Школа

Часть 1

Я поднялся на второй этаж и пошел по коридору. Было довольно тихо – изредка из классов доносились голоса учеников и учителей. Пройдя восьмой, девятый и десятый кабинеты, я остано-вился у двери, на которой красовались две единицы, окрашенные в тот же цвет, что и сама дверь. Это была комната, с которой меня связывали как хорошие, так и плохие воспоминания. Но боль-ше, все-таки, хорошие. В ней я учусь с пятого класса.
Урок начался минут двадцать назад. Я, как это ни странно, опоздал, поэтому-то в коридоре никого и не было.
Подойдя поближе, я немного приоткрыл дверь и заглянул внутрь. Мария Александровна, учитель истории, стояла у доски, держа в руках учебник, и что-то объясняла. Открыть дверь чуть шире я не решился, ведь меня могли заметить, поэтому решил посмотреть в «глазок». Так мы его называли, вернее её.
В стене (она была из фанеры) была небольшая дырка, пробитая кем-то или проковырянная ручкой. Раньше, лет, может быть, тридцать назад, наш учебный класс, 10 кабинет, совместно с ка-бинетами выше образовывали спортзал. А, может, и не нет. Во всяком случае,  я где-то краем уха слышал, что это был спортзал. В общем, это не важно. Так вот, лет тридцать назад его переделали (видимо на скорую руку, летом, во время каникул), и теперь вместо спортивного зала было четыре учебных кабинета, расположенных друг под другом. Наш кабинет располагался под двадцать пятым, находящимся на третьем этаже. Стена состояла из отстоящих друг от друга на расстоянии около полутора метров кирпичных столбов квадратного сечения, пространство между которыми было заделано фанерой. Да, обычной фанерой, так что проковырять её ручкой не составляло особого труда.
Я заглянул в «глазок» и увидел последние парты всех трех рядов. Если вплотную прильнуть к фанере и получше приглядеться, то можно было заметить первую парту первого ряда, располо-женного дальше всего от стены, у окна. Это было самое неудачное, с моей точки зрения, место, так как напротив него был учительский стол. Все сидели тихо, молча (ну, или почти все), слушали Марию Александровну и иногда что-то записывали. По субботам, так как у нас были сокращенные уроки, она сначала рассказывала новую тему, после чего приступала к проверке домашнего задания. Так как в противном случае она опасалась, что у неё просто-напросто не хватит времени на разборку нового материала и всему классу придётся готовиться самостоятельно.
Я стоял, немного согнувшись, так как «глазок» находился на уровне груди, и наблюдал за одноклассниками.
На первом ряду, на последней парте, сидели Дима и Лёха, как всегда никого не слушали, иг-рали в крестики-нолики или, может быть, в слова. Такие вот они два раздолбая. А на перемене они играли в карты или покуривали в туалете. Заметь их директор или кто-то из учителей – им бы не поздоровилось. Перед ними сидели две Лены. Хорошистки. Такие правильные – это просто что-то. Глядя на них и на Диму с Лёхой, понимаешь: какие же все всё-таки разные.

Часть 2

– Что? Это ещё что такое? – еле слышно прошептал я. Мне показалось, что мои брови от удивления действительно полезли на лоб. Я не знаю, почему я сразу ЭТО не заметил, но…там был Я. Да, я! У меня даже дух перехватило. С таким выражением лица я простоял около минуты и не проронил ни слова, словно отключился на какое-то время. Стоял и смотрел на себя. «Блин, это же невозможно! Это не воз-мож-но! Так не бывает!» Если бы мне кто-то рассказал о таком, я бы ни за что не поверил. Я понимаю, можно смотреть на себя, хотя нет, не на себя, а всего лишь на своё отражение в зеркале, но наблюдать за тем, как ты сидишь ну уроке истории, и кое-что конспектируешь – это уже слишком. Я присмотрелся и.… Нет, ничего я не конспектировал. Я что-то рисовал.
