроме детской дружбы. Откуда что могло у неё появиться за это время, тем более что эти прошедшие без малого два года они не виделись, никак не общались, и казалось, навсегда потеряли друг друга из вида? Это у неё просто боль утраты, необходимость найти какое-то утешение от потери, а он, Серёжка, просто подвернулся рядом. Она сама этого просто ещё не понимает, принимает за нарождающееся чувство, а ему грех этим пользоваться. Это было бы подло. И Сергей сбежал. Он перестал ездить к ней домой, а потом написал ей неправду, полагая, что этим сделает лучше, написал ей, что не любит её...
Но ведь Андрей ничего этого не знал и не мог об этом знать! В школе у Сергея был совсем другой «поверенный» во все его личные дела, да и это «бегство» случилось уже после школы, когда школьные друзья уже начали отдаляться, а новых ещё не было. Сергей об этом никому не рассказывал, ни с кем не делился. Это было одним из тех поступков, которые всякий раз вызывали в нём сомнения и сожаление, которые он осуждал в себе самом, которым искал оправдания и о которых старался не вспоминать, потому что даже и теперь не знал, как «надо» было поступить, как было бы лучше, правильно. Вопрос Андрея своей ясностью и простотой попал в самое больное место Сергея, и тот, стряхнув на одно мгновение ожившие воспоминания, попытался отшутиться:
— Почему? Почему сбежал бы? Это зависит от девушки...
— Нет, это именно от тебя зависит. Ты бы не смог смириться с тем, что она тебя выбрала, а не ты её.
— Почему ты так думаешь?
— Ты хочешь всегда сам принимать решения. Ну признайся честно, ты же считаешь себя «правильным», лучше, чище, безгрешнее других? Разве нет? Ты же веришь, что ты — один ты — способен принимать правильные решения. Нет, не так?
Сергей не нашёл что на это ответить. Он удивился такой логике и не мог понять, почему его самый близкий друг так о нём думает, что здесь причина и что следствие. Внутренне ему хотелось дерзко ответить: «Да, считаю! Я действительно считаю, что в чём-то лучше других, для которых нормой стало то, что ещё недавно считалось неприличным и аморальным, для кого моральный кодекс строителя коммунизма не имеет ничего общего с реальной жизнью». Но он не смог этого сказать, а других слов не нашёл. Он просто промолчал в ответ, лишь пробурчав что-то нечленораздельное в знак несогласия.
Почему теперь ему вспомнился этот разговор? Потому ли, что он снова остро почувствовал, насколько любовь не управляема, что она обладает неудержимой силой, способна пройти через время и любые обстоятельства, как вода, как бурная горная река? Бросаясь с головой в её бурлящий поток, надо заранее быть готовым отречься от всего, включая собственные привычки, интерес, принципы и даже саму способность принимать решения. Может, именно в этом и дело? Может, именно в этом кроется истинная причина всех его сомнений? Готов ли он, Сергей, к этому?
Сергей действительно хотел бы всегда держать под контролем каждый свой шаг. Он был уверен, что так и надо, и только в этом случае можно отвечать за свои решения и их последствия. Но теперь он чувствовал, что ещё шаг, и любовь уже полностью начнёт диктовать ему свою волю, а он потеряет последний контроль над собой и своими поступками. Он не боялся за себя. Он даже мечтал об этом. Он с радостью отдался бы этому чувству полностью, до конца, до самой последней капли, если бы не одно «но»... Ему нужно было знать, видеть, просто чувствовать или ощущать, что его тоже любят, что в него верят, ему доверяют. А такой уверенности у него не было. И это порождало сомнение в том, что он «тот самый», тот «единственный», который нужен ей и её сыну для счастья. А их счастьем он рисковать не мог. Он мог только надеяться и ждать, что увидит, разглядит, почувствует какой-то знак, который развеет его сомнения и опасения, позволит «отключить» самоконтроль и броситься с головой в поток бушующих внутри чувств.

II

— Зачем? Зачем же ты всё это делаешь? Зачем ты всё рушишь? — проклятые сомнения воспользовались Серёжкиным бездействием, его слабостью и снова не давали покоя. — Ну и что? Чего ты добился? Разрушил всё и доволен? Ну и как ты себе в роли Конана Разрушителя? Нравишься?
— Что я разрушил? Наоборот, я пытаюсь построить. Для себя, для неё — не важно! Ещё не известно... — попытался он возразить сам себе.
— Что-то не чувствуется уверенности и даже надежды. Конан, ты где? А-у! Ну будь же откровенен хотя бы с самим собой. Что тебе ещё не известно? Думаешь, через неделю она приедет и что-то изменится? Ты всерьёз считаешь, что она всю неделю только и будет что думать над твоим «ультиматумом»? Искать решение или ответ для тебя? Ты же сам знаешь, что ничего не изменится.
— Теперь не может не измениться.
— Не даст она тебе никакого ответа.
— Не даст, не изменится — тогда буду менять сам. А если даст? Ведь есть же шанс!
— Шанс? Если? Ну-ну. И что же ты надеешься от неё услышать? Только себя-то не обманывай. К какому ответу ты подтолкнул её сегодня, если и подтолкнул? Подумал бы вообще своей головой, к чему ты мог её сегодня подтолкнуть. Она ведь в командировку едет, и не одна, а с коллегой. Симпатичный, галантный, да и возраст около сорока — мужчина в самом расцвете. Купит бутылочку шампанского, конфеты, зайдёт к ней после работы в номер просто поболтать, приятно провести вечер... И это при том, что ты, на кого она, может быть, и надеялась, оттолкнул ей от себя...
— Вздор! Да и никого я сегодня не отталкивал. Ну, в худшем случае — для меня в худшем — ответит мне отказом, когда вернётся. Зато примет хоть какое-то решение. Что ей мешает сказать: «Нет»?
— Ну и дурак же ты! Она же столько раз могла бы уже это сделать. Но она не хочет, а другого ответа не может дать. Пока не может. Ты думаешь, это тебе сложно? А ей каково? Не делай вид, что ты этого не понимаешь.
— Но ведь не может это продолжаться вечно? С каждым днём я люблю её всё больше и больше...
— Ну и что? Ты боишься? Ты боишься любить?
— Чего мне бояться? Просто так ведь нельзя!
— Как нельзя? Что именно нельзя? Кому нельзя? Ей или тебе? Любить нельзя?
— Любить? Любить-то можно. Но она же замужем! Разве можно любить замужнюю женщину?
— А она-то здесь причём? Мало ли, сколько людей может по ней сохнуть. Разве это её проблемы или её вина? Тут в тебе дело. Это же ты её любишь, если любишь. А ты можешь заставить сердце не любить только из-за того, что она замужем? Это в любом случае твой выбор — тебе и решать. Если считаешь, что нельзя, — не люби. В чём вопрос? Но только это именно твои проблемы, только твои. Сам их и решай. Чего тут тогда у неё спрашивать? Тебе её «разрешение любить» нужно или что?
— А ей? Разве ей так можно?
— Как «так»?
— Быть замужем, но не иметь семьи? Жить вроде с мужем, но врозь? У неё же сын растёт!
— Ну а ты-то здесь при чём? Какое отношение ты имеешь к её сыну? А к ней самой? Кто ты ей, им? Любишь её — люби на здоровье. А судить тебе никто права не давал. Сказал ей, что любишь, — сказал. Предложил выйти за тебя замуж — предложил. Что ты ещё можешь сделать?
— Но ведь она мне так и не ответила ни «да», ни «нет». Что мне сделать, чтобы она ответила? Ждать? Сколько можно ждать?
— Ждать нужно столько, сколько нужно. Торопить глупо. Нельзя торопить. Но если тебе не терпится, придумай что-нибудь, только не очередную глупость.
— Очередную глупость? Какую глупость? Например?
— А что, ты их мало наделал? Самому на память ничего не приходит? Ну?
— Наверное, было глупо просить у неё разрешения на руках донести её по лестнице на седьмой этаж...
— А почему не сразу на седьмое небо?
— ...донести её на руках к себе домой, чтобы она, если донесу, если смогу, сразу у порога дала мне ответ — любой, но только ответ.
— И ты думаешь, что донёс бы? Да ты бы и не смог! Только представь, как тебе было бы неловко перед ней, если бы ты её выпустил из рук или она, глядя на то, как ты задыхаешься и обливаешься потом, попросила бы опустить её?
— Донёс бы! На одних зубах. Умер бы, но донёс. Да я бы пока нёс, всё понял: хочет она, чтобы донёс её, или нет. А нет... Так, может, и успокоился бы тогда. И её бы больше не спрашивал... А может, прийти к ней домой и при родителях, даже при муже, если вдруг окажется дома, — при всех официально ещё раз сделать ей предложение? Может, хоть тогда она ответит или «да», или «нет»?
— При всех? Домой? Что-то ты уж больно решительный. Надолго ли? Подумал бы о том, в какое положение ты её поставишь? Что о ней подумают родители? Что при этом скажет муж? Потом, сколько ни говори, уже никому ничего не докажешь. Ты же не знаешь её ответа. А если она готова сказать: «Нет», — но тебя, дурака, жалеет, как она будет потом смотреть в глаза мужу, что объяснять родителям? Никто никогда не поверит, что между вами ничего не было, если ты так беспардонно заявишься к ней домой.
— Что значит ничего не было?
— А что было? Только ты не путай свои личные чувства, ощущения и переживания с чем-то другим.
— Ну как же ничего? Ведь есть!
— Что есть? Что между вами есть?
— Есть же какая-то духовная связь.
— Какая-какая связь? А ты хоть сам-то в этом абсолютно уверен? Ты не принимаешь желаемое за действительное?
— Но я же чувствую! Я же вижу!
— Что ты видишь? Что человек к тебе хорошо относится? Ну, может, чуть лучше, чем к другим. А может, и нет. Откуда ты знаешь, как она относится и как ведёт себя в другой компании? А ты что себе вообразил?
— Но разве я не нравлюсь ей?
— А если и нравишься? Кто сказал, что ты один такой? Ты знаешь, сколько таких, кто ей нравится?
— Другие меня не интересуют. Но если она ко мне хорошо относится, если я ей нравлюсь, разве это не значит, что между нами что-то есть?
— Только не надо опять про «духовную связь».
— Я просто не знаю, как по-другому это назвать. Может, душевная связь...
— Ты бы лучше вообще воздержался от слова «связь».
— А что в этом такого?
— Да то, что это только для тебя духовная связь так много значит. Только для тебя она более важна, чем любая другая.
— Но я же не отрицаю, я же не говорю, что она исключает всё остальное, просто без неё...
— Ну вот теперь-то ты сам хотя бы понял?
— Что?
— Да то, что для всех людей связь между мужчиной и женщиной подразумевает совсем не то, о чём говоришь ты?
— Извратить и опошлить можно всё!
— Да не опошлить, не извратить. Ты как Огурцов: «Это не я иду против течения, это течение идёт против меня».
— Между нами никогда не было ничего постыдного, ничего пошлого, ничего грязного. Я могу повторить это сколько угодно раз перед кем угодно. И я не вижу ничего «такого» в своих словах. Но я не могу сказать, что между нами ничего не было и нет. Мы же не безразличны друг другу, я же вижу это!
— И ты считаешь, этого достаточно?
— Для чего?
— Чтобы выйти за тебя замуж, чтобы ты мог так беспардонно заявиться к ней домой и сделать предложение. Ну чего ты этим можешь добиться? Рассчитываешь на дешёвый театральный эффект?
— Нет, просто тогда она будет вынуждена ответить.
— А разве кому-нибудь нравится, когда его вынуждают? Ты же ей «руки выкручиваешь». Тут и трёх раз давать не надо, чтобы догадаться, что она тебе в таком случае ответит. Да и зачем отвечать — она просто обругает тебя да выставит за дверь. Ты же сам знаешь, что она не поддаётся чужому влиянию, и как бы ни складывалась ситуация, она идёт своим путём и действует в соответствии с собственными представлениями о жизни. Она очень рассудительна, хоть и внешне выглядит всегда весёлой и лёгкой на подъём.
— Так что же мне делать?
— Думай! У тебя самого есть время до её возвращения из командировки. Неделя. Достаточно, чтобы подумать и решить, как ты будешь себя вести, когда она вернётся и ничего тебе так и не ответит.
Сергей испугался, что всё может снова оказаться напрасным — и его просьба подумать в командировке и дать ему ответ по возвращении, и слова, которые он с трудом заставил себя произнести, о том, что он больше не сможет вести себя с ней, как прежде, пока она так ничего и не решит и не даст ему никакого ответа. Он вдруг очень остро почувствовал, что всё это может быть напрасно. Он только сам себя загонит в угол, но не добьётся от неё никакого ответа, пока она сама не сможет или не захочет его дать. Только теперь шансов получить от неё ответ, и тем более положительный ответ, у него с каждым днём будет всё меньше и меньше.
Он никак не мог понять, почему так трудно ответить на его вопрос? Он чувствовал, что натолкнулся на какую-то стену. Она как будто не хочет отвечать. Она хочет, чтобы он сам что-то понял, что-то очень важное и простое, но ему пока не доступное, а он этого понять не может. Сергея охватила бешеная злость на себя самого, которая, мгновенно вспыхнув, так же быстро сменилась полной растерянностью и ощущением собственного бессилия.
— А если она опять уйдёт от ответа? — спросил он сам себя. — Если она просто ничего «не заметит»?
— А ты в этом сомневаешься?
— Неужели всё останется по-прежнему?
— А если именно этого она и хочет? Если сейчас именно это ей и нужно?
— Но как такое может быть? Как ей это может быть нужно?! Это же неправильно!
— Детский сад, ясельная группа! Правильно — неправильно! Тебе сколько лет? Ты где живёшь? Открой глаза! Ты, что ли, весь из себя «правильный»? На себя посмотри!
— При чём здесь я! У меня не получается, но я же пытаюсь что-то с собой сделать, стремлюсь к этому... Да не во мне дело! Разве человеческая слабость может зачеркнуть, отменить стремление жить правильно, стремление к идеалу? Да, у меня не получается жить так, как я бы хотел, но это же не значит, что не надо стремиться к правильной жизни, к лучшему!
— Ну и пытайся на здоровье. Но она-то здесь при чём? Можешь измываться над собой, если тебе это нравится, но кто тебе дал право других заставлять жить по-твоему?
— Не «по-моему», а правильно. И никого я не заставляю.
— А что же ты делаешь? Ты же ей ставишь какие-то условия, хочешь, чтобы она соответствовала твоим «правильным» представлениям. Не обязательно при этом применять физическое насилие. Ты делаешь то же самое своими требованиями и бессмысленным ультиматумом.
— Я что, заставляю или требую от неё выйти за меня замуж?
— Ты требуешь от неё ответа.
— Я не требую, я прошу её принять решение и ответить мне.
— Ты просил, пока спрашивал и ждал. А теперь ты поставил её перед выбором «или-или».
— Но ведь я и теперь буду ждать её ответа. Просто... Я всего-навсего не буду ей мешать. Мне нужен её ответ! Любой.
— Любой?
— Конечно, я надеюсь и жду положительного ответа, но я готов принять любой её ответ. Лишь бы только она что-то решила. И я буду ждать его. Я просто дал ей понять, что нельзя бесконечно тянуть с решением. Неправильно, плохо это.
— Плохо? Кому из вас плохо? Тебе? Это тебе больше невмоготу? Ты уверен, что дальше так нельзя? Твёрдо уверен? Подумай ещё раз, что для тебя важнее: поступить «правильно» («правильно» по-твоему!), или добиться счастья? Неужели не стоит попытаться ещё?
— Но для меня же это неразделимо! Я не смогу быть счастливым, если сделаю что-то такое, за что сам себя буду осуждать, считать подлецом. Я не могу что-то осуждать, какое-то поведение, какие-то поступки, и прощать это самому себе.
— А ты везде и всегда поступаешь только правильно? Тебе совсем не в чем себя упрекнуть?
— Я и не говорю, что я безгрешен...
— А уж если что-то позволяешь себе, то не смей это осуждать у других, разве не так?
— Но мы же не в одиночестве живём, а в обществе. Здесь не может быть вседозволенности. Есть просто недопустимые вещи.
— А ты что, господь бог, чтобы следить за всеобщей нравственностью или устанавливать какие-то законы?
— Я далеко не бог и не могу сделать всех счастливыми, как не могу сделать всех людей нравственными. Но если я могу сделать так, чтобы хотя бы одним неправильным, безнравственным поступком было меньше, — моим собственным поступком, — то я это сделаю!
— Это твоё право. Это твой выбор. Сказал — делай! Или ты слаб и для этого своего «правильного» решения? Тогда не тяни, а то передумаешь. Садись, пока ты такой решительный, и пиши, раз уж тебе так хочется быть «правильным». Приедет — передашь ей своё письмо.
И Серёжка сел. Он торопился, боясь, что и в самом деле может найти себе тысячу оправданий и отговорок и передумать. Он не видел, не нашёл другого выхода.
Он писал, сдерживая слёзы. Перед его глазами были не пляшущие неверные буквы, а с грохотом рушащиеся собственные планы и надежды. Он слышал, как со звоном разлетается вдребезги хрупкое, так до конца и не сложившееся хрустальное счастье. Он писал, заставлял себя писать. А когда сил не оставалось и спазмы душили горло, он стискивал зубы и твердил вслух самому себе про долг и честь — свой долг и её честь.