Средний ряд, последняя парта, впрочем, как и всегда. Ну, почти всегда. Классе в пятом-шестом, я сидел на первой парте. Не помню, что я там забыл,  возможно, меня туда классный ру-ководитель посадил, а, может, и нет – не помню – но тем не менее. Доска у самого носа, спиной чувствуешь взгляды одноклассников, стреляют в тебя жеваной бумагой из трубочки. Сидишь, у всех на виду, «как три тополя на Плющихе». И как я там сидел – ума не приложу. Но продолжа-лось всё не долго. Потом перебрался на последнюю парту.
Я сидел в синих джинсах, белой футболке и кедах. Это моя любимая одежда. Сколько себя помню – всегда джинсы, кеды... Как же хорошо, что у нас до сих пор не ввели школьную форму. На спинке стула висел балахон и сумка, а на столе была тетрадь и ручка.
Представь: сидишь себе на последней парте, никого не трогаешь, рисуешь что-нибудь, делая вид, будто внимательно слушаешь учителя. Не жизнь, а сказка. Но долго оставаться незаме-ченным получалось редко. Иногда я так увлекался своим творчеством, что совсем забывал об уро-ке. Ну, на самом-то деле, иногда учитель так не интересно и нудно рассказывает, несет такую ахинею, что хочется влепить ему поджопник.

Рисовал я всегда. Последние страницы в каждой из моих тетрадей были исписаны и изрисо-ваны всякой всячиной. Были рожицы, надписи, значки всякие, иногда портреты, но больше всего мне нравилось рисовать пейзажи. Пару раз меня выгоняли из класса. Почему? Да всё просто! Ну, например, вот: идет урок физики, изучаем закон Ома или ещё что-то в этом роде, а я сижу, рисую, слегка задумался. Ну, не то что слегка, а просто переключился на свою волну и физика меня инте-ресует меньше всего. И тут голос. Сначала я не понял в чем дело, и кто говорит, но потом…
– Ты, что, обалдел? – сказал я соседу по парте, после того, как он толкнул меня в бок.
– Тебя физичка зовет – прошептал он.
– А? Что? – переспросил я, посмотрев на Марину Ильиничну.
– Ты, если не секрет, чем занимаешься? Ты что, всё знаешь? По-твоему, учителя слушать не обязательно?
Весь класс посмотрел на меня.
– Ну, что, попал? – хихикнул Серега.
– Может быть, выйдешь к доске и расскажешь? Ты, вероятно, эту тему знаешь лучше меня, в чем я сильно сомневаюсь – продолжала Марина Ильинична, подходя ко мне. – Я, слава Богу, уже двадцать два года преподаю физику.
– Да, нет, не стоит, может как-нибудь в другой раз.
– Другого раза не будет! – вновь вмешался Серега. – Так что давай, покажи, на что ты спосо-бен.
– Да пошел ты! – прошипел я в ответ.
В это время она подошла к парте, за которой я сидел, и увидела всё моё творчество.
– О! Так Вы у нас художник?! Но, сейчас не урок ИЗО, а физика – сказала она и, чуть помол-чав, добавила – Мы Вам не мешаем?
– Ну, … – стал, было, я оправдываться, но в мою сторону полетел ещё один вопрос.
– Покажи, что ты записал на уроке?
 В этот момент я понял, что встрял по уши. Кроме даты и надписи «классная работа» у меня в тетради ничего не было. За двадцать минут урока она объяснила этот злосчастный закон Ома и решила две-три задачи на эту же тему для лучшего усвоения закона, ну а я в свою очередь нарисо-вал два-три рисунка, не имеющих к физике абсолютно никакого значения. Так что.… Вот так вот. Я не стал показывать ей тетрадь, так как посчитал, что нечего там было показывать, да к тому же она и сама сразу поняла, что у меня ничего нет.
Сейчас начнет читать мораль, вызовет директора.… – подумал я, но ошибся. Ни одно из мо-их предположений не обрело силу. Физичка решила этот вопрос по-своему, довольно кардиналь-но.
– Выйди из класса – сурово прошипела она – В журнале я отмечу, что ты пропустил занятие.
Она подошла к столу, взяла классный журнал и поставила мне «энку». Благо, последний урок, пойду домой. В ответ я, молча, кивнул головой, положил тетрадь в рюкзак, снял балахон со спинки стула и вышел из класса.
«Ну, ведешь ты себе урок и веди. Что ты доковырялась до меня? Я что, мешаю что ли? Мо-жет, я без этого жить не могу! – возмутился я, но промолчал, иначе на следующее утро мне пред-стоял бы разговор с директором, на котором присутствовали бы и мои родители тоже, а этого мне ох как не хотелось. – Такое чувство, будто от её физики зависит всё на свете! Я и так знаю, что всё падает вниз, а не вверх, и что пальцы в розетку совать совсем не обязательно. Тоже мне, физика!»
– До свидания – фыркнул я, выходя из класса.
– До свидания.
Физика, мать её так! – добавил я про себя, закрыв дверь, и пошел домой.
Подобных случаев было не мало.
После этого, чуть какой праздник или какое другое мероприятие, меня просили (ну, не то что просили, а скорее даже заставляли, хотя это звучит как-то грубо) рисовать афиши, оформлять стенды, плакаты, стенгазеты и всякую другую муть.… Ни одно подобное событие не обходилось без моего включения.

А, классе в пятом-шестом, на уроке ИЗО произошло вот что. Людмила Петровна, наш учи-тель, почти на каждый урок приносила какой-нибудь предмет или какую-нибудь вещь и все долж-ны были её нарисовать (я имею в виду этот предмет, а не Людмилу Петровну). Это были и мячи, и кувшины, и фрукты, а, как-то раз, она принесла граненый стакан. Мы, пятый класс - полоумные идиоты, пол-урока смеялись и, лишь потом начали рисовать.  А в этот раз была ваза. Обычная фарфоровая синяя ваза с двумя ручками по бокам. Но, на самом деле рисовали её не все. Сначала я оформил свой эскиз, а затем поменялся с соседом альбомом и нарисовал эту вазу ему. Всё это де-лалось очень аккуратно, так, чтобы Людмила Петровна не заметила. Затем я рисовал ещё кому-нибудь и ещё.… И так за урок набиралось около десяти.
Во время занятия Людмила Петровна пару раз выходила из класса, но в конце урока, проходя между рядами и проверяя, кто что нарисовал, всё равно заметила подставу.
– Максим, а это ещё что такое?! Тень падает с этой стороны, – она указала карандашом на место правильного падения тени – а ты что нарисовал? Да и ручку ты изобразил совсем не с той стороны. Ты посмотри! Ты что, абстракционист?
– Ну, я просто…ну, так у меня вышло…я…
– Денис! – он сидел перед Максимом на первой парте – И ты туда же?! - спросила Людмила Петровна, увидев его альбом.
И тут я понял. Ведь у каждого свой угол зрения! Ваза стояла у доски по центру, и я рисовал её так, как я её видел. А Денис и Макс сидели на другом ряду, притом Ден видел вазу почти сбоку, а не спереди, как я. Вот где собака порылась! И как же я сразу не догадался?!
Вычислить меня не составило особого труда.
 
Часть 3

Немного придя в себя, я понял, что простоял в такой позе, согнувшись, глядя в «глазок», не-сколько минут (или секунд?). За это время мне вспомнились и Марина Ильинична со своей физи-кой, и урок рисования…
(Такое чувство, будто вся жизнь промелькнула перед глазами)
Я встал во весь рост и огляделся вокруг. В коридоре никого не было. Это хорошо. А, может быть, меня всё-таки кто-то видел, в то время как я погрузился в воспоминания? – подумал я, но тут же откинул эту мысль прочь. – Нет, вряд ли,  ведь все на уроках, а до звонка на перемену (я посмотрел на часы над входом на второй этаж – было 8:21) ещё четырнадцать минут.