III

«Милая моя, дорогая и любимая Маришка!
Так получается, что мне одному приходится сейчас решать за нас всех.
Я ухожу. Я устал, устал от постоянной борьбы с собой. Я не только на словах, но и на самом деле считаю своё поведение недопустимым. Но я ничего не могу с собой сделать, потому что... Ты сама знаешь, почему — я люблю тебя. Я устал постоянно бороться с собой и со своей любовью, но не в этом дело. Сил, чтобы терпеть неопределённость и дальше, у меня хватило бы, наверно, до конца дней. Но я не понимаю, почему нужно терпеть? Разве это нормально? Зачем терпеть и ради чего? Неужели это может кому-то принести счастье? Неужели ты счастлива?
Я чувствую себя счастливым рядом с тобой. Глупо было бы это отрицать, и я не в силах не хотеть, чтобы так оставалось всегда. Но сознание того, что счастье это лишь временное и, можно сказать, краденое, чужое, необходимость постоянно таиться, скрывать от окружающих свои чувства и выдумывать предлоги для встреч — всё это такой горечью и такой болью постоянно сидит во мне, что иногда я просто боюсь помешаться.
Неужели люди так устроены, чтобы терзать себя?
Но ещё больнее мне становится, когда я вижу, как тебе тоже бывает трудно из-за меня, и когда я думаю о твоём маленьком сыне.
Тебе трудно, я знаю. Но я не хочу быть, и мне больно сознавать себя наркотиком, который позволяет тебе на время забыть о своих проблемах, отрешиться от них и не думать, как их решать.
Я счастлив от одного сознания, что ты есть. Я счастлив, когда имею возможность видеть тебя, слышать твой голос, прикоснуться, заглянуть в глаза. Мне кажется, что и тебе в эти минуты со мной хорошо. Но когда человеку хорошо, ему больше ничего не хочется делать и что-то менять. Моё присутствие порождает твою бездеятельность. Пусть не порождает, но оно поддерживает твоё нежелание что-либо предпринимать. Понимаю, что тебе нельзя снова ошибиться. Но тебе всё-таки надо что-то делать. Ради сына. Ради будущего. И чем быстрее, тем лучше…»
Отодвинув от себя письмо, он резко встал и прошёл на кухню, заварил себе кофе, достал сигарету и начал бессмысленно разминать её пальцами. Совершенно не ощущая вкуса, он сделал один глоток, но не смог больше усидеть на месте и вернулся в комнату.
Он прочёл написанное и убедился, что получается совсем не то, что он хотел написать. Он недовольно поморщился, но не стал рвать письмо, а вновь взялся за ручку.
«...Моё предложение тебя не устраивает. Что же, тебе это действительно должно быть виднее. Но пойми и меня: видеть твоё бездействие, одной из причин которого являюсь я сам, содействовать ему, затягивать всё я просто не имею права. Если тебя не устраивает моё предложение, и ты не собираешься выходить за меня замуж, то я должен уйти сам. Это единственное и последнее, что я могу, а потому и обязан для вас сделать.
Если бы я знал, что мешает тебе принять решение и сказать мне о нём, в чём заключаются и чем вызваны твои сомнения, возможно, тогда я смог бы поступить иначе. Мне обидно и больно, что ты не до конца откровенна со мной. Я чувствую это, но не спрашиваю, почему. Наверное, тебе так лучше или легче. Но в такой ситуации мне очень трудно чем-то помочь тебе и найти иной выход для нас обоих и для твоего сына. Любое другое моё решение будет попросту авантюрой. Я не могу рисковать вами. Мне просто не из чего выбирать.
Если бы у меня была твёрдая уверенность или хотя бы надежда, что рано или поздно мы будем вместе! Ты не хочешь ничего обещать и меня обнадёживать, но и не гонишь меня. Но пойми, что тогда моё дальнейшее пребывание рядом с тобой тоже невозможно. Неизбежность расставания делает всё, что я делаю, не только бессмысленным, но и безнравственным, преступным по отношению к тебе и сыну.
Я всё больше прихожу к убеждению, что даже сильная любовь, даже если она была бы взаимной, не даёт права разрушать чужую семью, встречаться с замужней женщиной. Даже если семья давно осталась лишь на бумаге, даже если это разрушение уже началось гораздо раньше и совсем не по моей вине…»
Он почувствовал, что сам не понимает, не контролирует, что пишет. Как будто рукой его водит кто-то другой, в то время как глаза ничего не видят. Ведь он всего-то хотел написать, как безумно любит её и желает ей счастья. Что ради её же будущего счастья ей нужно принять какое-то решение. Что он готов пожертвовать своим личным счастьем, лишь бы только она что-то решила, лишь бы она была счастлива. А что получается? Он с досадой бросил ручку и вернулся на кухню.
Кофе почти не остыл. Он прикурил сигарету, жадно затянулся, сделал ещё маленький глоток. Это возымело действие и вывело его из прострации. Давно томившее ощущение, что он подлец, наконец отпустило. В сознании как бы произошёл оборот. Снова появилась уверенность в собственной правоте, появились силы. Впервые после разговора с ней на работе он наконец успокоился. Он даже почувствовал удовольствие от кофе с сигаретой и теперь не торопился, растягивая его.
Чашка давно опустела, а сигарета погасла, но он все ещё сидел у кухонного стола, уставившись глазами в золотой ободок опустевшей чашки и кофейную гущу на дне. В памяти стали всплывать их разговоры и споры о семье, о её муже. Ведь именно с них, с этих необычных разговоров, и началось их знакомство.
Он уже не мог вспомнить, где и как она обронила фразу, что «замужем», но «без мужа». Это сразу его заинтриговало, ему захотелось выяснить и понять, как такое возможно. И начались их разговоры. Она рассказала, как очень рано вышла замуж, что, начав после школы и работать, и учиться на вечернем отделении, она просто «не догуляла» своё. Нет, она этого прямо не говорила, она просто рассказывала о наболевшем, о том, что её не устраивает, чем она не довольна. Она выговаривалась. А он слушал. Он сочувствовал, сопереживал, пытался как-то утешить и мягко сказать, что не всё, может быть, так уж плохо, что, может быть, не стоит быть настолько категоричной по отношению к мужу и к их браку, что он, может быть, не так плох, как она описывает. В ответ на многие упрёки и обвинения в адрес мужа он приводил примеры того, что подобная черта есть во многих, в том числе и в нём самом. Ему казалось, что откровеннее и открытие разговора просто не может быть. А они всё никак не могли наговориться.
Что она видела? У неё не было тех беззаботных и счастливых лет, полных искреннего веселья, шумных вечеринок с новыми друзьями, мимолётной влюблённости, лёгкого заигрывания, шуток. Не было у неё той счастливой и насыщенной и в то же время беззаботной студенческой жизни, которая у других остаётся в памяти навсегда, как самая счастливая пора постепенного перехода от юности к молодости. Она сразу окунулась во взрослую жизнь. Семья, работа, учёба, ребёнок... А ведь ей, как и любой девушке, хочется, ей просто необходимо, чтобы за ней ухаживали, уделяли внимание, соперничали из-за неё. Ей хочется лёгкого флирта на грани дозволенного, ей хочется веселья, радости. Ей нужна весёлая компания, она хочет и любит быть в центре внимания. Где всё это? Где и как это взять? Конечно, она «не догуляла». Поэтому, наверное, и видит во мне того, кто может ей помочь, кто может её понять. А я? Что я ей предлагаю, о чём прошу? Вернуться обратно, в семейную жизнь, во «взрослость»? Только потому, что сам «нагулялся» и теперь хочу тихого спокойного семейного счастья? Но разве это ей сейчас нужно? Господи, какая семья?! О чём я?! Ведь у неё есть семья, уже есть! И она сыта этой «семейной жизнью» по горло! Почти с самого начала всё стало складываться совсем не так, как она мечтала. Муж её не понимает и ничего не хочет, ему вообще ничего не надо, он размазня и ничего не может довести до конца. Он оказался совсем не таким, каким она его себе представляла. И семейная жизнь принесла не долгожданное счастье и радость, а разочарование. Они живут врозь: он со своими родителями, она — со своими... Сергей не стал углубляться в эти опасные воспоминания, чтобы не сравнивать себя с её мужем и невольно не ставить себя на его место. Он понял, о чём надо писать, — о семье. Сергей снова вернулся к письму, не стал перечитывать его целиком, просмотрел только последний абзац и стал писать дальше.
«...Настоящая семья может быть только одна. Это гораздо важнее, чем мы часто думаем и понимаем. Её не просто найти и создать, трудно строить, но ещё тяжелее сохранить от бед и разрушения. Она не является бесплатным приложением к обручальным кольцам. Так кто же тебе дал право останавливаться на полдороги? Кто позволил тебе решить, что ребёнка можно растить без отца, что можно калечить жизнь собственному сыну?
А может быть, ещё не все потеряно? Может быть, ты ошибаешься? Может, ещё не поздно вам обоим извлечь урок из собственных ошибок и попытаться достроить то, что ещё не до конца разрушилось? Вы же стали взрослее, мудрее, опытнее. У вас же есть сын! Неужели нельзя попробовать?
Но даже если исправлять что-либо уже поздно или невозможно, разве не обязан тот, кто ошибся или заблуждался, донести свой крест до конца? Разве не твой материнский долг сделать всё для счастья своего ребёнка и, в первую очередь, создать полноценную, нормальную, счастливую семью?»