Может быть, мне всё привиделось, я сошел с ума? Вот так вот: жил, жил, а тут – оп и всё! Крыша съехала! Да, лихо. Вот, представьте, ходите вы в школу или на работу, смотрите телевизор, слушаете музыка, ужинаете всем семейством и всё такое и тут узнаёте, что, оказывается, вы идиот! Каково, а? Не ждал, не гадал, а в итоге – идиот! А, может, это просто сон? Или явь? А, если явь, то кто же тогда сидит в моих джинсах, футболке и кедах? И с моим же балахоном и сумкой, висящих на спинке стула? Кто? Ведь он одет как я и сидит он, между прочим, на моем месте?
Я глубоко вздохнул и решил ещё раз посмотреть на «себя» со стороны. «Что значит «на се-бя»? Ты, что, дурак? Как можно смотреть на «себя» со стороны? Нет, я точно свихнулся!»
Но, тем не менее,  я снова чуть согнулся, прильнул к «глазку» и хотел было слегка опереться о фанерную стену, но.… О, Бог ты мой! Это ещё что такое, мать то вашу? Я отскочил почти к про-тивоположной стене коридора. Сердце забухало в бешеном ритме и, если бы не грудная клетка, выпрыгнуло бы наружу и покатилось по коридору. Я просто опешил от только что увиденного. Так можно и коньки откинуть! Ни фига себе шутки? Пардон, конечно, но к таким выходкам я не привык. Да и сердце запросто может разорваться.
Когда я хотел, было слегка опереться о фанерную стену, что я и сделал, нет, я пытался сде-лать…. В общем, когда я попытался опереться о фанерную стену, мои руки прошли сквозь неё, и я чуть не провалился туда весь.
(Куда туда?)
Теперь же я стоял у противоположной стены и молчал.
До конца урока оставалось двенадцать минут.
В голове у меня был полнейший бардак. «Сначала я вижу себя, сидящего на уроке истории и что-то конспектирующего, а теперь… теперь я ещё и сквозь стены умею ходить! Вот это да! Не ожидал от себя такой прыти – подумал я и добавил вслух – Да мне иногда лень мусор вынести или посуду помыть, а тут вдруг сквозь стены начал ходить!»
Я вновь оглянулся. Никого. Коридор по-прежнему пустовал. Я взглянул на руки. Вроде бы всё в порядке. Руки как руки, ничего особенного.
 «Сергей Анатольевич» - послышалось мне из соседнего кабинета.
– Сергей Анатольевич, можно выйти?
– Да потерпи ты, скоро звонок.
– Ну, Сергей Анатольевич.
– А у него недержание! – с усмешкой сказал кто-то из учеников и весь класс засмеялся.
– Да я на минутку.
– Ну, ладно, иди, – сказал учитель –  а то ещё в штаны наделаешь.
Класс снова залился смехом. Через пару секунд дверь восьмого кабинета распахнулась, и от-туда вышел Антон. Он учился в параллельном классе, и я его довольно хорошо знал. Кабинет рас-полагался ближе всего к лестнице, поэтому, выйдя из класса, Антон сразу побежал вниз, на пер-вый этаж.
Может быть в буфет? – подумал я – Или покурить? Да, точно, он пошел курить. Если куришь во время перемены, то есть вероятность, что тебя могут заметить одноклассники или учителя и рассказать об этом классному руководителю. А если узнает классный руководитель, чего никто не желает, я имею в виду тех, кто покуривает, то узнают и родители. А, если, узнают родители, то можно получить таких люлей, что тяга к сигаретам отпадёт на всю жизнь. Юре, например, родители булавкой прокололи язык. Ему тогда было 12. Может они это сделали в состоянии аффекта, а, может, и нет. Не знаю, но факт остается фактом. Пару лет он держался.