IV

— Ну вот, опять... Какое ты имеешь право так к ней обращаться? Что ты знаешь о её жизни, о ней самой?
— Но она ведь сама рассказывала...
— Она рассказывала только то, что хотела, чтобы ты услышал. Откуда тебе знать, что осталось недосказанного?
— Не знаю...
— Да и слышал ты не то, что она тебе говорила, а только то, что тебе слышалось.
— Это как?
— Молодая, симпатичная, приветливая — тебе ведь с самого начала хотелось ей понравиться?
— Да.
— На твою беду, она оказалась замужем. Вот ты и слушал только то, что говорило тебе о возможности её развода. Это для тебя было куда важнее, чем её действительные проблемы и то, что она тебе говорила. Если вас обоих попросить вспомнить те разговоры, то результат будет очень сильно различаться.
Сергей с запозданием сморщился и не то застонал, не то замычал, отчаянно замотав головой:
— Нет, нет, нет! Не так! Всё не так! Я же помочь ей хотел, утешить. Думал, что опять работа для «женского утешителя» появилась, как раньше. Разве я не пытался её уговорить передумать о разводе? Разве я не пытался помочь ей понять её мужа и сохранить семью? Разве не пытался объяснить, что в том, что в ней вызывало такое недовольство и неприятие, нет ничего недостойного и непоправимого, а нужно всего лишь понимание? Разве не с этого начались наши с разговоры и наше знакомство?
— А ты в самом деле хотел ей, именно ей помочь, её утешить, или о чём-то другом думал?
— Но разве она не должна сделать всё для счастья ребёнка и создания счастливой семьи?
— Это она тебе должна? Ты ведёшь себя, как комсомольский секретарь!
— А я и есть секретарь.
— Но ты же не на собрании и не её личное дело разбираешь.
— А я и не хочу, чтобы мне когда-нибудь пришлось это разбирать, чтобы до этого дошло.
— Так вот чего ты боишься?! Боишься, что с тебя самого спросят за «разложение семьи и аморалку»! Придётся отвечать. Боишься своё лицо потерять?
— При чём здесь лицо? При чём здесь комсомол? Это совсем другое и к Маришке отношения не имеет. За пост комсомольского секретаря я пошёл биться не ради комсомольской или партийной карьеры, чтобы теперь за неё трястись. Снимут, выгонят — да пожалуйста! Просто мне не нравится, во что на глазах превращается комсомол.
— И ты решил это исправить? А штанишки не порвёшь?
— Если и порву, то от этого не умирают. Я хотя бы попытаюсь. Да, я слаб. У меня нет организаторских способностей. Я не умею, не хочу, не люблю руководить другими людьми. Но я не могу просто смотреть, как вырождается комсомол. Я должен хотя бы попытаться что-то сделать.
— Но что ты тогда можешь?
— Достучаться до людей и повести за собой. Быть примером, которому поверят, за которым пойдут.
— Куда? Куда ты можешь повести, если сам признаёшь, что ты слаб? Далеко ли ты уйдёшь? Не разочаруешь ли тех, кто тебе поверит и за тобой пойдёт?
— Но я же буду не один. Один я слаб, но если нас много, то мы уже сила, мы уже сильнее любого из нас по отдельности. Найдутся более сильные, более смелые, более способные — они дойдут. Иногда людям нужно только правильную дорогу указать, а дальше они смогут и сами.
— А ты эту дорогу знаешь?
— Конечно! Она хорошо описана, и в Уставе, и в Конституции, в книгах, в кино. В конце концов, я могу просто быть честным комсомольцем. Пусть одним хорошим комсомольцем будет больше. Разве это плохо?
— Ну и как успехи? Все бросились за тобой строить светлое будущее?
— А зачем все? У меня никогда не было таких амбиций и желания загонять всех насильно в рай. Но те, кто ходит со мной на субботники и на соревнования, видят, какое удовольствие и радость общения приносят эти «комсомольские мероприятия» — не меньше, чем дискотеки или пьяные посиделки!
— А ты себя не обманываешь? Ну тебе, может быть, это и радостно, а других ты спросил?
— Но разве бы они ходили со мной, если бы им было плохо? Я же вижу их лица, их глаза во время и после соревнований и субботников.
— А ты посмотри повнимательнее, кто ходит? Просто твои друзья не хотят тебя подвести. Им тебя «жалко».
— А чего меня жалеть? Я не выгляжу жалким. А если не хотят подвести, то что в этом плохого? По-моему, это очень хорошее и правильное чувство, которое можно только поощрять. Это хорошо. Я же не «воспитываю» их, не «взываю к совести», не пытаюсь «убедить» и не «грожу взысканиями». Если ходят со мной только из уважения, значит, признают, что я поступаю правильно.
— Так вот что тебя, оказывается, беспокоит? Боишься, что твой «правильный» образ потускнеет и они отвернутся от «настоящего комсомольца» за «аморальный» поступок?
— Да, ты прав: я считаю, что ухаживать за замужней женщиной неправильно и аморально.
— И ты полагаешь, что она этого не чувствует? Думаешь, что ей, да любой женщине понравится, если тот, с кем она встречается, считает эти встречи аморальными?
— Да, я ухаживаю за ней вопреки собственным убеждениям. Но она давно уже, ещё до встречи со мной, собирается подавать на развод. Мне казалось, что я ей нравлюсь, что она согласится выйти за меня. Поэтому-то меня и убивает, что она не может теперь сказать ни «да», ни «нет». Только вовсе не в комсомоле дело.
— А в том, что ты трус!
— Я не трус. Не смелости мне не хватает, а мозгов. И уверенности. Я бы приехал к ней, собрал её вещи и привёз к себе, если бы она хоть намекнула, что любит или согласна выйти за меня. Если бы она была одна. Но как я могу решать за неё и за ребёнка, её ребёнка, его отца, бабушек, дедушек?
— Если бы любил, то об этом бы не думал, а взял бы всё на себя. Ты просто боишься, что она не поедет с тобой, а ты этого не переживёшь. Точнее, не переживёшь такого удара по самолюбию, не переживёшь поражения. Не переживёшь краха собственных идеалов …или иллюзий. Комса! Секретарь!
— Заткнись, урод! Люблю! Понимаешь, люблю! Не «для себя» люблю, а хочу, чтобы она была счастлива! Она и сын.
— Так что же тебе мешает?
— То и мешает! Я не волшебник. Я не могу «сделать» их счастливыми, если они этого не хотят, если они не согласны, если мой «рецепт счастья» их не устраивает. Я не знаю, нужно ли ей это, нужно ли ей «моё» счастье, нужен ли ей я? Не хочу стать для неё вторым «неудачным вариантом».
— «Не хочу» или «боюсь»?
— Не хочу ей навредить, боюсь, что это может её сломать.
— Я же говорю: самолюбивый трус!
— Какое самолюбие?! Ни в себе я не уверен и ни в своей любви. Я не знаю, не могу понять, как она ко мне относится. Я сомневаюсь в том, что мои идеалы и мои ценности значат для неё столько же, сколько и для меня. Я не сомневаюсь в том, что они правильные, но ей они могут быть не нужны. Я вижу, что ей со мной хорошо, но...
— Тебе этого мало? Тебе хочется большего? Ты хочешь большего от неё? Для себя?
— Да, хочу большего! Для того хочу, чтобы можно было принять решение. Если бы она хоть раз сказала, что любит меня, хоть намекнула, что может... пусть только «может быть», но вышла бы за меня, когда оформит развод! Ну почему она не разводится, если то, что она говорит, правда, если она не надеется и не стремится наладить заново свою жизнь с мужем?
— Потому что у неё, у них есть сын, и у сына есть, какой бы то ни было, отец.
— Какой же это отец, если они живут врозь?
— Да как ты смеешь судить?! Что ты знаешь и понимаешь?! Вот будут свои дети, почувствуешь себя в ответе за них, тогда поймёшь.
— Но я-то кто тогда для неё?
— Ты кого спрашиваешь? Кроме неё этого никто не знает. Да, может, и она сама пока не знает. Сам подумай. Ты-то как считаешь?
— Мы видимся каждый день на работе, ходим покурить и поговорить вдвоём, наедине, подальше ото всех. А сколько мы уже переговорили, пока она сидела в комитете комсомола? Она всегда соглашается пойти вместе со мной на дежурство в ДНД, зайти ко мне на чай...
— Это ты так считаешь! Это ты приглашаешь её по всякому поводу, то на дежурство, то на вечеринку, лишь с одной целью — как можно больше быть рядом с ней. А она? Почему ты думаешь, что она ходит «с тобой», ходит «к тебе»? Она ходит в ДНД вместо работы, она ходит на вечеринки, чтобы не быть одинокой. Ты об этом не думал? Это ты считаешь минуты перед перекуром и не можешь дождаться, когда снова заглянешь ей в глаза или прикоснёшься к её руке. Это ты сгораешь от счастья, что стоишь рядом с ней, слышишь её голос, а потом живёшь этим счастьем до следующей встречи. А она? С кем ещё она ходит покурить, ты знаешь? Ты же знаешь, что она курит больше и чаще. С кем? Только с подружками? Что вообще ты знаешь о её жизни, кроме тех двух десятиминутных перекуров, что вы проводите вместе на работе? Сколько раз её не было на месте, когда ты в заранее оговорённое время заходил за ней? Сколько раз у неё в последний момент менялись планы, и она не могла пойти в дружину даже в рабочее время?
— Но ведь ей сложнее, у неё сын, она учится на вечернем, семейные проблемы, учебные...
— А у тебя просто шоры на глазах и слишком большое воображение! С чего ты вообще взял, что между вами что-то может быть, что-то есть, что между вами что-то настоящее, а не мираж?
— Но ведь она же откровенна со мной! ...была откровенна.
—Когда-то, да и то, как со случайным попутчиком. Тебе это ничего не напоминает? Или она первая и единственная откровенничала с тобой? Ей просто надо было выговориться.
— Но мы ведь и теперь каждый день на работе встречаемся и разговариваем...
— Да мало ли, с кем ещё она каждый день встречается. И потом, кто сейчас больше говорит, она или ты?
— Теперь, наверное, я...
— То есть она уже выговорилась. Теперь ты «выговариваешься», а она идёт тебе навстречу, выслушивая и терпя твои монологи. Теперь не ты ей, а она тебе куда больше нужна.
— Но она же видит, что нравится мне, принимает мои ухаживания.
— А какой девушке не нравится, что на неё обращают внимание и за ней ухаживают?
— Я же признавался ей, что люблю её. Она знает это. Она же доверяет, доверяла мне и не один раз заходила в гости, когда я её приглашал...
— Только, как правило, вместе с Андрюшкой, или подружкой, или ещё с кем. А один на один?
— Так я же специально так делал, чтобы никто ничего не подумал о ней, не смог бы сказать.
— И ты никогда не хотел позвать её одну? Ни разу не пробовал позвать?
— Конечно, хотел! Но как? Только дружина, день рождения, да разные праздники. Всегда старался найти или придумать повод, что-то устроить, чтобы она приехала. Но ведь она приезжала!
— Не она одна.
— Какая разница?
— Конечно, никакой. Ты действительно никого кроме неё не замечал. Все остальные были для тебя лишь «необходимым условием» её приезда. Ты их не видел. Для тебя была только она. Только не вздумай сказать ей об этом.
— Это почему? Постой, что сказать?
— Что она к тебе приезжала, и что вы были вместе.
— Но почему? Разве это не правда?
— В чём правда?
— Что она была здесь.
— Но она не к тебе приезжала.
— А к кому? Собирались же у меня. Я же приглашал в гости.
— Может, потом поймёшь. Давай попробуем с другого конца. Только честно. Ты ведь приглашал её и одну к себе, только она не соглашалась.
— Может, и приглашал. Может, не удержался. Не помню... Но она столько раз была здесь! Пусть всего раз или два, но она была и одна!
— Давай-давай! Ты ещё скажи, что целовался с ней, и это значит...
— Целовался! — Серёжка на мгновение словно впал в транс, как будто снова ощутил на губах чудесное прикосновение. Он не помнил, как и почему это получилось, но само это ощущение жило в нём с тех пор, как он поцеловался с Маришкой первый раз после десятого класса.
— Нашёл аргумент! Ты думаешь, что для неё поцелуй значил то же, что и для тебя? Ну принимает твои знаки внимания, ну разговаривает, выслушивает твой бред и твои паясничания, ну и что? Ну, позволила один раз поцеловать? Что между вами было кроме поцелуя? Она что, сказала тебе сама хоть раз, что ты ей нравишься?
— Нет. Даже когда я сказал, что люблю её. Когда я первый и единственный раз спросил её, как она ко мне относится, она просто не смогла ответить. Тогда она просто сказала, что никак не может понять, чудной я или чудный. Но она же всем видом даёт понять, что я ей небезразличен. Я же вижу, что ей приятно и хорошо со мной!
— А ты ничего не путаешь? Каким видом? Ты видишь то, что сам хочешь видеть. А если это только твои фантазии? А если это просто красивый мираж? И потом, ты никогда не задумывался над тем, ей хорошо с тобой или у тебя дома? Рядом с тобой или вместе с тобой?
— Но ведь ей было хорошо!
— Ты вопрос слышал? Ты же сам понимаешь, что этого мало, это ничего не значит! Между «рядом» и «вместе» дистанция огромного размера, а иногда — просто пропасть. И что значит «хорошо»? Это ты один. Это тебе кроме неё никого и ничего не надо. Сейчас не надо.
— Я же хочу, чтобы у нас была семья, дом. Я же не прошу её «стать моей», а прошу выйти за меня замуж.
— Ты и не просил — ты предлагал, даже не предлагал — спрашивал.
— А какая разница?
— Огромная! Когда-нибудь потом ты это и сам поймёшь. Так с женщинами разговаривать нельзя. Она — женщина, а ты пока ещё лишь мальчишка, сопляк, хоть и старше её по годам.
— Пусть, «спрашивал»! А как я могу «просить» и «предлагать», если она замужем? Но «замуж» и «семья» — разве одно не предполагает другого, или я и здесь чего-то ещё недопонимаю?
— Для тебя «семья» значит просто быть всё время с ней. Откуда ты знаешь, что такое семья, своя семья? Ты просто хочешь иметь возможность как можно больше её видеть и слышать, быть рядом. Ты хочешь получить моральное и публичное право ухаживать за ней, не скрывая и не сдерживая своих чувств. Ты хочешь, чтобы она могла ответить тебе взаимностью. Ты надеешься на это. Ты думаешь, что сейчас её сдерживает именно это препятствие. Ты веришь, что тогда вы станете ещё ближе и нужнее друг другу. Ты просто хочешь её. Скажи, что нет?
— Это... Не в этом же дело...
— Помолчи тогда! Лучше вспомни, как ты сам всего два года назад, сразу после окончания института, говорил своему другу о монастыре.
— Ещё школу вспомни! Это же было до того, как я встретил Маришку.
— А что изменилось? Ты же не о боге тогда думал, не к Нему хотел уйти в монастырь, а просто хотел бы сбежать от «грешной жизни», даже не от неё сбежать, а от своих неудач, неудач в ухаживаниях за девчатами, с которыми учился. Хотел спрятать своё неумение строить с ними отношения, разве не так? Помнишь? Ты же сам тогда увидел и признал, что с тобой можно быть только рядом, да и то лишь ограниченное время, но не вместе, не постоянно. И что с тех пор изменилось?
— Это же были только слова, мысли вслух. Не столько размышления, сколько провокация, и уж тем более не серьёзные намерения. Я же не собирался серьёзно, на самом деле. Какой из меня монах?!
— Никакой. И мужик ; никакой. Только я не про монастырь сейчас, а про «рядом» и «вместе»!
— Я изменился! Я познакомился с Маришкой. Мысли мои изменились, желания.
— Больше в монастырь не хочешь? Это мог бы и не объяснять. С твоими желаниями и так понятно. Но в тебе-то самом что изменилось? Разве ты стал другим? Не внутри себя, не по отношению к себе самому, а для других, внешне? Не на словах, а на деле. Может, это тебе только кажется, что ты стал другим? Посмотри со стороны. Попробуй, представь, каково ей будет вместе с тобой? А её сыну? Куда ты сбежишь от них, когда вновь увидишь, что вместе с тобой им тяжело и плохо? А их на кого тогда бросишь, на бога, к которому сам хотел сбежать? Скажешь: «Ах, извините, я ошибся»?
— Ну почему бежать? Почему им со мной должно быть плохо? Она же совсем не такая, как были девчата в нашей группе. Она их младше, но в семейной жизни мудрее и опытнее. Да и отношения у меня с ней более близкие и искренние, совсем по-другому складывались. Кто сказал, что ей, что им обоим со мной будет плохо?
— Ты! Ты сам. Ты же сам этого больше всего боишься. И боишься не просто так! Ведь ты знаешь, что совсем не изменился. Ты знаешь, что так и будет. Отсюда этот страх и твоя неуверенность. И сейчас ты просто заранее бежишь от «возможной неудачи», спасая своё больное самолюбие.
— Опять?! Ну при чём здесь это? Ну какое самолюбие?
— Твоё! Ты же с детства не любишь проигрывать. Не любишь из-за своего самолюбия. Ты по натуре не «боец». Ты и в шахматы потому так и не научился играть, что не любил, не мог проигрывать даже своему отцу, когда он пытался тебя научить. А ведь он искренне пытался передать тебе свои знания и умения, чтобы потом, играя друг с другом уже «по-взрослому», ты мог двинуться дальше. В преферанс ты не играешь потому, что все твои друзья играют лучше, а ты не хочешь проигрывать.
— Только не надо всё валить в одну кучу! Я что, не гонял в футбол, не играл в хоккей, волейбол? Не проигрывал?
— Это ты не передёргивай! В командной игре личная неудача не видна, вина за проигрыш «размазывается» на всех и не так обидна.
— Да? А как же «подвести команду», «подвести всех»? И когда я вратарём был, тоже на других можно было «стрелки перевести»?
— В любой дворовой команде найдётся человек, играющий хуже тебя, да просто хотя бы младше и слабее. Всегда можно мысленно себя успокоить и оправдать.
— И в настольный теннис тоже? И в нарды? Не надо про моё самолюбие! Я не люблю проигрывать, не люблю неудач — а кто их любит? Но для меня создать семью — это не партию в нарды сыграть, даже если я ещё многого и не понимаю. Да и семья — это, опять же, не личное «соревнование», а «команда».
— Да что ты знаешь о семье? Что ты можешь знать? Ничего! А она знает. Ты не ошибался, не обманывался, не разочаровывался, а она через это прошла! А это, между прочим, много значит. Обжёгшись на молоке...
— ...на воду дуют. Только я-то здесь при чём? Я что, могу обжечь?
— И обжечь тоже. А разве нет? Ты никогда не думал, что твои часто несдержанные эмоции и выражения чувств со стороны могут казаться чересчур горячими, а слова слишком пафосными, театральными и неискренними?
— Но они же искренние! Я же не лгу!
— Это ты так говоришь, сам, или, по крайней мере, веришь в это, а другие-то на тебя со стороны смотрят. Если твоя страстность их обжигает? Если она кажется им неестественной, наигранной? Если они начинают искать за ней скрытый смысл?
— Но почему?
— Да потому что «уже обожглись»! Кто пережил разочарование и расставание, тот уже заранее «предвидит» это и узнаёт их вкус даже там, где его и нет. Ты только говоришь, что можешь представить, насколько ей тяжело самой принять решение и ответить тебе. Но откуда тебе это знать? Тебе так только кажется, но ты можешь и ошибаться. Ты бы лучше помог ей. Может, она ждёт именно от тебя такого шага? Помоги ей, покажи, что можешь взять решение на себя.
— Какое решение?
— Как сам говоришь — создать с ней семью и дать счастье ей и её ребёнку!
— Кто бы сказал, смогу ли я дать им счастье?
— Если ты сам сомневаешься, то чего же тогда хочешь? Как ты можешь, как ты смеешь от неё чего-то хотеть? Или ты думаешь, она не видит и не чувствует твоей собственной неуверенности? Как тогда она может на тебя рассчитывать, положиться на тебя? Женщина часто сама не знает, чего хочет и что ей нужно, но большинство женщин хочет, чтобы её мужчина дал ей то, о чём она мечтает, чего она хочет, что ей нужно. Даже не понимая сама, что именно она хочет, она ищет мужчину, который ей всё даст. Ты знаешь, что она ищет? Ты сможешь ей это дать? Всё и сразу?
— Но что всё?
— Это ты должен знать!
— Я не знаю. Но я убеждён, что ей и её сыну нужна полноценная семья, любовь, внимание, душевное тепло.
— Ну, допустим, что свою любовь ты можешь всю и без остатка отдать ей. Допустим, что ваши понимания любви не слишком разные. Внимание и душевное тепло — это хорошо, а что насчёт секса?
— А разве это так важно?
— А ты вспомни, что тебе Тимка ещё в институте говорил перед свадьбой. А ему об этом его отец говорил. Неужели всё это на пустом месте? По крайней мере, для кого-то это важно. Может, и для неё важно. А что можешь ты? Ты даже не знаешь! А семья — ты знаешь, что для неё значит нормальная семья? Или ты можешь обеспечить ей комфортную жизнь, которую хочет каждая женщина? Забудь про рай в шалаше — это только женские слова, чтобы добиться мужчины, который ей даст всё остальное. А как ты собираешься обеспечить и подтверждать её значимость?
— В смысле?
— Её самооценка, значение. И речь не о тебе, точнее, не только о тебе. Для женщины важно видеть, слышать, чувствовать, как она хороша и как много она значит для других. Ты лишь «один из», но именно ты должен обеспечить её значимость в глазах окружающих. Ты знаешь, как? Ты можешь ей всё это дать? Сомневаешься? Ты во всём сомневаешься: в ней, в себе самом, в том, что для тебя «правильно». А ей ведь не с тобой нянчиться надо, не тебе помогать разобраться в себе самом — ей самой нужен сильный, смелый и верный помощник — опора нужна! Какая из тебя опора? Как из г**на пуля!
— Если это так, то что мешает ей это сказать?
— Мало ли что. Может, она ещё в себе не разобралась.
— Но, если бы она считала, что я ни на что не годен, то почему просто не сказать мне «нет»?
— Зачем?
— Она же знает, как я жду её ответа.
— Так это ты ждёшь. А она свои проблемы решает. Свои и сына. Она ищет. Зачем ей тебя отталкивать, даже если ты её не во всём устраиваешь, если она пока ничего лучшего не нашла? Зачем?
— Но если я её не устраиваю, если я даже не лучше её мужа, раз она с ним до сих пор не развелась, тогда зачем я ей? Пусть скажет — я пойму.
— То есть ты сам заранее согласен и готов признать, что ни на что не годен?
— Нет, я не считаю что ни на что не годен, но если она так считает, я приму и такой её ответ. Я люблю её и не буду ей мешать.
— Тряпка! Дурак! Сколько раз ты уже наступал на эти грабли? Вместо того чтобы вести себя иначе, ты готов поднять лапки?
— Но если она на самом деле так считает?!
— А как же «послушай женщину и сделай наоборот»? Она — Женщина! Сейчас думает так, а через минуту — иначе! В голове одно, а на языке — другое! А если она надеется почувствовать, увидеть в тебе эту твою собственную уверенность в том, что именно ты можешь принести ей и сыну счастье? Если бы она тебя считала ничтожеством, она бы близко к тебе не подошла! Зачем же ты сам опускаешь себя до ничтожества? Ты что, не хочешь быть счастливым? Ты не хочешь принести ей счастья?
— Я хочу этого, но не знаю, я ли ей, им нужен?
— Так, вот, и реши сначала это для себя! Пока в себе не разберёшься —другим счастье не принесёшь.
— Я могу, мог бы решить только за себя, но не за неё же. Я знаю, чего я хочу, что я могу, но я не знаю, это ли ей и сыну действительно нужно. Я даже не знаю, не уверен в том, как она ко мне относится. Насильно ведь мил не будешь.
— Опять сопли! Боишься, что им или ей нужен не ты, а другой? Боишься, что она так думает и откажет тебе? Боишься удара по самолюбию?
— Ну при чём здесь самолюбие?! Перестань! Хватит об этом. Я не о самолюбии, а о себе. Я не «соперничества» боюсь, не «другого», а того, что могу не оправдать её надежд. Где оно, моё самолюбие, когда я готов принять от неё любой ответ? Любой! Я ведь не просто слушал, а «примерял» её упрёки в адрес мужа на себя самого. Я же не просто пытался ей показать, что она может быть не во всём права, иногда слишком требовательна и категорична, а пытался объяснить свою позицию. Его недоделанная светомузыка, вызывающая у неё почти неприкрытое раздражение, — это же моя наиболее точная характеристика. Сколько у меня таких «недоделанных» дел, оставленных до лучших времён, к которым я люблю время от времени возвращаться? Если честно подумать, то большую часть того, что ей в нём не нравится, можно сказать и обо мне. Разве что вряд ли меня можно упрекнуть в пьянстве. Но многим жёнам не нравится, когда мужья выпивают. Они часто сгущают краски. Да и не верится мне, что молодой парень не сможет бросить выпивать ради семьи, ради сына, ради Маришки. А в остальном ничего серьёзного в его адрес я от Маришки не слышал, ничего такого, что можно было бы сказать обо мне, да и о очень многих других. Это же не принципиально.
— Для тебя — нет, а для неё? А если для неё всё это очень важно?
— Ну, не знаю...
— Ах, не знаешь? Тогда тем более! Ты же сам видишь, какие вы разные. Может, вы вообще не совместимы?
— Но если мы такие разные, разве это плохо? Будем дополнять друг друга. Может, поэтому нас друг к другу и тянет? Плюс и минус всегда притягиваются.
— Так только говорят. Их тянет друг к другу, но вместе они быть не могут.
— Почему это?
— Потому что плюс и минус вместе будет ноль, ничто. И разве ты не слышал, как про твоих же родителей говорили, что они похожи, как брат и сестра?
— Слышал. Но мои бабушка с дедушкой совсем не похожи.
— Ты их застал уже в старости. А молодыми ты их видел?
— Только на фотографиях.
— И что?
— Что? Старые фотографии все похожи друг на друга, потому что очень отличаются от современных. А как же тогда: «Они сошлись. Волна и камень, стихи и проза, лёд и пламень…»?
— А ты помнишь, откуда это?
— Нет.
— Так это о дружбе, а не о любви. А в любви люди ищут схожие черты характера. И притягивают нас не противоположности, а те, кто на нас хоть чем-то похож. А если у влюблённых ещё и общих интересов не будет, то их союз обречён.
— Положим, общие интересы могут появиться и потом. И главным общим интересом, я полагаю, как раз и должны стать семья, дети, дом.
— Дом — а что ты знаешь о доме, о её представлении о доме?
— Я не спрашивал...
— А зачем спрашивать? Ты ведь был у неё дома. Что ты можешь сказать? Чужая квартира, обстановка в ней, мебель, вещи, порядок, уют — это всё куда красноречивее любых слов. Чему в её доме уделяют особое внимание?
— Ну откуда мне знать, да и зачем это?
— Она ведь выросла в нём. Это и её ценности. Она воспитывалась на них. Это для неё важно. Мог бы и посмотреть вокруг повнимательнее, сравнить.
— С чем?
— Как можно объяснить человеку то, что он не слышит и не понимает? С тем, что ценится у вас дома!
— Я уже спорил на эту тему несколько лет назад с Тимкой, и меня тогда убеждали, что дети — не родители.
— Да, конечно! Ты ещё «Отцы и дети» вспомни из школьной программы! Только со временем все люди почему-то начинают всё больше и больше походить на своих родителей, как внешне, так и характером.
— Ну видел я её маму несколько раз, здоровался — очень милая женщина.
— Что, на твою похожа?
— Да нет, ни внешне, ни характером.
— Ну, про характер ты, скажем, загнул — откуда тебе его знать? Но всё-таки разные? И обстановка в квартирах совсем разная?
— Значит, не только мы, но и наши родители будут притягиваться.
— Ага, жаль только, что и квартиры, и семьи не могут автоматически притянуться, да?
— Все люди на Земле разные — что в этом плохого? Находят ведь каждый свою «вторую половинку»? Ну даже если мы разные, если противоположные, как плюс и минус, что в этом плохого. У нас даже кровь разная, противоположная по резус-фактору.
— Тем более!
— Какое это имеет значение? Как это может помешать мне любить её? Ну и что, что противоположные? При чём здесь это?
— Притом! И значение это имеет такое же, какое любовь родителей имеет для детей, для семьи, для жизни и её продолжения.
— Но если есть любовь? Разве она не творит чудеса? Разве любовь не всесильна?
— Ну и какие же чудеса ты лично с её помощью за свою жизнь натворил? Проще сказать, сколько ты дров наломал.
— При чём здесь я? Я далеко не идеал, и я знаю, что я слабый человек...
— Но ты же так сильно любил! И что? Где чудеса? Сколько раз ты влюблялся и любил только за то, что тебе позволяли любить? Сколько раз ты пытался стать таким, каким тебя, как ты считал, хотят видеть? Сколько раз ты пытался ради любви измениться, приспособиться, стать нужным другому человеку? Так где же чудо? В чём? В том, что каждый раз всё заканчивалось одним и тем же? В том, что ты превратился в «профессионального убийцу» собственной любви? Даже рецепт придумал для «лекарства от любви». Тебе его только запатентовать не хватает. В этом и есть чудо? Или оно в том, что «ради любви» ты каждый раз в итоге сам отходил в сторону и превращался в «просто друга»?
— При чём здесь это?
— Да притом, что в жизни на чудо надейся, но сам не плошай! Здесь не страна чудес, а простая жизнь! И в жизни встречаются не только плохие и хорошие, разные и похожие, но и не-сов-мес-ти-мы-е.
— Ну чем, в чём мы несовместимы? Я не вижу.
— Ты не хочешь видеть! Тебе мало того, что другим со стороны видно? Что тебе Тимка сказал, когда ты привёл её к себе домой на вечеринку со своими бывшими однокурсниками?
— Так они же её прекрасно приняли, и она себя среди них прекрасно чувствовала.
— Может быть, но всё-таки вспомни, что тебе сказал твой лучший институтский друг Тимка, когда специально задержался с тобой вдвоём на кухне?
— Что Маришка — женщина не для меня. Что мне же будет лучше, если я с ней расстанусь, и чем быстрее, тем лучше. Но он же ни слова не сказал, почему! Мало ли, что ему с первого раза померещилось? Да и выпил он тогда. У него самого в то время дома с женой неприятности были... Да и что он о ней знает?
— А ты что о ней знаешь? Ты сам знаешь ненамного больше — практически ничего. Дело не в этом, а в том, что ты не неё смотришь влюблёнными глазами и ничего не видишь, а он мог взглянуть со стороны. Но ты и ему не веришь? Тебе всё объяснять надо, по полочкам разложить? А ты не видишь, что из неё энергия так и льётся, а ты по натуре своей «созерцатель», а не «делатель»? У неё постоянная потребность в весёлой и шумной, оптимистически настроенной компании, быть в самом её центре, в гуще внимания, а ты? Ты же чувствуешь себя не в своей тарелке даже на студенческих вечеринках и постоянно стремишься к одиночеству! Какой из тебя оптимист, если ты вечно осторожничаешь? Да вспомни, как в кои веки раз ты позвал её с собой дружинить в кафе на дискотеку, надеясь побыть именно с ней, а потом сам сходил с ума, когда видел, как она легко со всеми знакомится, смеётся, танцует и веселится, словно тебя совсем нет рядом. А у себя дома, со своими же студентами? Ты вспомни, почему ты сам тогда на кухне оказался, когда Тимка к тебе подошёл? Ты тогда тоже ушёл из комнаты, чтобы не видеть, как она с другими танцует, с твоими же институтскими друзьями. Ты понимаешь, что ты просто свихнёшься от ревности и её измучаешь, если будешь с ней? Ты сам не сможешь. Вам нельзя быть вместе. Вы не совместимы. Ты ведь в глубине души, в подсознании это понимаешь. Поэтому ты и сбежал. Скажи, что это не так.
— Да, мне было больно, но ведь у неё просто не было той студенческой жизни, что была у меня. Ей просто надо это «добрать». Это пройдёт.
— Это ты так думаешь. Это ты так себя обманываешь. Ты опять по себе судишь о других. А если у неё всё иначе? Если она совсем по-другому смотрит на жизнь, на людей, их слова и поступки? А если совсем не в том дело, что она «не догуляла»? Ты не думал, что у неё могут быть какие-то проблемы, о которых она просто не хочет говорить? Она же в больнице лежала. Ты сам ходил её навещать. Знаешь, куда. Помнишь? Первый раз ты ещё Андрея с собой потащил, а потом просил у знакомых белый халат и ходил один в неприёмный день.
— Ну и что? Я тоже в больнице лежал. Температура была под сорок два, думал, что уже всё. Отлежал двадцать дней, диагноз так и не смогли поставить. Ну и что? Всё прошло.
— А ты знаешь, что у неё было? А если у неё какие-то серьёзные проблемы со здоровьем? Вдруг у неё было что-то серьёзное? Ты же видел тогда, даже муж к ней приезжал. Вдруг она знает, что у вас никогда не будет своих детей?
— Да если бы даже и так, ну и что? Я же люблю её. Я бы всё понял и всё принял.
— И не стал бы допытываться почему и как? И не стал бы себе ничего фантазировать не только сейчас, но и потом?
— А что фантазировать? Мало ли какие болезни случаются и с чего. Ну сказала бы, поделилась — обговорили бы и это. Я не вижу, в чём проблема.
— А вспомни про своего школьного друга, про то, что ты Тимке когда-то говорил, мол, не ляжешь в постель с той, кого не хочешь назвать своей женой и кто не будет хорошей матерью вашим, твоим детям.
— Но у неё уже есть сын. Он мне будет сыном. Я что, не смог бы стать ему отцом?
— А твои родители приняли бы его, как своего внука? Им не хотелось бы продолжить свой род? Ты бы смог нанести им такой удар? Возможно, они и приняли бы это, хотя легче предположить, что они бы сделали всё «ради твоего же счастья», чтобы этой свадьбы не было. Просто вспомни, как вела себя твоя мать, когда считала, что ты ошибся с выбором.
— Нашёл, что вспомнить! Это когда было?
— А что-то изменилось? Ну, да ладно, допустим, они примут твоё решение, с трудом, но примут. Но ты уверен, что твоя мать не сорвётся и не наговорит ей таких обидных слов, что после тебе придётся делать страшный выбор между той, которая тебя родила, воспитала и посвятила тебе свою жизнь, и той, кого ты, как говоришь, любишь? Ты ведь и мать любишь? Как будешь между двумя выбирать? А отец, которого ты любишь, ты готов смотреть в его уставшие глаза, читать в них обречённость прекращения своего рода? Я сейчас не про неё, а про тебя говорю. Ты к этому готов? Что молчишь? Не думал об этом? А ты бы сам сказал ей, если бы вдруг узнал, что у тебя не может быть детей? Хватило бы духу? Да не просто сказать, а ещё и «обговаривать», как ты хочешь…
— Глупости всё это! Чушь! Если бы действительно было что-то подобное, это невозможно было бы скрыть. Я бы прочёл это в её глазах. Я бы почувствовал не в глазах, так в повелении. Нет, это бред! Бред больного воображения! Если у неё есть сын, то почему вдруг она больше не сможет родить других детей?