Помню, моего двоюродного брата в восемнадцать лет унюхал отец, так он просто побеседо-вал с ним и всё. Хотя в то время Серега уже был совершеннолетним, и ему было по барабану, как отец к этому отнесётся. Но, другое дело, когда ты в восьмом классе и, если бы папа застукал меня, восьмиклассника, с сигаретой, то один Бог знает, что было бы. А так ты выходишь за десять минут до перерыва и успеваешь спокойно выкурить сигарету-другую в туалете, где тебе никто не помешает, не увидит и не сдаст. Я и сам так пару раз делал.
В общем, Антон меня не заметил. Он убежал, и в коридоре вновь воцарилась тишина. Не-много постояв, я решил войти в класс.
(Ведь я могу ходить сквозь стены!)
Интересно, а почему меня никто не заметил, ведь я почти по локоть провалился в класс? Но никто не вскрикнул и не выбежал за дверь. «Не обратили внимания? – спросил я себя – ну, не знаю. Если бы я увидел, что из стены торчат чьи-то руки, то я бы, наверное, от страха в штаны на-ложил».

   Подойдя к фанерной стене, я вновь посмотрел в «глазок», затем выпрямился и дотронулся до стены. Рука прошла сквозь фанеру без проблем, словно той и не было. Криков и падающих со стульев тел я не услышал. По ту сторону стены по-прежнему стояла тишина. Я шагнул вперёд и, наполовину оказавшись в классе, а на половину в коридоре, застыл, став наблюдать за однокласс-никами. Стена разрезала меня пополам: голову, тело, руки.… Как ни странно, но я ничего не по-чувствовал, словно в стене была дыра, в которую я пролез, не порвав одежды, и остался стоять, заняв форму этой дыры.
Никто меня не заметил. Сорвать занятие не удалось, хотя я это и не планировал. Все по-прежнему слушали Марию Александровну. Теперь, рассказав классу о внутренней политике Александра III и продиктовав номера параграфов, которые нужно было прочитать к следующему уроку, она принялась проверять домашнее задание.
– Итак, русско-турецкая война – сказала она, сев за стол и открыв журнал – Сначала мы по-говорим о Балканском кризисе и о причинах войны, затем кто-нибудь расскажет о боевых дейст-виях и переломе в ходе войны – это будет второй вопрос – а затем, если позволит время, побеседуем о Сан-Стефанском мирном договоре. Итак, может кто-то хочет ответить? Я не против. Или вызывать по журналу?
Весь класс прильнул к учебникам и стал жадно читать. После этих слов, не смотря на то, что это была суббота, первый урок и все были похожи на сонных мух, вставших с постели пару тройку минут назад и не успевших как следует умыться и позавтракать, сон как рукой сняло.
Теперь я уже весь вошел в кабинет, если это можно было назвать «вошел». Сердце по-прежнему колотилось в груди, но уже не так, как пять минут назад. Я повернулся и осмотрел сте-ну. Ни какой дыры в ней не было, к тому же на ней висела стенгазета – на куске обоев большими красными буквами был написан девиз класса, чуть ниже – его актив. В центре стенгазеты - фото всем классом, а по краям красовались всякие смешные рисунки и карикатуры. Кстати, это я рисо-вал. Куда же без меня?! Я осмотрел стенгазету, ухмыльнулся и пошел вдоль ряда к доске. Никто не обратил на меня никакого внимания.