V

Сергей вдруг вспомнил, как однажды в обед он зашёл к ней домой и впервые взял её сынишку на руки, а тот потянул его к окну и на своём детском диалекте пролепетал: «Пап, смотри — машина». У него тогда перехватило дух и чуть не подкосились ноги. Как бы ему хотелось услышать эти слова в свой адрес! На самом деле в свой адрес, осознанно. А ведь у неё есть муж, а у ребёнка отец, другой отец. Именно тогда он впервые ощутил себя вором, преступником, подлецом, осознал пропасть между счастьем, которое он пытался построить для себя, и тем, что он делает для этого малыша.
Воспоминание было таким живым, словно всё это произошло минуту назад. Время словно остановилось. У Сергея захватило дух. Вынырнув из прошлого, как из-под воды, Сергей вспомнил, что писал о семье, о её семье, и снова решительно взялся за ручку.
«...Ведь были же и вы счастливы сначала какое-то время? Ты же сама рассказывала. Ну почему ты не хочешь переехать к нему? Ты говоришь, что это далеко и ты не собираешься тратить столько времени на дорогу, но это же опять только о себе, а не о сыне. Мне глупо тебе об этом писать, но ты же Мать. И пока твои дети не станут твёрдо стоять на ногах, ты во всех случаях будешь, в первую очередь, именно Матерью. Ты же сама это прекрасно знаешь. Так почему же не переехать к мужу? Неужели там нельзя поблизости найти садик? Уверен, что со временем ты смогла бы и работу себе подыскать поближе к дому, чтобы не ездить сюда.
Ты знаешь, как я люблю тебя. И я буду любить тебя, что бы ты мне ни ответила. Я предлагаю тебе стать моей женой, но я не могу решать за вас двоих. Тебе самой решать вопрос о своём будущем и о будущем сына. Не спеши, обдумай и взвесь всё основательно. Я не тороплю тебя, больше не тороплю, просто не хочу и не имею права мешать тебе, отвлекать. Поэтому я и ухожу. Пока. До твоего ответа. Когда ты разберёшься в себе, своём отношении ко мне, своих проблемах, когда примешь какое-то решение, я займу то место, какое ты отведёшь мне в своей жизни, даже если это будет место просто друга или даже... бывшего друга».
Вот и всё. Теперь он сам себя прижал к стене. Не надо больше ломать голову и испытывать все те муки совести, которые не давали ему покоя последнее время. Всё — обратного пути нет.
Как-то сразу спало напряжение последних дней, и навалились усталость и одиночество. Но всё было уже кончено, и можно было дать себе маленькую поблажку.
Сергей встал из-за стола и с невидящими глазами пошёл слоняться по квартире. Зашёл на кухню, хотел поставить чайник, но ни кофе, ни чаю не хотелось — ничего не хотелось. Пошёл обратно, заглянул в комнату, где на столе лежало только что написанное письмо, остановился на секунду, но ни желания перечитать, ни подправить или исправить не было. Он зашёл в свою узенькую комнату и машинально включил магнитофон. Там стояла вчерашняя кассета, и комнату вновь заполнил голос поющей о влюблённой женщине Барбары Стрейзанд.
Всё снова ожило — и заполнивший комнату аромат розы, которую она не смогла взять домой, и вчерашний полумрак свечей, и медленный танец посередине комнаты, её волосы у лица, ощущение, что нет больше никаких проблем, что на всём белом свете больше никого нет, да никто кроме неё ему и не нужен.
Снова стало невыносимо больно. Он в бессилии опустился на диван, упал лицом в оказавшуюся рядом подушку и дал на минуту волю собственной слабости. До боли стиснув зубы, он попытался взять себя в руки и всё твердил: «Всё правильно! Так надо! Так надо!» — стараясь не думать о том, кому именно надо и так ли именно надо.
Когда зазвонил телефон, это показалось ему даром небес и помогло взять себя в руки.
— Слушаю вас. А, привет, Игорёк! Да ничего не делаю. Куда? К тебе подъехать? Нет, сейчас не смогу. Мне как-то немного не по себе. Я и с работы сегодня после обеда ушёл... Да нет, не заболел, просто расхандрился что-то. Да и поздно уже ехать... С ночёвкой? Да нет, я же сто раз повторял, что у меня теперь полное тройное «Ж» — кошка, бабушка, квартира, — все три проблемы женского рода. Как родители уехали, так я теперь с ночёвкой никуда поехать не могу. Ой, совсем забыл, сегодня же пятница, мне ещё родители вечером будут звонить из Берлина. Так что — увы... Что? Все наши у тебя собираются? Ну а если я утром подъеду? Да, хорошо, я тебе отзвоню попозже. А то, мало ли, вдруг завтра надо будет ехать за продуктами или лекарствами для бабушки... Спасибо. Ну пока! Всем привет!
Он быстро положил трубку, даже не дождавшись ответных прощальных слов, и тут же снова зачем-то снял её, словно хотел, чтобы больше никто ему в этот момент не позвонил. Его поразило, что со своим «ультиматумом» и письмом он начисто выпал из обычной жизни. Наконец он услышал в трубке непрерывный гудок, удивлённо посмотрел на неё и положил на место. Словно проснувшись, он тряхнул головой:
— Как хорошо, что я вспомнил про звонок родителей. Сегодня же пятница, значит, обязательно будут звонить. Не хватало ещё с ними в таком состоянии разговаривать. А что же Андрюшка не позвонил? Может, ему звякнуть? Да нет, поздно уже. Не забыть бы ещё бабушке позвонить. Надо успеть до родительского звонка проведать, как она, а то родители обязательно спросят.
Он вдруг услышал, как кошка скребёт когтями, прося сменить наполнитель в туалете, и вспомнил, что это уже не в первый раз. Вспомнил, что так и не покормил ещё, как пришёл домой.
— Сейчас-сейчас! Муська, хорошая моя, ты прости меня, дурака. Сейчас всё сделаю. Пусти, отойди, дай уберу. И покушаем сейчас...
Занявшись обычными домашними делами, он совсем успокоился, позвонил бабушке, поговорил с родителями и, уже почти совсем успокоившись, лёг спать.

VI

Спал он плохо. Вся ночь разбилась на какие-то рваные отрезки. Ему начинало сниться что-то хорошее, приятное и радостное, но рано или поздно оборачивалось страхом или кошмаром, от которого он просыпался. Он не мог бы подсчитать, сколько совершенно разных и, казалось бы, не связанных друг с другом снов посмотрел за ночь. Он пытался, и во сне, и просыпаясь, понять, что ему было послано в этих снах, но не мог.
Окончательно открыв глаза в субботу утром, он уже не помнил даже сюжетов ночных видений. Вместо этого он вспомнил, что надо ехать к Игорьку. После этого остатки снов рассеялись окончательно. Ему не хотелось никуда ехать. Ему по-прежнему было плохо. Вроде бы ничего по отдельности не болело, — руки, ноги, голова, — всё цело. Болела душа. А когда душа болит, она ищет одиночества, а не шумной весёлой компании.
Сергей не кичился своими страданиями, он просто не мог их никому высказать. После того как он подержал Маришкиного сына на руках и начал ощущать себя подлецом, всё это постепенно копилось в нём и разъедало его изнутри. Сколько мог, он отгонял от себя сомнения, но человек устроен подобно весам: на одной чаше душа, на другой — жизнь. Сомнения не приносили мира его душе, но лишь терзали её до тех пор, пока не вырвались из-под контроля и не вылились в «ультиматум» и написанное по горячим следам письмо.
Казалось бы, теперь-то уж можно было и успокоиться, но спокойствие не приходило. Душа по-прежнему болела. В таком состоянии человек особенно чувствителен ко всему, и особенно к фальши. И больше всего не хочется, чтобы больную душу убаюкивали неискренним сожалением, утешением и лживыми словами «понимания». Сергею хотелось оставаться в постели, провалиться сквозь сон в какую-нибудь богом забытую нору и там переболеть свою боль. Одному. Совсем одному. Часы, дни, недели, месяцы — столько, сколько на это потребуется времени.
Сергей уже решил было остаться дома и извиниться по телефону перед Игорьком и ребятами, но подумал, что в следующий раз его могут и не позвать. Он пару раз уже пропустил спонтанные встречи «мифического» студенчества. И потом здесь, дома, ему всё напоминало о его боли, к которой ему совсем не хотелось возвращаться. К тому же он всё-таки обещал ребятам. Обещал, значит, нечего разводить нюни, надо собираться и ехать.
Он верил, что там его искренне ждали. Собралась почти вся студенческая компания, в которой он провёл несколько лет жизни, чудесных и неповторимых. Было бы глупо не воспользоваться прекрасным поводом уехать из этой квартиры, из этой комнаты, не оставаться наедине с самим собой и своими сомнениями. Сергей был готов снова попытаться сбежать от своих сомнений, от себя самого. Но разве это хоть кому-нибудь когда-то удалось?
Он злился на себя и на весь мир. Никогда не надо с таким настроением ездить в гости, даже к друзьям!
Ещё в дороге, когда он услышал привычное объявление в метро: «Уступайте места женщинам и людям пожилого возраста», он вдруг уловил в нём совсем другой смысл. Он слышал эти слова изо дня в день, но никогда не прислушивался к ним. Ему всегда было понятно, что нужно уступать места. Он считал это главным, пропуская остальные слова и не обращая на них внимания до этого дня. Но тут его словно ослепило вспышкой света: «Женщинам — и людям!!
Неожиданно из каких-то потаённых уголков памяти в голове стали всплывать смутные обрывки прочитанной невесть когда атеистической брошюры: «И сотворил бог ЧЕЛОВЕКА по образу своему и подобию. Создал ЧЕЛОВЕКА из праха земного, и вдунул в лицо его дыхание жизни, и стал ЧЕЛОВЕК душою живою, И сказал бог: не хорошо быть ЧЕЛОВЕКУ одному; сотворим ему помощника. И образовал он из земли всех животных полевых и птиц небесных, но не нашлось среди них для человека помощника, подобного ему. И создал бог из ребра, взятого у человека, ЖЕНУ, и привёл её к ЧЕЛОВЕКУ».
Он был поражён: объявление в московском метро и слова тысячелетней давности столько раз говорили ему об одном и том же, а он этого не слышал! Он был полностью поглощён своим открытием и всю дорогу думал только об этом.
— Людьми могут быть только мужчины. Женщины не люди, они лишь жалкое подобие. Я всегда возвеличивал Женщину, считал её Богиней, достойной преклонения, а она всего лишь «подобие», призванное спасти человека от одиночества. Она НЕ человек! Она была, есть и будет просто... «баба». Поэтому её и невозможно понять. Это же так просто! От них в принципе нельзя ожидать ничего человеческого. Они на это не способны. Искать в них человеческое — бесполезно. Я всегда пытался разглядеть в них человека, а его там нет! Они другие! Я столько времени ошибался! Они просто другие. Стоит принять это допущение, как сразу снимается куча, казалось бы, неразрешимых вопросов. Да просто становится легче жить. Ещё в древности провозглашали: «Не убий», но сами же воевали, жгли, убивали. Своего не убий, а чужого можно! В Древней Греции была демократия и были рабы, и никто не видел в этом никакого противоречия. Да просто потому, что рабов не считали за людей, как и иноверцев и просто «чужих». Фашисты нас не считали за людей, а того же Геббельса при этом считали образцовым семьянином. А негры? Людьми нигде и никогда не считали всех! Всегда была какая-то граница: это люди, а это нет. Так, а что если и женщины не люди?
На «автопилоте» он вышел на нужной станции, добрался до нужной квартиры и позвонил в дверь. Его приезду обрадовались и сразу же попытались взять в оборот уже набравшей ход вечеринки. Ещё буквально пару дней назад он бы с радостью выпил вместе с ними и со смехом вспоминал бесконечные забавные и не очень студенческие истории. Но не теперь. Сейчас все эти разговоры мешали ему, казались пустыми и бессмысленными.
Отказавшись от вина и коньяка, он позволил себе только кружку пива, да и то лишь потому, что её можно было потягивать целый вечер, чтобы при этом никто больше не приставал. Ему покоя не давала мысль о людях и женщинах. На всех и на всё он смотрел теперь другими глазами. Он пытался пересмотреть и переосмыслить своё, в том числе и студенческое, прошлое под новым углом. Будущее изменить невозможно просто потому, что мы его не знаем, настоящее изменить очень трудно, зато прошлое изменить легче всего, особенно СВОЁ прошлое, в своей памяти. Это требует времени, желания, не обязательно осознанного, цели и простой сосредоточенности. Полностью занятый своим внутренним «переустройством», он часто отвечал всем односложно и коротко, порой совсем невпопад.
Он старался быть любезным и обходительным с давно знакомыми девчатами, но после собственного «открытия» в метро это было для него непросто. Он всё время искал повод уединиться где-нибудь со своими мыслями и «додумать» их до конца, потому что ожидаемого облегчения они так и не принесли. Что-то с его «открытием» было не так. Невольно вспоминались отрывки из его любимых сонетов Шекспира, строчки из Пушкина. Неужели они не видели и не понимали этой простой истины, что женщины не люди? Сергею понадобилось всего несколько минут, чтобы низвергнуть Женщину с пьедестала богини и царицы и даже, отказав ей в равенстве, опустить до уровня рабыни. Чего же тогда стоят все его убеждения и идеалы, если их так быстро можно менять? Это не давало ему покоя.
Оставшись один, он злился только ещё сильнее, и в первую очередь на себя самого. В его лексиконе, сначала мысленном, а потом и речевом, всё чаще стало к месту и не к месту появляться не совсем привычное в студенческой компании словечко «бабы».
Встреча не приносила ему желанного облегчения. Он лишь подмечал вокруг всё больше такого, что раздражало и злило его ещё сильнее.
— Что они делают? Разве так можно? У них ведь практически у всех уже есть семьи, жёны или мужья!
Он вдруг совершенно отчётливо представил на месте девчат Маришку, а себя — оставшимся дома её мужем. Он почувствовал, как сходил бы с ума, если бы она уехала «погулять» со своими однокурсниками, одноклассниками, просто с друзьями.
— Неужели они все здесь не понимают, каково их мужьям и жёнам там, дома, без них? Как они могут веселиться, зная, что по ним тоскуют, их ждут, за них переживают, ревнуют, наконец? Неужели они все готовы пожертвовать переживаниями и чувствами своих любимых ради собственного удовольствия и веселья?
Сергея больше всего поразило, когда он увидел здесь одну из самых серьёзных, самых тихих и скромных девчат из бывшей студенческой группы, раньше сторонившуюся даже их весёлых вечеринок. Она, правда, два раза устраивала у себя празднование Нового года в самом конце учёбы, но не участвовала, если ребята собирались где-то ещё. Ещё в институте она вышла замуж за парня из их же группы. Это была та ещё история! Его родители были категорически против, по крайней мере, его мать. Разразилась настоящая «семейная война» с криками, скандалами, поиском сочувствия и поддержки у друзей «нерадивого сына», обращениями в деканат, взаимными оскорблениями, порчей имущества. В результате «сын» ушёл из дома и стал жить в семье жены, с её родителями, и даже взял после заключения брака её фамилию. И вот, пожалуйста, на четвёртом году семейной жизни она тоже, оказывается, как и Маришка, живёт со своим мужем врозь. Вот, приехала сюда ещё накануне, оставалась с ночёвкой, а сейчас беззаботно и счастливо со всеми выпивает, веселится и радуется жизни.
Сергей поймал себя на том, что относится к этому с осуждением, и тут же одёрнул себя: «Не судите, да не судимы...» — но отмахнулся от этих вспыхнувших слов. Его всегда раздражало, что призыв не судить других строился на стремлении избежать осуждения в собственный адрес. Ему казалось, что он не боится осуждения. Ему казалось, что сам он не делает ничего, достойного осуждения, а когда ошибается, то признаёт собственные ошибки и готов за них отвечать. Ему казалось, если он будет в чём-то виноват, то будет правильно за свою вину и ответить. Ему казалось, что он к этому готов. Он был в столь возбуждённом состоянии, что готов был броситься в драку, чтобы отстаивать свои представления о любви и чести, как будто весь мир вокруг был против него и против его идеалов.
Он снова подумал о той минувшей «семейной войне» на старших курсах института и никак не мог понять, как же такое могло получиться, что всё закончилось? Ведь такая любовь была! Ради неё человек пошёл на войну против собственных родителей... Пусть не в прямом смысле, как Андрей против Тараса Бульбы, но всё-таки война, полный разрыв. Или это была не любовь, а именно война за любовь или даже всего лишь за право любить? А любовь-то была? Или в пылу войны за неё приняли что-то другое? Ведь любовь — это жизнь, а война — смерть. Разве можно ради любви убивать, пусть это даже всего лишь отношения с собственными родителями? Почему ни тогда, ни потом он об этом не задумывался и даже не задумался бы и теперь, если бы не приехал на эту встречу. Что же это всё-таки было: жизнь ради смерти или смерть ради жизни?
Сергей ещё ничего не знал о семейной жизни. Он знал о ней только по видимым отношениям между своими родителями, по книжкам да по кино. По ним он построил какие-то свои если не идеалы, то представления о ней. Именно по ним он брался если и не судить, то оценивать поступки и Маришки, и своих же институтских девчат. Потому и брался, что ещё не знал, что это такое. Потому и судил, что не знал о своём незнании. Но больше всего, потому что находился в состоянии невменяемого человека, ухватившего себя самого за горло, наступившего на горло своей любви. Ему страстно хотелось найти оправдание себе самому, а его не было. Он искал поддержку, подтверждение своей правоты, но здесь, в этой квартире, на этой встрече, среди своих однокурсников, с которыми он совсем недавно столько времени проводил вместе, делил радости и неудачи, обсуждал самые сокровенные мысли, — он не видел ни поддержки, ни выхода. Он чувствовал себя среди них совсем чужим...
— Неужели такое понятие, как честь, теперь пустой звук? Как так получилось, что честь просто разделили на отдельные составляющие? Но пусть даже отдельные. Всё равно, была же раньше честь мундира? честь семьи? мужская или женская честь? Почему раньше всё это составляло единое целое и не могло мыслиться одно без другого? Почему теперь, если хоть одна из многочисленных «честей» относительно чиста, то этого достаточно, чтобы гордиться и требовать к себе уважения других? Неужели честь стала теперь лишь атрибутом прошлого? Есть ли она сейчас? Есть ли хоть кто-нибудь, кто оказался бы способен предпочесть смерть бесчестью или хотя бы поступиться, пожертвовать чем-то ради неё?
Как так можно? Как можно так беспечно, беззаботно, бездумно жить? Неужели не понятно, что именно отсюда все сложности? Глядя на них, можно подумать, что никаких сложностей и проблем у них просто нет. Они все веселы, радостны, счастливы. Не верю! Не верю, что абсолютно всё у них может быть хорошо. Так не бывает. Не может не быть проблем. Если просто закрывать глаза и не думать о них, то можно расслабиться и отдохнуть, но ни сложности, ни проблемы от этого сами не исчезнут! Бездействие порождает всё новые и новые сложности, проблемы растут как снежный ком, который потом может просто подмять под себя, раздавить. Неужели они этого не видят?! Неужели они могут быть счастливы одним сегодняшним днём?
Серёжка принялся пристальнее разглядывать, казалось бы, уже давно и так хорошо знакомых девчат, силясь понять что-то ему до сих пор не доступное, пытаясь найти ответы на свои вопросы, но только вводил их в смущение своим взглядом, вызывал сочувственные вопросы, но ответов не находил. Это злило и раздражало его ещё больше. Он только сильнее ощущал свою неспособность понять что-то, быть может, самое главное в жизни, и своё полное бессилие. Это было невыносимо. Когда к нему подошли с совершенно невинным вопросом, он все-таки не сдержался и, буркнув в ответ что-то нечленораздельное, совершенно не к месту и уж совсем не относящееся к той, про кого его спрашивали, добавил вслух: «Все женщины теперь для меня не больше, чем… Они просто неполноценные люди». Хорошо, что друзья сами были уже в подпитии и просто не разобрали, что и к чему он ляпнул. Решили, что спьяну и не стоит обращать на это внимания. А он понял, что надо скорее отсюда уезжать, что давно пора домой, к своему одиночеству.
Наверное, на него самого произнесённые вслух слова подействовали больше, чем на ребят. Они не то что отрезвили его, но для него было почти шоком, что он сказал то, чего говорить не следует, нельзя. Угольным уколом промелькнуло в сознании, что женщины не люди, не боги, не добровольные служанки, а всё это вместе взятое, триединое и неразделимое, и именно потому непостижимое. Но это было для него слишком сложно, чтобы принять или хотя бы ещё немного подумать об этом.
И всё же несколько раз за эту встречу на его лице всё-таки появлялась самодовольная ухмылка (улыбкой её назвать было бы сложно). Иной раз он испытывал удовольствие и даже гордился собой. Нет, не сделанное им «открытие» по поводу женщин и не сам факт, что именно он сделал это «открытие», приносили ему чувство удовлетворения и даже некоторого превосходства. Ему казалось, что он смог оказаться выше всех здесь присутствующих, смог победить свою собственную слабость, свои личные желания ради чужого блага и счастья. Улучив момент, когда на него никто не обращал внимания, он тихо, по-английски, уехал.
Вернувшись домой, убрав за кошкой и покормив её, он, опустошённый, сел на диван. Кошка не обиделась за долгое отсутствие, а соскучилась и пришла к нему. Он любил кошек и с детства легко находил с ними общий язык. И первая-то кошка появилась у них в доме из-за него. Он пожалел кошку в подъезде и пустил в квартиру, а когда убегал из дома, не смог её найти. Её нашли родители, когда пришли с работы. Оказалось, что она залезла в шкаф и там окотилась. Котят, когда они чуть окрепли, раздали по знакомым, а кошка так и осталась жить у них. Кошки нравились Сергею тем, что не терпели никакого насилия, приходили только тогда, когда сами этого хотели, «гуляли сами по себе». Ему нравилось делать им приятное и в ответ слышать, как они благодарно мурлычат.
Сергей мог бы поклясться, что кошки умеют разговаривать, только без слов. Он общался с ними взглядами, жестами. Иногда ему казалось, что даже слов никаких произносить и не надо, не нужна ни интонация, ни вообще звучание голоса. Каким-то образом они просто понимали друг друга. Он прекрасно видел, когда Муська хочет поиграть, а когда просит ласки, когда просто голодна, а когда ей хочется чего-то вкусненького. Когда и в каком бы состоянии он ни вернулся домой, она всегда встречала его у двери и сразу же понимала, стоит ли мурлыкнуть и потереться об ноги или лучше на время уйти с глаз долой, как, например, вчера...
Он расчесал длинную пушистую шёрстку, почесал за ушком и у шейки. Кошка благодарно заурчала в ответ. Серёжка продолжал её нежно поглаживать. Злость и досада куда-то улетучились. Она-то чем была перед ним виновата? Он даже начал извиняться перед ней за долгое отсутствие, за недостаточное внимание, благодарил за теплоту и ответную нежность.
Неожиданно он подумал, что она тоже «женщина» и даже в ещё большей степени «не человек». В голове стали возникать какие-то неосознанные ассоциации с его собственным «открытием», с результатами наблюдений за институтскими девчатами на вечеринке. Почему-то вдруг вспомнилось о недавней переписке и неоконченном споре с ними.
Когда он обмолвился другу, что переписывается по почте с девчатами, то тот долго не мог понять, зачем это, когда можно просто встретиться и поговорить, можно позвонить по телефону. А он переписывался. Он писал и посылал по почте письма, обращаясь в них даже не к не одной, а сразу трём девчатам-подружкам.
Ему нравилось писать. Ему нравилось выражать свои мысли на бумаге, приводя тем самым их в порядок и переосмысливая всё заново. Ему нравилось писать, потому что при этом его никто не перебивал, и он мог выразить до конца свои, как правило, достаточно длинные и путаные размышления. Да и написать можно было о том, о чём не всегда скажешь в лицо.
Он взял чистый лист и, словно не пару недель назад, а только сейчас, на вечеринке, не в переписке — а на словах спорил с девчатами, начал писать на бумаге запоздавший ответ: «Пожалуй, в нашем споре вы были правы. Наверное, к людям нельзя идти открытым нараспашку. Нельзя идти с распахнутой душой к новым знакомым. Ради их же собственного блага нельзя. Я против того, чтобы замыкаться в себе или относиться к новым людям с предубеждением, но я согласен, что если делать по-моему, то так их очень легко избаловать. А может, даже и развратить... Но кто возьмётся судить, кому и когда открыть душу? Я не могу. А в футляре жить не хочу...»

VII

И снова внутри словно проснулся кто-то и начал ехидно подначивать:
— Ну и дурак!
— Может, и дурак...
— Подумай сам! А если окажется, что ты и с ней не прав?
— Может, и не прав...
— Чего ты хотел добиться, чего ты хочешь?
— Услышать от неё «да» или «нет».
— Правда?! А ведь и не подумаешь! Конечно, женщинам нравятся безумные поступки, совершённые ради них, но твой «ультиматум» и письмо — это безумие, но не поступок. Это даже не безумие, а просто глупость. Ты что, ничего лучше придумать не мог, чтобы добиться её любви? Или тебе её любовь больше не нужна?
— Нужна. Но для меня её счастье важнее моей любви и собственного счастья.
— Опять ты о том, чего сам не понимаешь. Откуда тебе знать, в чём её счастье и что ей для этого нужно?
— Но ведь у неё сын. Сыну нужен отец, а ей муж, разве нет?
— Ты говоришь о семье, а не о счастье. Или ты русского языка не понимаешь? Для тебя эти слова одинаковые? Или ты считаешь, все семьи счастливы? По-твоему, семейная жизнь одно сплошное счастье?
— Нет, но...
— Не тебе судить о семейной жизни и семейном счастье. По крайней мере, не сейчас. И потом, зачем нужен какой-то выбор. Ты что, убеждён, что не сможешь создать с ней семью и принести ей и её сыну счастье? Уверен, что ты им не подходишь?
— Вовсе нет.
— Тогда зачем ты всё это делаешь? Тогда не уходить и не «отходить» куда-то в сторону надо, а ещё сильнее добиваться её любви.
— Но как? Я не знаю, что я ещё могу сделать.
— Ждать. Продолжать ненавязчиво, но настойчиво ухаживать, чаще разговаривать, провожать с работы в институт, домой, да куда угодно, стараться быть рядом с ней как можно больше.
— А разве я этого не делал всё это время? Не пытался? И что? Каков результат?
— А с чего ты взял, что пришло время подводить итоги? Она тебя до сих пор не прогнала, не сказала: «Нет».
— Спасибо, утешил.
— А разве тебе самому не приятно, что она позволяет тебе за ней ухаживать? Разве ты не благодарен ей за это? Разве не ты всегда говоришь, что делать подарки приятнее, чем их получать? И в знак благодарности ты хочешь от неё отвернуться и перестать бороться за её любовь? Хорош гусь!
— Я же хочу как лучше! Я же не отворачиваюсь. Именно из-за того, что я люблю её, именно для того, чтобы добиться от неё ответа, я и пытаюсь что-то сделать.
— Что? Уйти? А если ей просто нужно гораздо больше времени, чем тебе, чтобы влюбиться и разобраться в себе? Для всех женщин живое общение имеет особую ценность. Именно в контактах с другими, в возможности делиться собственными чувствами и переживаниями и разделять чужие радости и горести они реализуют себя. А ты «из лучших побуждений» хочешь лишить её общения с собой. Не важно, зачем, но ей оно нужно! Ты же это сам это видишь. За что же ты с ней так? За что ты хочешь её наказать? Неужели ты хочешь сделать больно тому, кого любишь?
— Нет. Не знаю. Может... Если она увидит, что может меня потерять, а я ей хоть немного дорог, может, тогда она ответит? Если не ответит и позволит мне уйти, значит, я для неё пустое место и мне действительно нужно уйти. Не знаю. Я не хочу ей делать больно. Мне не за что её наказывать. Но что я могу?
— Сделай что-нибудь! Только не надо в очередной раз приставать к ней с вопросом о замужестве. Ты спросил — она помнит. Когда примет решение, тогда ответит. А то ведь что умудрился — при Андрюшке предложил во время очередного дежурства отнести её на руках к себе домой!
— Но ведь он мой друг, он знает, что я люблю её. И она об этом знает. Да все и так видят, что я за ней ухаживаю.
— А мозги включить забыл?! Уж если надумал, надо было не предлагать, не предупреждать, а взять её на руки и понести! Может, и на седьмой этаж забираться не понадобилось бы по лестнице? Может, она бы тебе раньше ответила?
— Не ответила бы!
— Уверен?
— Уверен, что она бы даже не позволила взять себя на руки.
— И ты опять испугался отказа, неудачи, проигрыша?
— Испугался. Испугался, что не удержу её, когда она будет вырываться из рук. Однажды я уже чуть не ударил однокурсницу головой об пол, когда стал брать её на руки. Да не в этом дело! Мне, конечно, было бы безумно приятно держать её на руках, принести её домой, но я же не удовольствие хотел получить, а добиться от неё ответа. Поэтому и спросил заранее, даст ли она ответ, если я донесу её. Ответь она: «Не знаю, подумаю, там видно будет», — всё равно бы понёс её на руках. Так она мне и в этой малости отказала...
— Дурак! Она же замужняя женщина! Что она может, что она должна ответить на твои идиотские слова?
— Но ведь я просил только ответить, выйдет ли она за меня после развода. Я же не просил её «стать моей» или бежать и сразу же разводиться.
— А ты не думал, как это звучит со стороны? Ты не думал, что со стороны это равнозначно приглашению в постель?
— Но ведь я никогда не говорил ничего такого! Не предлагал, даже не думал!
— А думать надо, хотя бы о том, как твои слова и поступки могут истолковать другие. Ну о чём ты думал и чего ты добился, когда подарил ей часы-кулон с гравировкой «Любимой Маришке от Сергея»?
— Я хотел показать ей, что люблю её и не боюсь заявлять об этом открыто.
— И что? Ты хотел, чтобы она его носила?
— Да, мне было бы приятно, если бы она его надевала хотя бы изредка, хотя бы когда я её об этом просил...
— И ты хоть раз видел его на ней? Ты подумал, что ей пришлось бы отвечать на вопросы матери, друзей, коллег, кто и на каком основании делает ей такие подарки?
— Но ведь надпись на обратной стороне.
— Ты ещё скажи: «Ближе к сердцу»! А кулон что — на цепочке не переворачивается? А когда его знакомые или любопытные коллеги берут в руки, чтобы посмотреть новую вещь, они не разглядывают его со всех сторон? А дома его куда, на самое видное место класть, чтобы мужу и родителям проще прочесть было? Ты же сам понимал, что это глупо! Зачем ты это сделал?
— Это было моё предложение, знак, подтверждение. И она приняла его.
— Она бы приняла твоё предложение, если бы надела твой подарок и хоть изредка носила его, если бы ответила тебе: «Да».
— Но она взяла его.
— Чтобы спрятать подальше от людских глаз и тебя, дурака, не обидеть. Глупо всё это — не находишь? А что ещё ты «сделал», чтобы завоевать её любовь? Только не говори про цветы!
— А что цветы? Я приношу ей цветы и кладу на стол, когда на работе ещё никого нет. Меня никто не видит.
— И её об этом не спрашивают? Между собой не обсуждают? Кто, за что и по какому поводу? С какой это стати молодой замужней женщине кто-то, но явно не муж, дарит цветы?
— Но разве ей это неприятно?
— Это? Может, получать цветы было бы и приятно, а, вот отвечать на подначки, шуточки и намёки тех, с кем давно знаком и каждый день проводишь по восемь часов в одной комнате, — вряд ли. Скорее, неприятно.
— Тогда тем более. Раз я всё делаю не так, раз у меня ничего из этого не получается, раз ничего добиться не могу, тогда единственное, что я ещё могу ей «подарить», — это письмо.
— Дурак! Ты хоть сам-то посмотри, что ты написал, и что у тебя получилось.
— Что получилось, то получилось. Ни перечитывать, ни написать по-другому я просто не смогу...
— А зря! Это только «по Штирлицу» в памяти остаются самые последние слова. Куда важнее то, как всё начинается. Ты думаешь, она хоть слово поймёт из твоего полоумного бреда после того, как прочтёт в самом начале: «Я ухожу»? Все остальные слова будут подчинены только этому. Они ничего не скажут. Она не услышит. Считай, что ты их и не писал.
— Но ведь я написал их!
— Для неё или для себя?
— Для неё! И я написал, что люблю её, хотя не раз говорил ей об этом раньше, хотя она и сама всё прекрасно знает...
— Только сначала ты написал, что уходишь! Тебя никто не гонит. Ты уходишь САМ! Значит, не любишь. И то, что где-то там потом у тебя написано, уже не имеет никакого значения. Не любишь!
— У тебя какая-то извращённая «женская» логика...
— Насчёт женской логики ты, может, и прав. И, между прочим, раз уж ты утверждаешь, что пишешь ей, а не себе самому, то не мешало бы подумать о том, как она это будет воспринимать. Да, женщина может много раз говорить, что уходит, но это значит совсем другое. Этим она только выражает свои эмоции и пытается привлечь внимание. Позже она и не вспомнит о своих словах. Но она никогда не предполагает, что её мужчина может вести себя так же. Из уст мужчины подобные слова звучат для неё страшным, обдуманным и окончательным приговором. Это конец. Так что это ты ведёшь себя совсем не по-мужски!
— Я же не ухожу насовсем!
— Это детали, мелочи. Это совсем не главное для неё. С главного ты начал!
— Но я же писал, я пытался в письме ей объяснить…
— Объяснить можно всё что угодно. Это слова. Главное, не твоё объяснение, а твоё решение.
— Но ведь я написал, что лишь «отойду», точнее, попытаюсь на время отойти в сторону, чтобы не отвлекать, не мешать ей принять решение, да и то, если она не ответит после командировки. Если она ответит, когда вернётся, то я это письмо порву, выброшу, забуду, да ещё и смеяться над ним буду. Может, вместе с ней посмеёмся. А если нет, то я буду ждать её ответа.
— Будет ли она ждать, пока ты надумаешь «вернуться», хотя бы за ответом? Простит ли она тебя? Позволит ли тебе вернуться? Уходя — уходи! С глаз долой — из сердца вон! Свято место пусто не бывает. Ты что, этого не понимаешь? Ты готов её потерять навсегда?
— Почему потерять?
— Потому что ты её бросаешь, когда ты ей нужен.
— Как кто?
— Какая разница, кто? Ты нужен ей, а ты её предаёшь, отказываешь ей в том малом, что можешь ей дать. На что ты надеешься, я не пойму? Думаешь, она почувствует, что ей без тебя плохо, и сама придёт к тебе?
— Да! Да! Да! Да! Да, можешь считать меня законченным идиотом, но или она поймёт, что я ей дорог, или она меня забудет и ей будет без разницы, где я и что я.
— Тогда можешь считать, что ты её уже потерял навсегда.
— Не хочу я её терять! Я хочу ей помочь принять решение. Я же всё объяснил в письме...
— Ты попытался. Понимаю. Верю. Ты написал какие-то слова и почему-то уверен, что их обязательно поймут именно так, как тебе хочется. Да кто ты такой? Откуда в тебе столько самонадеянности? Ты действительно идиот! Больше всего ты похож сейчас на маленького капризного ребёнка, который устроил истерику из-за того, что ему очень хочется чужую игрушку. Пусть все вокруг слышат, как ему плохо! Ах, бедненький! Или ты забыл, что она ещё не разведена, что она чужая жена?
— Как раз это я прекрасно помню. Я же не могу решить за неё: разводиться или нет, выходить замуж или нет, замуж за меня или за кого-то другого? Да, мне плохо и больно. Больно за неё. Больно оттого, что я не знаю, как и чем ей помочь. Больно от сознания собственного бессилия, оттого, что не могу помочь ей, пока не знаю, чего она сама хочет, что ей нужно. Может, письмо — это и есть крик отчаяния, крик боли, но только не за себя, а за неё. А если письмо и выглядит как детский каприз или истерика, то у меня просто нет других слов.
— А ты их искал?
— Я искал их всё время, с тех пор как держал её сына на своих руках.
— Долго не значит хорошо. Может, ты и нашёл слова, чтобы выразить свою боль. Но ты же ЕЙ пишешь, к НЕЙ обращаешься. Ты уверен, что ЭТИ слова тронут ЕЁ душу?
— Не знаю... Я только знаю, что должен что-то для неё сделать.
— Для неё или для себя?
— Для себя, для неё и для её сына. Ну не хватает у меня ни ума, ни мудрости, ни житейского опыта распутать этот клубок вопросов и сомнений, этот узел проблем. Издавна в такой ситуации прибегали к «хирургическим» методам. Я и пытаюсь его разрубить.
— Только это не узел, а человеческие отношения и души. Ты рубишь «по живому». Помнишь заповедь: «Не навреди»? Ты ей хуже не сделаешь? Прочти сам.
— Я не могу прочесть своё письмо! Нет у меня больше сил, да и слов других нет. И права на сомнение тоже нет. Буду читать — могу передумать и порвать. А надо решать. Мне больно. Отстань от меня.
— Можешь не перечитывать, не надо. Дело, в конце концов, не в том, что ты хотел написать и что именно ты написал, а в том, что ты пережил, когда писал всё это. Ты же видел, как при этом рухнуло и со звоном разбилось вдребезги твоё хрустальное счастье. Уже рухнуло. Понимаешь? УЖЕ!
— Я всего лишь попытался привести в порядок собственные мысли...
— То есть ты признаёшься, что думал только о себе, а не о ней?
— Ну как не о ней, когда я ни о ком и ни о чём больше думать не могу!
— И что, получилось? Ты же сам понимаешь, что нет! Зачем ты взялся за это, заранее зная, что любое твоё слово здесь бессильно? Ты что, не говорил с ней?
— Говорил, и не раз.
— И что, твои слова помогли? Что молчишь? Или ты раньше говорил на каком-то другом языке, а теперь, в письме, пользовался каким-то новым?
— Я просто пытался найти слова, которые «разбудили» бы её, отозвались в её душе, в её сердце. Я знаю, что у меня не получается подобрать нужных слов, особенно когда это очень важно для меня, но что я могу сделать, если не обладаю таким даром?
— Искать! Такие слова должны идти из души, от сердца.
— Я и писал от сердца. Я слышал каждый его стук, я чувствовал, как оно истекает кровью, я совершенно не контролировал, что писал, писал только потому, что должен. Но, видимо, такие слова даруются не чувствами или разумом, а открываются свыше.
— Ага, ты ещё о Боге вспомни! Ты просто хотел избавиться и забыть о своей собственной душевной муке. Но тебе и это не удалось, ведь так?
— Я просто пытался написать то, что никогда не смогу ей сказать.
— А почему не сможешь?
— Не знаю... Знаю, что не смогу.
— Так, может, потому и не сможешь, что где-то в глубине понимаешь, что этого нельзя говорить?
— Но ведь и оставлять всё так нельзя! Это неправильно, и по отношению к её сыну, и к ней самой, да и ко мне тоже!
— Это кто сказал?
— Я так думаю.
— Ну и думай на здоровье. Ты думаешь так, а она — иначе. Ты мог бы и передумать потом. Но слово не воробей... пока ты не выразил его на бумаге. А теперь уже всё — ты выпустил его, и оно живёт своей жизнью.
— Что всё? Как это, своей жизнью? Это всего лишь мои мысли. Мало ли что приходит в голову! Никто их не видел и ещё не читал. Маришка ничего о них не знает. Если она ответит, если у меня не хватит духу, то, может, и не узнает...
— А ты думаешь, она ничего не чувствует? Кошка, вон, и то тебя понимает без слов.
— Почему же она тогда не чувствует, как сильно я её люблю?
— Да откуда ты можешь знать, чувствует она это или нет?
— Но ведь не может она совсем ничего не чувствовать?
— А ты себя-то не обманывай. Она чувствовала, чувствует. Ты только не забывай, что она женщина и потому может всё воспринимать совсем иначе. Чего ты от неё ждёшь? Ты хочешь увидеть ту же реакцию, то же поведение, что и у тебя самого? Этого не будет никогда! Тебе хочется, чтобы она желала того же, чего и ты, и чувствовала так же, как и ты сам, выражала свои чувства таким же образом? Это невозможно! Женщины думают, ощущают и реагируют на те или иные вещи совсем по-другому. Ты считаешь, что если бы она тебя любила, то вела бы себя так же, как и ты? Ты же хочешь, чтобы она тебя любила? Тебе даже кажется, что она небезразлична к тебе? Даже если это так, вспомни всего на минутку всех тех, за кем ты когда-то раньше ухаживал до неё.
— Зачем? При чём здесь они?
— А ты вспомни! Вспомни, как ты никак не мог их понять. Вспомни, что они вели себя совсем не так, как ты ожидал, когда тебе казалось, что ты им симпатичен и они могли бы ответить взаимностью. Вспомни, как это приносило тебе одно разочарование за другим, и ты начинал мучить себя в поисках собственных ошибок и мучить их, пока они не отворачивались от тебя окончательно.
— Это не всегда было именно так.
— Так это было, именно так. И именно потому, что ты ожидал от них совсем другого поведения и другой реакции на твои слова и поступки. Не наступай опять на те же грабли. Научись хоть немного на своих же собственных ошибках.
— Но с Маришкой же всё складывалось по-другому!
— Да, что по-другому? Понимаю, тебе бы очень хотелось, чтобы всё было по-другому, особенно с учётом всех твоих былых «успехов» и «побед». Только не стоит выдавать желаемое за действительное. Вспомни сам, как ты с ней познакомился, как стали строиться и развиваться ваши отношения.
— А что вспоминать? Когда я пришёл после института на работу, её не было. Я увидел её только, когда она вышла из отпуска по уходу за ребёнком. Она собирала комсомольские взносы и сидела в соседней комнате. Мне захотелось с ней познакомиться. Ну, познакомились. Когда она подменяла секретаршу в комитете комсомола, я там часами просиживал, разговаривая с ней. Два раза в день я стал ходить с ней покурить, чтобы увидеть её, побыть рядом, поговорить. Несколько раз вместе ходили в ДНД...
— Ну, правильно. А я про что говорю?
— Про что?
— Да всё про то же! Познакомились, появился какой-то взаимный интерес, хорошие отношения. А потом у тебя начались те же проблемы.
— Какие?
— Да всё те же! Ты стал тратить кучу сил и времени, пытаясь понять её. Только при этом ты исходил из того, что у неё обязательно должен быть такой же образ мыслей и такая же логика, как и у тебя.
— Я не думал об этом.
— Конечно, не думал. Это на уровне подсознания. Этого ни в школе, ни в институте не проходили. Хотя мог бы вспомнить, что в виде анекдота говорил ваш преподаватель по философии про женскую логику: «Есть логика, математическая логика, диалектическая логика и... женская логика!» Все люди разные. Когда мужчина забывает, что женщина «совсем иначе устроена», что она совсем другая, он постепенно становится более требовательным к ней, раздражительным, жёстким и нетерпимым в оценке её слов и поведения. Копятся взаимные упрёки и обиды. Общение разлаживается. Недоверие нарастает. И в один прекрасный день оказывается, что от волшебства первоначального взаимного притяжения не осталось и следа, как будто ничего и не было, один самообман и пустые миражи. Тебе это ничего не напоминает?
— Напоминает. Только что толку от этого?
— Да очнись ты, наконец! Чем быстрее ты перестанешь себя обманывать, тем быстрее станет лучше и тебе, и ей, и её сыну.
— Но в чём я себя обманываю?
— В своих глупых ожиданиях, в своих дурацких толкованиях каждого её слова, взгляда или поступка. Чего ты вообще себе возомнил? Да, она принимала твои цветы, твои ухаживания, но что они для неё? Это для тебя каждый цветок, букет, каждый комплимент, самый незначительный сувенир — подтверждение твоей любви. А для неё? Она женщина. Каждая женщина достойна мужского внимания. Почему ты думаешь, что для неё это нечто большее? Не зря же говорят, что мужчина никогда не сможет понять, что думает женщина, а если бы и понял, то не поверил бы. Каждая женщина хочет мужского внимания и воспринимает его как должное. И потом, так ли сильно ты её любишь на самом деле, как тебе этого хочется? Ты себя самого не обманываешь? Может, тебе это только кажется? Может, ты только хочешь любить?
— Я люблю так, как умею.
— Каждый любит, как умеет. Все любят по-разному, и все считают, что любят. Каждый понимает под любовью и ценит в ней что-то своё. А может, и она тебя любит, только по-своему.
— Тогда почему не может ответить?
— А ты не думал, что любовь означает понимание? Ты не думал, что она ждёт твоего понимания и не видит его, особенно теперь, после твоего «ультиматума». Мужчины и женщины вообще говорят на разных языках, они и говорят, и даже молчат по совершенно различным причинам, поэтому построить взаимопонимание совсем не просто. Это труд. Этому надо учиться. Надо очень хотеть и очень стараться, чтобы его построить. О какой любви, о какой семье может идти речь, если между вами нет взаимопонимания? Как она может верить твоим словам, если ты её не понимаешь? А без её доверия и веры в тебя все твои слова, цветы и подарки не больше, чем простые знаки внимания воспитанного и галантного кавалера. И всё! Чем ты доказал ей, что это нечто большее? Молчишь? Нечего сказать?