Подойдя к доске, я остановился и посмотрел на одноклассников. Все были похожи на ма-леньких запуганных мышат, и я сразу догадался, что учебник открывало всего пару человек. Лица белее мела, все на нервах, руки дрожат, как у алкашей. Снять бы их сейчас на видео, а потом показать на классном часу. Вот это был бы номер. А с другой стороны, кому нужна была эта история, ведь за окном весна, май! Я, кстати, тоже не подготовился, сидел, молча и, наверное, проговаривал: «Только не меня, только не меня. Давайте, лучше, на следующем уроке – я обязательно выучу…». Да – понял я, стоя у доски – отсюда сразу видно подготовился ты или нет. Только Мария Александровна чувствовала себя в своей тарелке. (Ей-то чего бояться?) А вот, Дима – заметил я – сразу стушевался, услышав: «…может кто-то хочет ответить? Или вызывать по журналу?» И я оказался прав.
– Ира, ответь – прошептал он чуть слышно.
По-моему он вообще ни разу за всё время обучения не открыл ни одной книги. Только и де-лал, что играл с Лёхой в карты или ещё во что-нибудь и в тихую курил в туалете.
– Ты хоть что-то читала – продолжал он более громко – давай, отвечай.
– Ну, так что? По журналу? – переспросила Мария Александровна и посмотрела на класс.
Да, зрелище, конечно, жалкое. Даже и не думал, что мы так глупо выглядим.  Ну, неужели трудно прочитать пару этих несчастных страниц?
– Можно я попробую ответить? – сдалась всё-таки Ира под натиском не только Димы, но и всего класса, и подняла руку. Она была отличницей. И ботаником. Ужасным ботаником. Поэтому, если случалась подобная ситуация, она всегда выручала класс.
– Ну… – потянула Мария Александровна, заглянув в журнал – У тебя и так много оценок. Хотелось бы послушать кого-нибудь другого, например…
– Да пусть отвечает – встрял в разговор Дима – человек всё-таки готовился.
В комнате повисла пятисекундная пауза, показавшаяся вечностью, и возникло такое напря-жение, что мне показалось, будто все сердца в классе перестали биться в ожидание вердикта учи-теля.
– Ладно – немного подумав, ответила Мария Александровна – можешь отвечать с места.
В этот момент Ира встала и начала рассказывать о Балканском кризисе, и все выдохнул с та-ким облегчением, будто опасность, висевшая над всем миром сотни лет, исчезла, испарилась. Класс немного обмяк, расслабился и сердца учеников вновь стали отбивать привычный для них ритм. Дима же, приподнявшийся со стула от напряжения, после первых слов Иры, спасшей всех от не именуемой гибели, выдохнул со всеми вместе, попутно сползая по спинке стула, после чего ухмыльнулся и стал слушать.
Впереди меня, сидевшего на последней парте, было свободное место, перед которым стояла Ира. Там я и решил приземлиться. Проходя мимо неё, я остановился и заглянул ей в глаза. «Рус-ско-турецкая война была в 1877-78 годах. В это время…» – рассказывала она, теребя в руках ка-рандаш и поглядывая то на историчку, то в книгу.
– Нервы, нервы…– проговорил я и помахал рукой перед её лицом. Ноль внимания.
На её парте лежали ручки, тетрадь, линейка и учебник «История России». Я заглянул в него – открыт он был на сто семьдесят седьмой странице – и прочёл: «Параграф двадцать восемь. Рус-ско-турецкая война 1877-1878 гг. Балканский кризис».
На соседнем ряду сидела Оля и смотрела то в тетрадь, то на Иру, то сквозь меня на Марию Александровну. Я взглянул себе на руки, на живот – нет, я не прозрачный, но, тем не менее, они меня не замечают.
Обойдя Иру, я сел на свободное место. Обычно здесь сидит Егор, но сегодня его тоже не бы-ло. Лучи солнца, падавшие на этот стул и парту, немного их нагрели и я, усевшись на место Егора, почувствовал тепло.