— Я люблю её!
— А ты никогда не думал, что одной твоей любви может быть мало, особенно если она одна на двоих? Или ты до сих пор веришь в то, что с милым или с милой «рай и в шалаше»?
— Это про то, что если «шалаш» просторный, в престижном районе, с хорошим видом из окна? Слышал я это, но ведь Маришка не такая!
— А ты просто на секундочку представь, что нет в ней такой сильной и страстной любви, о которой ты в глубине души мечтаешь. Представь, что она не любит тебя так же сильно, как ты её, но согласится с твоими «разумными» доводами и ответит: «Да». Поверит в искренность твоих слов и чистоту твоих намерений, захочет быть любимой, захочет, чтобы у её сына появился отец, а у неё семья. Что тогда будет? Ты о таком не думал? Ты к такому готов? Ты этого хочешь?
— Но разве любовь в семье не главное?
— А у вас есть такая любовь? Общая? Взаимная? Сильная? Ну хотя бы одна на двоих, но способная стать основой для создания семьи?
— Есть — моя любовь!
— Пустые слова! Если бы ты сам в это твёрдо верил, то не вёл бы себя как буриданов осёл, а давно был бы у неё дома и делал ей официальное предложение.
— Но если она не любит меня? Если она просто поддастся этому театральному эффекту, а потом всю жизнь будет об этом жалеть? Я счастья ей хочу, а не семейного «трудоустройства». Я не хочу, чтобы она поменяла шило на мыло и оказалась несчастлива со мной.
— Что же ты тогда лезешь к ней со своими предложениями, ультиматумами, вопросами?
— Но ведь так тоже нельзя!
— Кто тебе это сказал?!
— Это неправильно.
— Нет никакого «правильно» и «неправильно»! Нет никаких абсолютных истин и законов морали. Ни Господь Бог, ни государство, ни общество их не устанавливают. Эти законы каждый человек устанавливает для себя сам. Только сам! Когда только ты это поймёшь? А ты установил себе какие-то законы, запреты и табу и хочешь, требуешь, чтобы другие их соблюдали. Ты говоришь, что хочешь ей счастья, но сам признаёшь, что не можешь ничего сделать. Тебе для этого не хватает самой «малости» — её любви. А если она до сих пор не уверена в своих чувствах? Если она ищет любовь в себе и пока не может разобраться. А теперь ты сам всё сломал и всё испортил, вместо того чтобы ещё, может быть, немного подождать.
— Что я сломал? Я люблю её и хочу только, чтобы она приняла решение и ответила на моё предложение.
— Ты уже сломал своё поведение. Ты сам изменился. Раньше ты действительно старался делать и говорить ей лишь приятное, а теперь ты хочешь повлиять на неё, чего-то от неё добиться. Раньше ты её спрашивал, просил её ответа, а теперь ты стал его требовать, давить на неё, ставить какие-то условия. Ну что ты к ней лезешь со своими «педагогическими» наклонностями? Кого ты хочешь перевоспитать, себя или её? Подумай сам, разве так можно? Кто дал тебе право вмешиваться в её личную жизнь, решать за неё, как можно, а как нельзя, что поздно, а что ещё нет? И разве можно давить на того, кого ты любишь?
— Чем я давлю? Тем, что хочу добиться от неё ответа?
— И этим тоже. Ты хочешь, чтобы ОНА приняла решение. Ты торопишь её. Ты что, не веришь, не доверяешь ей?
— Как я могу не доверять той, кого люблю?!
— Любишь ли?
— Люблю!
— Но ведь она сказала тебе, что не готова ответить. Почему ты ей не веришь?
— Верю. Просто считаю, что нельзя всё это затягивать.
— А принимать необдуманные решения можно? Рисковать собственным сыном можно? К чему ты толкаешь её? И кто ты такой, чтобы решать за неё?
— Просто я люблю её.
— Её или свои собственные фантазии? Её настоящую или ту, которую ты сам, глядя на неё, придумал?
— Никого я не придумывал. Я её люблю.
— Но будь честным, признайся, что она тебя одновременно и притягивает, и иногда просто выводит из себя.
— Нет! Я постоянно думаю только о ней, о том, когда вновь увижу её. Да, иногда мне не нравятся какие-то её слова и какие-то поступки, с какими-то из её взглядов я бываю не согласен. Бывает иногда что-то, что меня раздражает и кажется неприемлемым, потому что сам я так никогда бы не сделал или не сказал. Что-то бывает, но только не она сама!
— Так не бывает. Человека нельзя разделить на части. Это всё — она! Её не разделишь — это мне нравится, а это нет, этим я умиляюсь, а на это закрою глаза. Или прими её такой, как она есть, полностью, или... принимай решение. Ты, похоже, его уже принял, раз написал это письмо.
— Даже когда мне что-то не нравится, это не отражается на моих чувствах к ней. Ничего в моих чувствах не изменилось! И делаю я всё это только ради неё самой и её сына. Я люблю её и хочу, чтобы она была счастлива.
— Нет. Если бы ради неё, как ты говоришь, то ты принял бы всё, как есть, раз её это устраивает, или молча ушёл сам, не требуя от неё ничего, если уверен, что ей от этого будет лучше. И не ври себе по поводу своих чувств — они уже изменились. Ты никого не слышишь и не хочешь слышать. Даже себя. Ты поймёшь это позже, когда увидишь, как теперь изменится и её поведение, и ваши отношения.
— Если они изменятся, если она что-то решит, если скажет мне, тогда всё не зря!
— Подожди немного и увидишь сам. У тебя теперь неделя. Есть время спокойно всё обдумать. И пойми, мысли и чувства ещё более материальны, чем слова. Просто пока ты обдумываешь их, они неотделимы от тебя, а как только ты сформулировал их окончательно и выразил, как сейчас, на бумаге, они освобождаются. Ты им больше не нужен. Теперь уже не ты, а они будут на тебя действовать. На тебя, на неё, на окружающих. Они больше не твои. От тебя уже ничего не зависит.
— Но что я написал или сказал неправильного?
— Иногда даже «правильное» слово, сказанное не вовремя, хуже неправильного. А ты ещё сам очень многого не знаешь и в себе самом разобраться не можешь.
— Но я же столько раз говорил, я написал в письме, что люблю её! Я буду любить её всегда. В этом у меня ни капли сомнений. Неужели это совсем ничего не значит? Я просто хочу отойти в сторону, чтобы не мешать ей принять решение. Да не хочу я ни уходить, ни даже отходить от неё! Не-хо-чу! Я хочу быть всё время с ней — каждый день, каждую минуту, всю жизнь. Я хочу, чтобы она мне ответила. Я хочу услышать от неё: «Да».
— Тогда, может, надо помочь ей прийти к этому ответу, а не ультиматумы ставить?
— Так я и пытаюсь ей помочь!
— Чем? Тем, что начинаешь требовать от неё, или тем, что уходишь?
— Но я не знаю, как ещё можно это сделать...
— Ты уверен, что она тебя поймёт правильно?
— А как ещё это можно понять? Я же обо всём написал.
— Слова-слова... А ты всё-таки прочти своё письмо, только не набор отдельных написанных слов, а всё вместе.
— А что там есть, кроме слов? Разве там может появиться что-то ещё?
— Ещё как может! Да не может, а есть. Ты просто прочти.
— И что же в моём письме такого, чего я не писал, не хотел написать?
— Нотации, чтение морали, упрёки — само письмо!
— Я не читал ей мораль. Она сама всё лучше меня знает и понимает. Я просто написал, что я, я лично об этом думаю...
— Зачем?
— Я хочу, чтобы она меня поняла?
— А ты себя понимаешь?
— Я хочу ей счастья!
— Ты глупый слепой попугай! Она отнюдь не наивная, влюблённая в тебя девочка-десятиклассница. Она не будет верить твоим словам о любви, верить тебе, верить в тебя только потому, что ты на три года её старше. Это у неё, а не у тебя есть опыт семейной жизни. У неё, а не у тебя есть ребёнок, семья, понимание ответственности. Она опытнее и мудрее, а не ты. И она это прекрасно понимает. Она не жалеет себя, не ищет сострадания и не страдает заниженной самооценкой. Ты не подумал, что при её самолюбии твои слова могут сделать ей очень больно? Что ей будет ещё больнее оттого, что их не сказал необдуманно и спонтанно, а написал тот, кто ей не совсем безразличен? Тем более что твои упрёки по поводу её отношения к семье, мягко говоря, не совсем справедливы и не по адресу...
— Я не упрекаю, я напоминаю. Я хочу, чтобы она «проснулась»!
— А если она устала? Ты же не думаешь, что семья для неё пустой звук, иначе и не делал бы ей предложение, так ведь?
— Конечно, так.
— Так почему ты не можешь допустить, что она просто растеряна, разочарована тем, что у неё сложилось не так, как она мечтала? Сразу после школы она пошла и работать, и учиться, у неё маленький сын, проблемы в семье. Ты можешь себе представить, как она устала? Она устала искать решение. Она его не видит. Пока. Дай ей отдохнуть, помоги. Может, отдохнув, она соберётся с мыслями и силами, и тогда это чувство семьи проснётся в ней с куда большей силой? А когда она увидит решение, увидит перед собой цель, то в своём стремлении к её достижению она окажется сильнее очень многих! Просто пока её нужна отдушина, ей нужно время. Пока она не готова. Пока это в ней не «включилось». А ты? Ты сам создаёшь ей новые проблемы. Ты сам отказываешься, уже отказался от неё и от столь желанного и долгожданного для себя счастья! Не ты ли сам разрушаешь и своё счастье, и её, между прочим? А если бы она со временем все-таки сказала тебе: «Да»? А ты «уходишь»? Ты потом не будешь жалеть? Представь: она возвращается из командировки и говорит, что приняла решение.
— Тогда я просто не отдам ей это письмо.
— Не отдавай, но ты его уже написал! Ты для себя уже всё решил, поставил точку. Теперь не отмотаешь ленту времени назад и не сделаешь вид, что ничего этого не было. Ничего не вернуть! Ты внутренне уже распрощался с ней и даже... пережил это расставание.
— Нет! Я не хочу с ней расставаться. Просто я хочу, чтобы она знала...
— Что знала? Что ты трус? Что ты дурак?
— ...что я готов уйти и не мешать ей, лишь бы она была счастлива.
— А по-твоему, она несчастна?
— Нет...
— Так что же ты хочешь? Ты хоть понимаешь, что все люди разные? И счастье у каждого своё? Ты уверен, что твоё «правильное» понимание счастья ей нужно? Вот, смогла она на вечер вырваться из своей суеты и проблем, посидеть спокойно у тебя дома, послушать музыку и твои комплименты, отдохнуть немного — так она и счастлива. Капельку, минуточку, немножечко, но — счастлива.
— Разве же это счастье? Разве это может быть счастьем?
— А ты её спросил, что для неё счастье? Откуда ты взял, что знаешь, какое счастье ей нужно? Это ты всё грезишь о каком-то огромном и вечном будущем счастье, ради которого можно чем-то сейчас жертвовать, что-то терпеть. А откуда ты знаешь, что будет в этом будущем? Что тебе самому тогда будет нужно? Как изменится твоё собственное представление о счастье? А если оно так и не наступит? В тебе, как в первобытном человеке, живёт вера в то, что если человек жертвует собой, он может спасти свою душу, свою страну или весь мир. Для тебя самопожертвование — благородство, подвиг, даже когда жертва минимальна или бессмысленна. Преодолев собственное (порой — тобою же и выдуманное) страдание, претерпев боль и унижение, ты испытываешь наслаждение, прилив энергии, ощущение свободы, как в твоём любимом анекдоте про негра с рельсом в пустыне: «Брошу рельсу — так легко бежать станет».
— Но разве не для всех семья и любовь не отделимы от счастья? Разве хоть кто-нибудь может представить счастье без любви, без семьи, без детей?
— Но разве можно командовать в любви, требовать и ставить условия, писать такие письма?
— А как мне ещё ей это сказать?
— А ей это надо? Тебе самому это надо? Ну написал, выплеснул из себя и забудь. Порви, сожги и выброси, если веришь, что этим теперь можно что-то исправить.
— Нет!
— А ты уверен, что сможешь показать ей своё письмо, если она ничего так и не ответит? А ты подстрахуйся, отправь письмо по почте. Чтобы заодно родители и муж могли почитать на досуге, не хочешь?
— Какая почта?! Отстань!
— Не толкаешь ли ты её сам к отрицательному ответу? Не отталкиваешь ли ты её не только от себя, но и от других?
— Чем?
— Посмотри на себя! Не показываешь ли ты ей, что и сам далеко не бескорыстен, как пытаешься казаться? Ты ведь вёл себя так, будто для тебя счастье — уже то, что она позволяет ухаживать за ней и любить себя.
— Так и есть.
— Ты и сейчас видишь её на работе каждый день, кроме выходных. Ты слышишь её голос, видишь её глаза, её улыбку. Когда ты совсем ни о чём не можешь больше думать, ты можешь зайти в её комнату под любым комсомольским предлогом и просто посмотреть на неё. У тебя есть раз в месяц дружина или оперотряд, чтобы в рабочее время побыть с ней вместе, а то и сходить подежурить на какой-нибудь концерт. Ты счастлив этим?
— Да, счастлив.
— Не ври! Себе не ври! Был бы счастлив, не устраивал бы этих детских игр с «ультиматумом». Что изменилось? Она избегает общения с тобой? Она перестала принимать твои знаки внимания?
— Нет.
— Ну посмотри сам! Ты же всем своим поведением, своими словами пытался показать, да и сейчас даже пытаешься показать ей, что тебе от неё ничего не надо. А если она в это поверила? Если она уже готова была поверить в то, что ты её так сильно любишь и желаешь ей только счастья, в то, что такая любовь есть в жизни, а не только в кино и книжках? А теперь ты требуешь от неё счастья для себя, как будто того, что было, тебе уже стало мало.
— Это не так! Не для себя! Я хочу, чтобы мы были счастливы.
— Мы?
— Да, мы! Я хочу быть с ней и хочу счастья ей и её сыну.
— Это только слова. А на что ты готов ради её счастья?
— На всё.
— На всё?
— На всё, что мне по силам. Я готов сделать для неё всё, что могу.
— Это уйти, что ли? Переложить решение на хрупкие женские плечи? Бросить её одну? Оставить без помощи и поддержки? Отказаться от своего собственного счастья?
— Я не хочу и не собираюсь отказываться от счастья!
— Но ты же готов рискнуть и даже принести его в жертву?
— Да, готов, если это единственный путь к её счастью.
— А не самый ли лёгкий путь ты выбираешь? Ты готов... ничего не делать, просто уйти, самоустраниться. А сделать что-нибудь ради неё и её счастья ты готов? Что-нибудь такое, чтобы она не смогла тебе отказать? Что-нибудь такое, чтобы она поняла, что именно с тобой будущее и счастье для неё и сына? Что ты готов сделать, кроме пустых слов или бессмысленного бегства?
— Всё, что в моих силах.
— А звезду с неба достать не сможешь?
— Я не хочу казаться лучше, чем я есть, и обещать больше, чем могу сделать.
— Звучит красиво. Только не забудь включить мозги. Ты вообще думать в состоянии, ещё не разучился?
— Я не могу думать.
— А кто-то совсем недавно возмущался чужой бездумностью или нет? Или ты полагаешь, что ей и её сыну для полного счастья как раз не хватает не способного ни думать, ни сделать что-либо никчемного существа? Серёженька-дурачок — это что-то новенькое! Это вместо Иванушки? Новую сказку придумываешь? Для неё или для себя? А хеппи-энд будет?
— Я не могу думать ни о чём и ни о ком, кроме неё и её сына!
— Или о том, что как ни выворачиваешься наизнанку, но ты никак не можешь добиться её взаимности и счастья для неё и для себя?
— И об этом тоже.
— И что же, интересно знать, ты об этом «думаешь»? Где мысли-то? Нет в твоей голове никаких мыслей. Это одни эмоции, а не мысли. Ты просто в ступоре. Очнись наконец!
— Да, в ступоре! Я просто в отчаянии. Чувствую, как погружаюсь в него всё больше и больше и словно тону в нём. А плавать я и на самом деле не умею.
— Утопающий за соломинку хватается, а ты? Сложил лапки и начал себя жалеть?
— Просто я не умею, у меня нет сил, да и не вижу, куда плыть. Не вижу выхода.
— Или не хочешь видеть?
— Оставить всё как есть? Порвать письмо? Броситься перед ней на колени и просить простить меня за свой ультиматум? Или даже не напоминать о нём, как будто ничего не было?
— А почему нет? Разве ты сам не видишь, что так будет лучше?
— Кому, мне? А ей, её сыну? Не могу! Не могу я ничего не делать, ничего не менять, а что делать, не знаю.
— Не знаешь — не делай! Главное — не навредить. Неподготовленные шаги хуже бездействия. Ты хоть понимаешь, что ничего исправить потом будет нельзя?
— Понимаю.
— Тогда на что же ты надеешься? Или опять строишь из себя «благородного»? Играешь в самопожертвование? Думаешь, она на это купится или оценит? Лучше вспомни, как она однажды про тебя сказала: «Ты три в одном: сам себе что-то придумал, навоображал, сам срежиссировал и разыграл постановку, сам же себе и поаплодировал».
— Не хлопается что-то.
— Сарказм появился? Хороший признак! Может, ты ещё не совсем безнадёжен.
— Неужели? Ой, спасибо!
— Лучше вспомни, как тебе ещё в школе не раз повторяли: «Будь проще!»
— Ещё добавить забыл: «Сядь на пол!»
— Сядь. Только тебе это вряд ли уже поможет. Знаешь ведь, как говорят: «Умные люди учатся на своих ошибках, а мудрые — на чужих».
— На чужих ошибках научиться нельзя.
— Так тебя к «мудрым» никто и не относит. Но ты и на своих не учишься.
— Учусь.
— Не вижу или, как говорил Станиславский, не верю.
— Значит, этого мне не дано, не могу.
— Не «не можешь», а не хочешь. Ты такой же упрямый, как твой отец. Лучше бы ты был таким же упорным, как он.
— Я просто хочу, чтобы Маришка была счастлива, ищу и делаю для этого всё, что могу.
— Нет, ты не о ней думаешь и не о её счастье. Ты всё время думаешь только о себе. Это показной альтруизм. Ты хочешь, чтобы всё так выглядело. Ты хочешь остаться чистеньким. Ты хочешь, чтобы потом тебя не в чем было упрекнуть даже себе самому. Это не альтруизм, а высшая степень эгоизма. Ты просто чистоплюй, трус и слабак! Даже себе не можешь в этом признаться! Кого ты пытаешься обмануть?
— Я знаю, что я слабак. И я не хочу обмануть её надежд и подвести. Именно поэтому я не могу сделать ничего другого.
— Сколько раз ты это уже повторил? Пустые слова. Не верю! Хоть ещё сто раз повтори.
— А почему я должен говорить какие-то другие слова, если я так считаю. Мне что, врать? Повторю, и сто, и тысячу раз, если нужно будет.
— Да? А зачем ты тогда её завлекал? Чтобы теперь бросить?
— Чем я её завлекал?
— И завлекал, и соблазнял!
— Чем?
— А приглашения домой? Двухкомнатная квартира, вся обставленная музыкальной аппаратурой, разве что в душе нет магнитофона, так и то плейер при желании можно использовать. Самая новая и популярная музыка, вкусные импортные ликёры, ароматические чаи, камин, свечи — кому это может не понравиться?
— Я просто хотел, чтобы ей было хорошо.
— Ты хотел? А что здесь твоего? Это твоя квартира? Твоя аппаратура в каждой комнате? Твои ликёрчики и чаёчки? Ты их покупал? Ты на них зарабатываешь? Это всё родители из загранки привозят! А что ты сам можешь ей предложить, дать ей?
— Всё, что у меня есть.
— Но это всё не твоё! У тебя ничего нет. «Ты голодранец»,— как говорил Папанов.
— Любовь, заботу, внимание...
— Но заманиваешь-то ты её совсем другим. А ведь три года закончатся совсем скоро, и твои родители вернутся. Это их квартира.
— Наша.
— Ты здесь «в гостях», у них на содержании.
— Пока учился, пока сам не начал работать, пока они не уехали, может, так и было. А сейчас я плачу за квартиру — не они. На каком содержании? Я убираюсь, ремонтирую, меняю прокладки в кранах, даже ремонт на кухне и в коридоре сделали с ЖЭКом, пока их нет.
— Так в том-то и дело, что пока их нет, а потом они вернутся. И «твоя» квартира сожмётся до маленькой комнатки, куда твои родители будут в любой момент заходить без стука и без спроса. Это даже не коммуналка будет, а проходной двор. Ты в нём собираешься новую семейную жизнь строить? Что из этого может получиться? Ты об этом подумал?

VIII

Оставшиеся часы и весь воскресный день он продолжал спорить со своим внутренним искусителем и только ближе к вечеру вдруг понял, что написанное письмо с его жалкими рассуждениями о чести и морали — это полная чушь. На самом деле это всего лишь выражение нахлынувшего отчаяния от вдруг появившегося чувства неизбежности расставания. Это какая-то нелепая попытка хоть как-то мотивировать и доказать самому себе его обоснованность и очевидность. Он долго и искренне стремился и пытался что-то найти и что-то построить в своих отношениях с Маришкой. Ему казалось, что и она тоже пыталась идти навстречу, найти это «что-то». Но не получается, не хватает чего-то, чтобы быть вместе. А перестать думать и мечтать о ней, расстаться с ней он не может. Больше всего на свете он не хочет её потерять.
Он не смог бы объяснить, почему его былые надежды и предощущение неземного счастья вдруг сменились ощущением, предчувствием неизбежной потери. Всего два дня назад она была здесь, в этой комнате, и он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете. Он не мог понять, по каким признакам возникло у него ощущение, что она может уйти, что она уже уходит, но оно было таким «живым», что отмахнуться от него было нельзя. А принять его он не мог. Не хотел и не мог.
Он никогда не был ясновидцем, но ещё со студенческих пор его посещали предчувствия, похожие на откровения. Он просто знал, что что-то произойдёт именно так, как он почувствовал, что то, что ему «открылось», правда. Было время, когда он пытался понять это в себе, тренировать и развивать, но потом он перестал «вслушиваться в себя», потому что ничего не мог сделать. Потому что всё чаще его стало посещать ощущение обречённости. Вот и теперь ему хотелось сделать что-нибудь, чтобы предотвратить, избежать этого, но он чувствовал себя жалким и бессильным что-либо изменить. Ему страшно было подумать, что с ним станет, если она уйдёт, если она, наконец, просто скажет «нет». Он почувствовал, что другого ответа не получит, а жить в ожидании «приговора» ему не хотелось. Этот «ультиматум» и это письмо — просто попытка пресечь агонию.
Если бы он не был так ослеплён своим чувством, собственной самоуверенностью, стремлением к непонятному и абстрактному счастью и желанием совершить что-то большое, принести себя в жертву, если хотя бы теперь он был в состоянии слышать и думать, то легко бы вспомнил и признаки, которые, накапливаясь, довели его до отчаяния, и возможно, сумел бы что-то понять в жизни вовремя, а не потом, когда будет уже слишком поздно. Он мог бы вспомнить, что с некоторых пор не он один стал приносить ей цветы до начала работы. Он мог бы вспомнить, что всё чаще Маришка куда-то уходила во время их обычных перекуров, а потом шла с ним, будто делая одолжение, молча курила, да и то лишь полсигареты. Но он был счастлив даже тем, что она выходила, что он мог дотронуться до её руки, пока она курила, просто смотреть на неё. Он мог бы вспомнить, как, не застав её на месте, зашёл за ней минут через сорок и предложил покурить.
— Что-то случилось? — спросила она.
— Нет, — ответил он. — Просто я очень соскучился и захотел тебя увидеть.
Она ничего не ответила. Он стоял, поедая её глазами, пытаясь запомнить каждую чёрточку её образа, каждую деталь, пытаясь впитать всё это в себя.
— Может, увидимся сегодня вечером?— робко предложил он и попытался взять её за руку.
— Нет, не могу. У меня сегодня институт. Извини.
— Ты прямо с работы поедешь? Можно я тебя провожу?
— Нет, лучше не надо. Я ещё домой хотела зайти. Ну всё, мне пора.
Она бросила недокуренную сигарету и стала спускаться по лестнице. Серёжка, расстроенный, шёл сзади. Он подождал, пока она зайдёт к себе в комнату, и только потом взялся за ручку своей двери. Но вернуться к работе он не мог. Он решил сделать ещё одну попытку и предложить дождаться её в метро — пусть зайдёт домой, он дождётся её в любом случае. Когда он подошёл к её комнате, дверь оказалась приоткрыта. Он услышал её голос и остановился. Она говорила по телефону: «...Давай встретимся сегодня вечером? ...Нет, ничего не случилось. Просто мне захотелось тебя увидеть».
На следующий день она сама зашла к нему и позвала его покурить вместе. Через несколько дней они ходили дружинить, и Серёжка решил, что что-то просто не так расслышал, что-то не так понял. Может, это была её подружка, с которой ей надо было чем-то поделиться. Он вычеркнул ту сцену из памяти. Он так думал.
Сергей вдруг, словно со стороны, оглянулся на себя и на эти прошедшие два дня. Он всего лишь написал на жалком листке бумаги, что готов на время уйти, и всё это время пытался свыкнуться с мыслью о временном, он очень надеялся, что именно временном, расставании с Маришкой. Эти два дня были для него одной сплошной невыносимой мукой. Разве не предательством по отношению к ней, да и к себе самому было бы уйти от неё, когда он чувствует, что нужен ей? Кого он из себя строит? Праведника? Зачем? Для кого? Перед кем? Кому это надо? Что толку от всей этой морали и нравственности, когда он любит её и жизни без неё не представляет?!
Почему всё в жизни так сложно? Снова у него промелькнула в памяти мысль о том, что женщины настолько особенные, что понять их практически невозможно. Каждая женщина дорога и непререкаема, как давшая жизнь мать. Она беспомощна, наивна и беззащитна, как маленькая несмышлёная дочь. Она прекрасна, желанна и надёжна, как единственная и верная жена. Она богиня и царица, она добровольная служанка и рабыня, она спутница жизни, которая иногда, как та кошка, гуляет сама по себе. И всё это — Женщина! Не разные типы женщин, но одна женщина. Всё это есть в каждой из них, и ни разделить, ни выделить, ни понять этого нельзя. Может, не зря женщины повторяют про себя: «Нам не нужно, чтобы нас понимали. Нам нужно, чтобы нас любили». Но как это возможно? Как можно любить, не понимая, что нужно женщине, чего она хочет, что для неё лучше? Почему всё так сложно? Когда на уроках философии говорили о непознаваемости мира, Сергей относил это к материи, атомам, вселенной, полностью принимал и считал совершенно естественным, но он не полагал, что это может относиться и к человеческим отношениям. Это он такой глупый, или всё действительно настолько сложно?
Неужели всё вокруг и вправду устроено так сложно, что непостижимо для человеческого ума? А как же тогда говорят, что истина всегда проста? Есть ли простые истины? Или при ближайшем рассмотрении они тоже оказываются заблуждениями? Самые пытливые понимают чуть больше, другие — меньше, но хоть кто-нибудь понимает всё до конца? Вольно или невольно мы пытаемся всё упрощать. Серёжка внутренне усмехнулся, вспомнив собственное «открытие», что женщины не люди, а просто бабы. Любое упрощение — это не правда, не истина. Оно может быть удобным для использования и даже может работать в каких-то конкретных условиях, но не больше. Может, поэтому человечество и изобретает разного рода заповеди и меняет их, как при переходе от Ветхого к Новому Завету, что эти правила поведения со временем перестают работать? Моральные и нравственные правила действуют только в определённом обществе в какое-то конкретное время, они меняются. А есть ли абсолютные правила, абсолютная мораль и нравственность? Сергей привык жить, с детства считая такие правила абсолютными и воспринимая тот же моральный кодекс строителя коммунизма как истину в последней инстанции. Неужели всё это не так? Любое упрощение может быть полезным, но рано или поздно приведёт к ошибкам и трагедиям. К чему тогда все эти высокие рассуждения о морали и нравственности? Когда жизнь бьёт нас по лбу, все эти высокие рассуждения и правила куда-то исчезают, испаряются, а самые твёрдые убеждения превращаются в жалкие хотелки.
Если бы можно было всё вернуть, сделать так, что не было никакого разговора на работе, никакого «ультиматума», никакого письма, никакого «предчувствия»... Он отдал бы за это всё на свете!
Ему захотелось сию же минуту броситься к Маришке и извиняться, извиняться, извиняться. Лишь бы только она его простила! За то, что не понял, за то, что посмел требовать от неё ответа, за то, что осмелился написать в письме, хоть она его и не читала. Ему захотелось найти миллион слов, чтобы сказать ей, как бесконечно любит её и желает ей только добра и счастья.
Сергей отбросил от себя подвернувшуюся ручку и лист с недописанным письмом своим однокурсницам, лихорадочно схватил ключи и выскочил на улицу. У подъезда было темно. Фонари не горели. Свет шёл только от горевших в доме окон. Было душно. Сергей растерялся.
Он вдруг вспомнил, что не брился, представил, насколько нелеп и смешон он будет, если в таком виде, в мятой домашней одежде заявится поздним воскресным вечером на порог её дома, чтобы просить руки. Он подумал, что она, наверное, собирает вещи в командировку, упаковывает чемодан или уже легла спать, чтобы выспаться перед поездкой. Его сердце рвалось к ней, а разум говорил, что уже поздно.
Разум всегда подыскивает нам оправдания и объяснения. Его вдруг осенило, что письмо так и не отправлено, что она не читала его и ничего не знает. Ну просил он её дать ответ после командировки, ну и что? Сколько раз он уже пытался добиться у неё ответа? Она, наверное, уже и забыла о том пятничном разговоре перед перерывом на обед.
Сергей стоял перед подъездом и не мог сдвинуться с места. Он уже уговорил себя вернуться домой, но ноги не хотели идти. И сердце тоже. Нужно было сделать выбор, но почему-то совсем не было сил. Так бывает часто, особенно во сне. Но это был не сон.
Вдруг совершенно отчётливо из памяти перед глазами всплыл парфюмерный прилавок ближайшего магазина, а на нём французские духи «Опиум». Решение пришло мгновенно. Сергей подумал, что если не хватит денег, то он обязательно возьмёт в долг у того же Андрея, но купит и подарит ей эти духи по возвращении из командировки. Он усмехнулся ассоциациям с наркотиком из своего письма и улыбнулся. Ещё раз посмотрел на себя, на домашние шлёпанцы на ногах, пошевелил пальцами и представил, увидел, как на его звонок дверь открывает Маришкина мама и с недоумением, лишившим её дара речи, смотрит на него. Сергей усмехнулся и чуть не рассмеялся в голос, стоя совершенно один в темноте перед подъездом.
— Поздно, — сказал он себе вслух и открыл входную дверь. Сердце снова учащённо забилось. На мгновение Сергей замер, но выбор был уже сделан. Он вздохнул и пошёл к лифту.
Было поздно.

IX

С привычным скрипом двери лифта открылись и выпустили его на седьмом этаже. На секунду он замешкался, не нащупав ключей в кармане, и хотел было позвонить, но вспомнил, что заглядывал в почтовый ящик и просто переложил их. Он не любил беспокоить других, когда мог сделать что-то сам. Даже если надо было просто открыть дверь домой.
Как только он ступил за порог, кот боднул его головой, обтёрся о брючину, издал своё неизменное: «Пр-р-р-р-р», — и посмотрел снизу вверх прямо в глаза. Сергей не удержался и взял его на руки: «У-у, тяжёлый какой стал, Кузька! Ну, давай свой носик, давай понюхаемся, мой маленький. Сейчас папка накормит, папка погладит...»
— Пап, это ты? — раздался из комнаты дочкин голосок. — А мы с мамой уроки делаем.
— Да, кисуль, молодцы. Сейчас подойду.
Но первой из комнаты подошла жена:
— Привет! Опять так поздно. Я уже думала, что всё остынет.
Сергей нежно взял её за плечи, потянулся поцеловать, но она с улыбкой увернулась. И правильно — следом в прихожую уже выскочила дочка.
— А мне сегодня пять поставили!
— Ой, молодец! Ты у меня отличницей будешь!
— А тебе что бы ни делать, лишь бы не уроки, — шутливо пожурила дочь Серёжкина жена.— Дай папе раздеться да поесть после работы, пока мы с тобой уроки доделаем. Картошка на диване, в одеяло завёрнута, ещё не остыла, а мясо на плите — лучше подогрей, пока раздеваться будешь. И не рассиживайся там, а то Алёнка по тебе соскучилась.
Сменив наполнитель в кошачьем туалете, Сергей выбросил заветревшуюся еду и открыл новую банку кошачьих консервов. Кузьма был уже тут как тут. Сергей дважды погладил кота от головы до основания хвоста, сильно, но нежно, чувствуя, как кошачье тело упруго прогибается под его рукой. Кузька благодарно уркнул и принялся за еду, а Сергей занялся своей.
На кухонном столе прямо перед ним стояла кофейная чашечка. Та самая. Сергей не верил в простые совпадения. Как раз сегодня в обеденный перерыв он случайно встретился с давней подругой Маришки. Сколько же лет прошло? Тогда ему исполнилось двадцать пять, а сейчас дочь уже первоклассница.
*
Он встретил тогда Маришку после командировки букетом цветов, которые положил ей на стол до начала рабочего дня, и французскими духами. Он пытался вести себя так, словно ни о чём её не спрашивал, не просил и никакого письма не писал. Пытался, но не мог. Он уже не мог быть прежним. Несколько дней он ждал, надеясь, что, может быть, Маришка сама скажет ему, если приняла какое-то решение, но не дождался. Но и спросить её в сотый раз прямо, выйдет ли она за него замуж, он тоже не мог. Больше не мог. Его по-прежнему неудержимо тянуло к ней, но каждая новая встреча, каждое слово давалось ему с трудом. И тогда он отдал ей своё письмо.
На следующий день он не мог дождаться традиционного утреннего традиционного перекура. Он всё ещё надеялся. С горящими глазами он зашёл к ней в комнату и позвал покурить. Они поднялись на пол-этажа, чтобы никто не мешал и закурили. Она молчала. Чуда не произошло. Сергей боролся с собой, сдерживая и так видимый в его глазах, в его движениях вопрос. Он не мог заговорить сам, потому что его трясло от вновь охвативших сомнений и неясного ощущения чего-то неправильного и непоправимого. Все его прежние мысли об огромности своей любви к ней, о том, что вся его жизнь теперь зависит от одного её ответа, вдруг обернулись другой стороной. Она не может не чувствовать, что нужна ему гораздо больше, чем он ей, что он хочет ей отдать гораздо больше, чем она может принять и чем может ответить, и это не может породить ничего, кроме её отказа. Но он уже тысячу раз всё обдумал, уже написал письмо, уже отдал его ей, уже позвал на этот разговор и стоит напротив неё. Неимоверным усилием Сергей постарался унять внутреннюю дрожь и неуже не мог больше ждать. Не своим от волнения голосом он спросил:
— Ты прочла.
— Прочла, — коротко ответила Маришка, продолжая курить.
— И что? — не выдержал он долгой паузы.
— А что ты хочешь от меня услышать? Ты всё написал сам.
— Я хочу, чтобы ты мне ответила «да» или «нет».
— Зачем, когда ты всё уже решил.
— Я ничего не решил. Мне просто очень нужно, чтобы ты ответила. Пусть не сейчас, но я могу на что-то надеяться в будущем? Ты можешь сказать?
— Как я могу сказать, что будет в будущем? Откуда мне это знать? Я знаю только то, что происходит со мной сейчас, было вчера. Сейчас я не могу тебе ответить. Я тебе это уже говорила, но ты не слышал или не хотел слышать. А надеяться — все мы на что-то надеемся.
— Так я могу надеяться?
— Это твоё дело. Надейся, если хочешь. Я тебе не мешаю. Только зачем?
— Как «зачем»?!.. Ладно, можешь не отвечать... Всё и так понятно, ведь да?
— Да, тебе всегда всё понятно.
— Тогда... Тогда я не буду тебе мешать принимать решение.
— Пусть будет так, раз ты так решил.
Сергей с отчаянием почувствовал, что летит в бездну и не может остановиться...
Ещё в студенческую пору он каждые выходные зимой ходил с родителями за кольцевую дорогу кататься на лыжах. Отец больше любил ходить по лесу, а он, сделав вместе с ним один круг, уходил потом кататься по оврагам, с завистью поглядывая, как деревенские мальчишки лепили на склоне трамплин, а потом с него прыгали. Ему тоже хотелось прыгнуть хоть раз с трамплина, но «семейный распорядок» лыжных прогулок был не слишком длинным, да и проходил чуть в стороне. Когда родители уехали за границу, Сергей обнаружил, что действительным препятствием было совсем другое — он боялся упасть с трамплина у всех на глазах. И вот как-то раз, зимой, в выходные, в двадцатиградусный мороз он пошёл кататься на лыжах. В такую холодину ни в лесу, ни на склоне никого не было. После привычного круга по лесу и катания по оврагам (за такое катание его школьный друг как-то назвал его русским самоубийцей) он неуверенно, поглядывая по сторонам, подошёл к трамплину. Трамплин был высотой как раз с его рост. Сергей поднялся на гору, посмотрел вниз и не решился съехать. Он спустился до половины склона и осторожненько съехал вниз, самортизировав на трамплине ногами и почти не ощутив прыжка. Он поднялся повыше, разогнался и спрыгнул. Ему понравилось это ощущение. Он поднялся на самый верх и стал разгоняться, со всей силы помогая себе палками. Он всё видел и всё контролировал, потом перестал отталкиваться, присел, сосредоточился и, въехав на трамплин, в нужный момент резко оттолкнулся.
Когда ноги потеряли опору, он словно отключился. Ему казалось, что он летит слишком долго. Он не мог понять, в каком положении он находится: может, он не так оттолкнулся и теперь приближается головой вниз к обледеневшему склону, может, он заваливается набок или на спину, может, он свернёт себе шею и никто даже не найдёт его тело до следующих выходных. Он ничего не видел и ничего не слышал. Он даже не знал, жив ли ещё или уже нет. Он просто чувствовал, что летит в бездну.
Вот и теперь, после Маришкиных слов, он почувствовал, что опора ушла у него из-под ног, а он перестал ориентироваться в пространстве и времени и никак не может ни приземлиться, ни понять, что происходит.
Когда мы ничего не можем сделать по сути, мы часто берёмся за форму, чтобы делать хоть что-то. Он коротко подстригся, как стригся в институте для военной кафедры, и сбрил усы. Он пытался стать менее привлекательным для себя самого, окружающих, для Маришки. Ему помогало то, что по возрасту он вскоре вышел из комсомола, а его лабораторию перевели из соседней с Маришкой комнаты на другой этаж. Он старался не встречаться с ней и не смотреть в её карие глаза, в которых в первый после прочтения момент увидел лишь удивление и сожаление. Но, как назло, то видел её не одну на эскалаторе в метро, а то вообще однажды оказался с ней, с её компанией и её молодым человеком в одном вагоне.
Изо всех сил он пытался держать данное в письме слово и «отойти», но ничего не мог поделать со своим сердцем. Оно по-прежнему рвалось к Маришке, замирало или бешено билось, когда он видел её, слышал знакомый голос из-за закрытой двери, проходя на её этаже по коридору, или просто думал о ней, и... продолжало надеяться.
Однажды, случайно встретившись с ней на работе, он не успел отвести взгляд. Нет, он просто так соскучился и истосковался, что не удержался и снова сам заглянул в её глаза, на что-то надеясь. Он не увидел в них ничего, кроме непонимания и обиды. Ни желания понять, ни объясниться в них не было. Он прочёл в них лишь одно: «Это твоё решение. Сам решил — вот и получай то, что из этого вышло».
Ему казалось, что ничего в ней после его письма так и не изменилось. Он ничем ей не помог. Он только себе сделал хуже, себе одному. Но обратной дороги уже не было. Ничего «отменить» или «взять назад» нельзя. Написанные им в смятении слова оказали на него самого и на Маришку совсем не то действие, на которое он рассчитывал, и с этим уже ничего нельзя было сделать. Он не сумел найти нужных слов. Он понимал это умом, он чувствовал это, но, вопреки собственной логике, не мог перестать надеяться, пока не услышит от неё окончательное «нет».
Время шло, а он словно продолжал лететь, оторвавшись от трамплина, с ничего не видящими, ослепшими глазами, потеряв опору и равновесие.
Когда стало совсем невмоготу, он, пересилив себя, снова пошёл к Маришке за ответом. Он помнил только, как несколько раз перед этим выходил в коридор, походил к её двери, слышал её голос... и не решался зайти. Он помнил, как нервничал, взявшись, наконец, за ручку её двери, не в силах ни отпустить её, ни открыть дверь. Он помнил, как, пересилив себя, зашёл и поздоровался со всеми в комнате и ни с кем лично, как сказал ей, что надо поговорить, и, не дожидаясь ответа, повернулся к выходу, а она встала со своего рабочего места и молча пошла за ним. Он помнил, что они начали подниматься по лестнице, он не оборачивался, но чувствовал, что она идёт следом. Он помнил, как они остановились на «своём месте» между верхним этажом и чердаком. И всё! Во время разговора он не помнил даже того, что только что сказал ей. А ей ли он вообще говорил? Себе ли? Он просто говорил то, что считал, будто бы он должен сказать. Он не слышал ни себя, ни того, что именно она ему отвечала. Словно сквозь какую-то пелену до него доходил лишь звук её голоса и угадывался смысл её слов: «Зачем ты спрашиваешь, если сам всё решил? Ты сам захотел — и сам ушёл. Чего ты теперь от меня хочешь?». Он бы даже не удивился, если бы потом выяснилось, что она всё время молчала, а «её» слова просто «звучали» у него в мозгу. Он видел, что это бессмысленно и бесполезно, но всё равно пытался или просто хотел, но был не в силах объяснить, что не уходил от неё, а только хотел «не отвлекать и не мешать ей с выбором».
Это был ненужный и абсурдный разговор между людьми, которые не понимают и больше не хотят друг друга понять. Каждый из них верил только в свою правду, видел только её, лелеял только свою боль и больше не слышал чужой боли. Оба понимали, что любые вопросы излишни, но Сергей уже не мог остановиться. Прекрасно зная, как это глупо, бессмысленно и бесполезно, но, понимая, что никогда больше он её об этом не спросит, Сергей всё-таки спросил, пойдёт ли она за него замуж. Он прекрасно видел, что сам лишает себя последней надежды, что вынуждает Маришку дать ему ответ, которого сам так боится. Страх всегда притягивает то, чего больше всего боишься. Но куда больше страха Маришкин ответ был предопределён его собственным поведением, категоричным, самоуверенным, беспардонным и глупым. Он и сам это понимал, но муки неопределённости и невозможность видеть ту, кого он любил, оказались для него непосильными.
Не сразу, видимо, жалея его по-своему или просто подбирая слова, но Маришка смогла сказать ему: «Нет». Все точки над i наконец были расставлены. По крайней мере, для него. По крайней мере, формально. Только почему-то, уже в который раз, вместо облегчения от наступившей определённости Сергей испытал совсем другое, очень хорошо знакомое ему состояние...
Это произошло с ним ещё до знакомства с Маришкой, когда он учился в институте. Его друзья серьёзно увлекались борьбой, а другие просто прогуливали отведённые на старших курсах часы на физкультуру, а он, не желая ни прогуливать и нарываться на неприятности в деканате, ни серьёзно заниматься спортом, просто ходил в группу по общей физической подготовке, подтягивался дома на висевшем над дверью турнике, зимой ходил на лыжах, хотя ни в хоккей, ни в футбол давно уже не играл. При этом нормы ГТО он сдавал всегда, хоть и с некоторым напряжением. В голове у него засели слова отца о том, что численные значения этих норм, хоть и разные по возрастным категориям, но без учёта роста и веса человека, являются формалистикой и профанацией. Куда показательней секунд, килограммов или метров упражнения с собственным весом, такие как приседания, отжимания, подтягивания. Отец говорил, что в его, Серёжкином, возрасте мужчина должен быть способен поднять и толкнуть штангу с собственным весом. Вот Сергей и решил проверить после очередного занятия по общей физической подготовке, какой из него мужчина? Он полагал, что если может каждой рукой отдельно толкнуть двухпудовую гирю (брал на время и соседа и пробовал дома), то уж шестьдесят-то килограммов собственного веса двумя руками толкнуть тоже сумеет.
Он взял пустой гриф и просто попробовал на нём движение. Повторил то же сначала с блинами на двадцать килограммов, а потом и на сорок. Всё показалось ему настолько простым и лёгким, что вместо шестидесяти килограммов он решил повесить семьдесят. Подумаешь, чуть больше, чем две двухпудовые гири!
Примерившись к весу, он без особого труда взял штангу на грудь, перевёл дыхание и толкнул её вверх. Он только успел почувствовать, как будто в голове сработал какой-то выключатель и что-то щёлкнуло. В глазах моментально почернело, и он словно провалился в обволакивающую густую беззвучную темноту, в никуда. Его не стало. Сначала медленно стало возвращаться зрение, потом потихоньку, словно через вату, стали доходить окружающие звуки, последним вернулось сознание.
Он понял, что стоит один совершенно без сил с поднятыми вверх и выключенными в локтевых суставах руками, а над ним, над его головой семьдесят килограммов мёртвого железа. Если чуть согнуть руки, он их не удержит. Если потерять равновесие и чуть отклониться вперёд или назад, то он завалится вместе со штангой. Он понял, что опустить штангу уже не сможет...
Вот и теперь, когда окончательным приговором прозвучало короткое и резкое «нет», Сергей словно снова ослеп и обессилел, как тогда, со штангой. Ноги чуть не подкосились, а руки повисли безвольными плетьми. В полубессознательном состоянии, сквозь застлавшую глаза пелену он смотрел, как Маришка спускается по лестнице и уходит навсегда, не в силах ничего сделать и даже сказать. Точка была поставлена. Чёткая, ясная, не оставляющая никаких сомнений и надежд, однозначная, как не подлежащий обжалованию окончательный приговор.
Разве не этого он добивался? Маришка определилась и сделала выбор, но к своему изумлению, Сергей обнаружил, что никакой радости за неё и её сына, никакого облегчения от появившейся определённости не наступило ни в этот момент, ни через несколько дней, ни после.
Несмотря на свои данные в письме обещания, «готовность» и «опыт», он вдруг увидел, что стать «просто другом» у него не очень-то получается и вряд ли вообще получится.
Всё было кончено, всё было решено, обратной дороги больше не было, но мучившая его всё это время боль не хотела отпускать. Ему никогда раньше не было так больно. Может быть, потому что никогда раньше счастье не казалось ему столь реальным и столь близким и не было таким желанным. А может быть, просто потому, что в тот момент рана была ещё совсем свежая, а свежая боль всегда больнее уже отболевшей.
Но боль так и не проходила, как и желание снова увидеть Маришку, услышать её голос, смотреть в её чистые карие глаза, взять за руку и ощутить тепло ей ладоней в своих руках. Это было вопреки здравому смыслу, вопреки всему, но избавиться от своего желания и от сознания того, что это теперь невозможно, Сергей не мог.
Его душевная боль так и не проходила, хотя и стала несколько иной. Ели раньше его мучало сознание, что он подлец, то теперь в голове постоянно сидело, что он самый большой на свете дурак. Но и первое, и второе отступало перед ощущением своего полного бессилия теперь что-либо изменить, полной обречённости и невосполнимой потери. Со временем, а может, и под действием Элениума, который Серёжка позже пор стал называть «лекарством от любви», боль перестала быть такой острой, но не пропала, а стала постоянной и изматывающей. От неё ни на работе, ни дома не было избавления. Он пытался приказать себе не любить, пытался внушить себе, что это бесполезно и бессмысленно. Перед сном, словно мантру, он заставлял себя без конца повторять, что не любит её, хоть сам себе и не верил. Он хотел освободить своё сердце от не нужной Маришке любви, но не мог. Ни физические упражнения, которыми он стал себя изводить по утрам и после работы, ни попытки уйти в работу с головой или познакомиться с кем-то ещё, вытеснить чем-то или кем-то Маришку из своего сознания — ничего не помогало.
Единственной соломинкой, за которую ухватилось его сознание, было то, что он поступил «правильно». Ему легче давалось повторять и внушать себе именно это, чем то, что он её не любит. И он постоянно повторял себе это и искренне в это верил. Эта вера не помогала ему избавиться ни от своей любви, ни от боли, но помогала найти силы, чтобы терпеть её и продолжать жить дальше. Чтобы её укрепить, он стал ещё более требовательным к себе, к своей «правильности». Но беда подкралась с другой стороны — он стал таким же требовательным и нетерпимым к другим, даже к своему лучшему и самому близкому другу, в результате чего разругался с Андреем, и их отношения даже полностью прекратились на весьма длительное время. Эта новая беда только добавила Серёжке душевных мук и переживаний, так что у него уже совсем не осталось сил, и он написал заявление об уходе с работы.

X

Прочитав заявление, начальник посмотрел на него с сожалением, помолчал, а потом позвал его к себе в кабинет и закрыл дверь на ключ. Сергей не стал скрывать причин ухода, только не назвал Маришку по имени. Заведующий лабораторией, в которой работал Сергей, был всего на пять лет старше и легко смог заговорить с ним на одном языке. Начал он с того, что рассказал Сергею, что не так давно сам был в очень похожей ситуации. Только его ситуация была гораздо сложнее, потому что при этом он и сам был уже женат. Он даже назвал по имени ту, в кого был безумно влюблён и из-за кого хотел уволиться всего несколько лет назад. Для Сергея это — и сам факт такого откровенного разговора, и то, что он из него узнал, — было открытием и полной неожиданностью. Он прекрасно знал эту молодую и очень красивую женщину. Она работала в их бюро, только в проектном отделе, на другом этаже. Каждый раз, заходя по делам к ним в рабочую комнату, Сергей украдкой с удовольствием поглядывал на неё, но никогда не мог подумать, что вокруг неё полыхали такие бурные страсти. Разговор за закрытой дверью длился почти час, и Сергей взял своё заявление обратно. Уже в конце разговора начальник кивнул головой на находящуюся в его кабинете штангу: «Станет совсем тяжело — заходи. Помогает. Правда. И знаешь, что, давай-ка ты по вторникам после работы приходи на нашу спортбазу в Царицино, а то мне одному бегать скучновато. Придёшь? И в форме себя держать будешь, и поговорить можно, если сам захочешь. А после бега — в сауну. Туда по вторникам и начальник Первого отдела ходит, и начальник Патентного бюро. Никогда заранее не знаешь, когда знакомство с ними может пригодиться.» С этого дня между ними, а его начальника тоже звали Сергеем, завязались более близкие и доверительные отношения. Они раз в неделю бегали трусцой около часа по парку или по тротуару вдоль дороги, обсуждая на бегу разные рабочие, а иногда и личные ситуации. Сергей постепенно начал приходить в себя. Застлавшая его глаза после Маришкиного ответа пелена стала постепенно рассеиваться, а жизнь снова наполняться красками. У него появился интерес к работе и к жизни. Боль отступила. Он справился. Он смог.
Он знал, что Маришка всё-таки развелась и вышла второй раз замуж. Её муж был моложе Сергея и, наверное, любил Маришку куда больше, чем он — на деле, а не только на словах. Чтобы для своей семьи получить новую современную квартиру, он уволился из их проектного института и перешёл на другую работу. С Маришкиным сыном отношения у него были прекрасные, да и его родня легко и безоговорочно приняла Маришку с ребёнком в свою семью. Она была счастлива. Позже супруг подыскал и самой Маришке более денежную работу, и она совсем пропала из поля зрения Сергея. Жили они теперь где-то в одном из новых районов города, на самой окраине. «Значит, не зря? Значит, что-то из моих слов запало и проросло позже? Я же говорил ей, что семья и отношения гораздо важнее того, где расположена квартира. Я же советовал ей переехать жить к мужу и избежать развода. Значит, она это поняла, пусть и не в тот раз?» — Промелькнуло в голове у Сергея и ему стало легче.
Подружка, которую Сергей совершенно случайно встретил в этот день, сказала, что она и сейчас всё такая же весёлая, жизнерадостная и звонкоголосая хохотунья. Её сын успел окончить институт, женился, живёт отдельно от них, правда, детей пока нет. В отсутствие внуков Маришка может наконец позволить себе пожить в своё удовольствие. Она занимается аэробикой, увлеклась горными лыжами и дайвингом, дважды в год ездит отдыхать за границу: зимой — в горы, летом — на море, то с мужем, а то без него с подружками. Выучилась водить и права получила. А как же, раз муж ей машину купил. Так что теперь сама рулит — ей нравится. А совсем недавно её мужу предложили заманчивый контракт с какой-то немецкой фирмой, и они теперь готовят документы и собираются в Германию. Скоро уедут года на три, а там — как получится, может, и останутся насовсем.
«Какая же она молодец, — думал теперь Сергей. — Наверное, женщины и в самом деле какие-то особые существа. Как вовремя она поняла и меня, и себя! Я не смог бы дать ей того счастья, которое ей нужно, которого она заслуживает и какое у неё теперь есть. Она не была бы так счастлива со мной, как счастлива со своим мужем. Я бы просто испортил ей жизнь. А я сам? Разве я смог бы спокойно сидеть дома, когда она ездит по заграницам. Да я бы давно уже истерзался от ревности! Да и не заработал бы я никогда на её поездки, машину, горные лыжи, всякие костюмы... Да и на новую отдельную квартиру тоже так и не заработал. И контракта за рубежом что-то мне никто не предлагает».
Ему на минуту стало чуть грустно, но потом хорошо — от сознания, что тогда он на самом деле поступил правильно, раз Маришка счастлива. Он часто вспоминал о ней с нежностью и благодарностью. Своей обретённой уверенностью в себе, терпимостью к поведению, привычкам и словам других людей и, в первую очередь, тех, кого он любит, умением справляться с ревностью, сдержанностью и снисходительностью, своей семьёй, в конце концов, он был обязан именно ей. Он так считал. Он в это верил.
Засевшая в голове после сегодняшней случайной встречи мысль вдруг стала обретать какие-то более осмысленные очертания. Сергей лихорадочно начал оглядывать стол в поисках какой-нибудь бумаги и ручки, словно боялся потерять то, что ещё не родилось, но уже складывалось в его голове. Схватив карандаш и чек из магазина, он начал быстро писать на обратной стороне:

Как признанье в любви расценил я слова:
«Я никак не пойму, ты чудно;й или чу;дный».
Я ошибся, а ты оказалась права.
Разобраться во мне оказалось нетрудно.
Я напрасно искал, в чём ошибка моя,
Разбирал по слогам все слова и поступки.
Просто вместе со мною представить себя
Ты могла лишь с сарказмом в какой-нибудь шутке.
И спустя много лет, вспоминая тебя,
Снова вижу твой взгляд, слышу голос твой чудный.
Невозможно по жизни идти, не любя,
А с чудны;м, как с чужим, жить постыло и трудно.
Тот нехитрый вопрос, что ты вслух задала,
Слышу я в тишине тёмной ночи и утром...
Как прекрасно, что вовремя ты поняла:
Я чудно;й для тебя, а другой будет чу;дным!

Что-то давно забытое вновь поднялось в груди. Ничего не умерло и не исчезло. Слова огромной любви, которые он когда-то берёг для неё, но так никогда ей не сказал и уже никогда не скажет, по-прежнему жили в нём. Их невозможно было сказать никому другому — только ей. Они были только для неё.
Наши чувства никогда не умирают. Они прячутся, таятся на самом дне нашей памяти и сознания, но продолжают жить. Они шлифуют в памяти образ, превращая его в икону. Страсть сменяется поклонением, но никогда не исчезает совсем, и никто не знает, когда и в каком виде она проснётся вновь. Любовь изменяется, перерождается, порождает новые чувства и новые слова, которые мы говорим другим людям, тоже искренне и от чистого сердца, но сама любовь не умирает, а продолжает жить глубоко внутри нас, как память и вечная человеческая потребность.
Сергей вспомнил, как в споре с самим собой твердил когда-то, словно мантру, что хочет счастья Маришке и её ребёнку, не очень представляя себе, что же такое счастье. Он вдруг поймал себя на том, что и теперь не смог бы сказать, что это такое — счастье. Для него это никогда не было совокупностью каких-то благ или ценностей. В одних и тех же условиях одни люди чувствуют себя счастливыми, а другие несчастными. Почему так? Может, одни обладают способностью быть счастливыми, а другие нет? Нет же, такого не может быть! Все люди достойны счастья, все рождены, чтобы быть счастливыми. Почему же не у всех это получается? Может, счастье — это просто самоощущение?
А может, не стоит вообще пытаться разбирать всё на крупицы в поисках ответа? Если можешь любить, то люби. Можешь быть счастливым — будь им. К чему копаться и разбираться, ведь всё равно не научишь никого другого любить, как не научишь быть счастливым, сколько ни рассказывай и ни объясняй. Счастье у каждого своё, и к тому же представление о нём изменяется вместе со временем, с самим человеком. Может быть, счастье так же непознаваемо, как и сама Истина? Кто знает...
Сергей прочёл написанное стихотворение. «Всё правильно», — сказал он сам себе, сложил листок и убрал в карман. На мгновение что-то зацепило его и посетило ощущение, что это уже когда-то было, но он стряхнул его, как воспоминания о забытом сне. Он встал из-за стола, вымыл посуду, улыбнулся своим мыслям и пошёл в комнату к своему «первоклассному» счастью, которое уже успело по нему соскучиться.
В комнате, на том же самом месте, в той же самой вазочке стояла роза, которую он в выходные подарил своей жене, просто так, без видимого повода, а только из желания сделать ей приятное. Для неё у него были совсем другие слова, тоже особенные и тоже неповторимые, неизречимые никому другому. И за это тоже он был благодарен Маришке. Он был дома, на своём месте. Он был счастлив.

XI

Сколько веков и лет люди стремятся к счастью, пытаются понять и найти для него какие-то определения и формулы! Когда-то Сергею нравилась фраза о том, что счастье — это крылатая птица, которая прилетает к каждому человеку один раз в жизни, и важно не упустить её в этот момент. Это было красиво, образно, но разве человек может быть счастлив только «один раз в жизни», пусть даже и на всю оставшуюся жизнь, после того как ухватил птицу-счастье за хвост? Разве можно быть постоянно, беспрерывно счастливым?
Не похоже счастье и на «конечную станцию», сколько бы раз в конце фильмов и сказок мы ни слышали присказку: «...И жили они дружно и счастливо до конца дней». Это, скорее, какая-то дорога к заветной станции, сам путь, движение к цели. Только какой цели? Или извечно от цели к цели? Нет, у Сергея появилось больше вопросов, чем ответов.
После фильма «Доживём до понедельника» ему надолго запала в душу другая фраза: «Счастье — это когда тебя понимают». Она была очень близка ему, хотя и с ней он не был согласен полностью. Трудно быть счастливым, если тебя никто не понимает. Понимание человеку жизненно необходимо — это правда. Пусть тебя понимают всего несколько самых близких человек, но без этого счастье казалось Сергею вообще недостижимым. А может, близкими и становятся как раз те, с кем находишь взаимопонимание? Но ведь и одного понимания для счастья может быть мало. Это необходимое условие, но разве достаточное?
А почему нельзя просто сказать: «Счастье — приносить радость людям, которых ты любишь»? Красиво. Верно. Но неужели только этого достаточно для счастья и больше ничего не нужно?
Можно описать множество самых различных ситуаций, не абстрактных, выдуманных, а реальных — из жизни, когда люди чувствуют себя счастливыми. Это множество будет бесконечным. И скорее всего, оно будет противоречивым, но никогда не будет исчерпывающим.
Большую часть своей жизни люди ищут счастья и стремятся к нему, не очень понимая, что же это такое. Ни для кого не секрет, что в какой-то миг счастьем может быть просто глоток воды, кусок хлеба, в другой — и огромных богатств и роскоши не хватит, чтобы почувствовать себя счастливым. Но есть и те, кто не забивает себе голову подобными вопросами, ищет всего лишь радости, удовольствия, наслаждений и чувствует себя счастливым, когда находит их.
Сергей не относил себя ни к первым, ни ко вторым. Он просто был счастливым человеком, но не смог бы объяснить, что же такое счастье. Он был уверен в том, что счастье не каравай и не свадебный торт — оно не одно на всех. Никто и никогда не сможет ухватить твой кусок счастья. И поэтому нет никакого смысла вырывать его зубами у кого-то другого — его много, хватит всем. Скорее, счастье можно сравнить с воздухом, с небом — оно такое же бесконечное и безграничное. Его не пощупать, не схватить руками, не скопить про запас и не положить в банк, чтобы потом жить на проценты. Просто надо в него верить. Надо его видеть. Надо учиться у жизни и уметь быть счастливым, даже... когда тебя не понимают и твоим словам не верят. Это может быть больно, но не надо бояться этой боли. Это нормально, потому что это естественно. Это такой закон жизни.
Не надо относиться к непониманию как к трагедии. Взаимное непонимание не бо;льшая трагедия, чем осознание того, что каждый день нашей жизни приближает нас к смерти (Сергей вычитал это где-то у Чехова). Это не трагедия, а данность.
Зато сколько человеческих трагедий вызвано обманутыми ожиданиями, несбывшимися мечтами и неосуществлёнными планами! Но разве всегда мы знаем, чего именно хотим, что нам действительно нужно, как будет лучше? Разве не сами мы в наивной гордыне ставим себе ложные цели, упрямо стремимся к их достижению, расшибая лоб и колени, а потом удивляемся тому, что на пути множество преград, что судьба не справедлива к нам и никто не отвечает на наши призывы о помощи? А может, мы не туда идём? Может, все эти препятствия — это ниспосланные нам свыше предостережения и знаки? А мы слепо отмахиваемся от них, «героически» преодолеваем, продолжая преследовать собственные цели...
Ошибки, ошибки... Мы все ошибаемся. Наивная вера в то, что мы можем прожить без ошибок, а нам обязаны верить и доверять, с годами проходит. Нам никто ничего не должен, в том числе и не должен доверять и верить в нас. Иногда эту веру можно заслужить, иногда — потерять, раз и навсегда. Просто не надо на неё рассчитывать и надеяться на неё, чтобы потом не испытать разочарования от неоправдавшихся ожиданий. Это дело других, их право, их выбор — верить нам или нет.
Наше дело — верить людям, верить в людей, но при этом не судить по себе и не забывать, что все мы разные. Для любого человека найдётся такой момент, когда своя рубашка окажется ближе к телу. Просто моменты эти разные, да и в качестве «рубашки» для разных людей могут выступать совершенно разные понятия, настолько разные, насколько разные мы сами. А мы все очень разные!
Мы можем быть похожими — во многом или чуть-чуть, на короткое время или надолго, — но мы разные. Нам только кажется, что все мы видим одно и то же, и при этом одни ничего не замечают, другие — пишут прекрасные картины, третьи — сочиняют стихи или музыку, и это будто бы зависит от таланта человека. Но это не так. Мы не по-разному смотрим на одно и то же — мы видим совсем не одно и то же. Мы разные!
Не надо себя обманывать тщетной надеждой быть кем-то до конца понятым. Здесь даже слова не помогут.
Иногда нужно прожить целую жизнь, чтобы найти нужное слово, но часто и жизни мало, чтобы понять другого человека. А как хочется!

Москва, 1985, 2011.