«…авторитет Российской империи, э…международный авторитет Российской империи улучшился. Вот.… В 1875 в Боснии и Герцеговине были волнения. Они были этими, э… провин-циями Турции и волнения были подавлены. Потом Болгария объявила войну Турции, и на помощь болгарам пришла Босния и Герцеговина. Но турки их снова разгромили. Вот.…Это не понравилось русскому…русскому обществу и на помощь болгарам и сербам пошли русские добровольцы…» – запинаясь и подсматривая в учебник рассказывала Ира. Мария Александровна кивала в ответ, соглашаясь со всем выше сказанным, замечая, что та подсматривает, но она также догадалась и о том, что кроме Иры мало кто из присутствующих что-то знает.
Я обернулся и посмотрел на себя. До конца урока оставалось минут пять, не больше, так что времени на второй вопрос было в принципе достаточно. А Ира специально растягивала свой ответ, спасая класс от «боевых действий и перелома в ходе войны», и выглядела при этом, если честно, довольно глупо.
Я же, вернее не я, а тот восьмиклассник, что сидел позади меня, прекрасно это понимал, по-этому сидел и делал вид, что слушает, а тем временем читал «Историю России».
(А вдруг спросит?)
– Перед смертью не надышишься! – сказал я вслух, глядя на себя-восьмиклассника – Да нор-мально всё будет! Что ты паришься? Я уверен.
– Мария Александровна, можно выйти? – послышалось с последней парты.
Это был Лёха.
– Да – коротко ответила она и продолжила слушать Иру.
Вот, проныра! Он догадался, что одним вопросом от неё не отделаться, и что обязательно кто-то станет отвечать на второй вопрос – о военных действиях. Поэтому и смылся. Лёха встал из-за парты и поспешно вышел за дверь. Сто процентов, выйдя из класса, он сказал «yes», сделал характерное для этого слова движение рукой и побежал курить в туалет. Там сейчас Антон курит.
Тем временем Ира закончила и села на место.
– Дополнения будут? – по привычке спросила Мария Александровна, но тут же поняла, что никто не только ничего не читал, но даже и сейчас не слушал свою одноклассницу, так что какие тут могут быть дополнения.
Все, как предугадывала историчка, молчали.
– Хорошо. Учитывая то, что ты сама вызвалась отвечать, поставлю тебе…пять. Давай днев-ник – Мария Александровна взяла ручку и поставила отметку в журнал.
В это время Ира поднесла дневник и получила свою законную пятёрку, но скорее не за зна-ния, а за спасение утопающих. В принципе, большая половина её оценок – за спасение. А что ка-сается знаний, то тут можно поспорить у кого их больше: у неё или у Лёхи.
А звонка с урока всё не было.
– Итак – посмотрев на часы, продолжала Мария Александровна – времени осталось не так уж много, и поговорить о Сан-Стефанском мирном договоре мы явно не успеем. Останется на ва-шей совести – обратилась она к классу.
 – А вот второй вопрос, я думаю, мы успеем разобрать. Есть добровольцы? – медленно про-говорила историчка, посмотрела на учеников, а затем уткнулась в журнал и стала разыскивать там «жертву для пыток». 
– Твою мать! – тихо прошептал Дима – Ну, где там звонок? Там, что, вахтерша заснула что ли? Блин, во время же Лёха ушел. Надо было и мне смыться. Вот, тормоз.   
Я услышал его причитания и усмехнулся. Да, Димон, ты сглупил. Сейчас вызовет тебя и всё! Хана. Руки у него вспотели, а сердце начало набирать обороты.
– Так, раз желающих ответить хоть отбавляй – рассудила Мария Александровна вслух, ещё раз взглянув на класс – то придется вызывать самой…
В классе вновь воцарилось молчание.
Спасать тонущий корабль было некому. Второй раз Ира отвечать не намеревалась, да её бы историчка и не вызвала. Так что нужен был какой-нибудь камикадзе, которого, к сожалению, в комнате не наблюдалось. «Спасение утопающих – дело самих утопающих» – подумалось вдруг мне.
Леха, в то время как над классом вновь стали сгущаться тучи – я был в этом уверен почти на все сто – после пережитого стресса,  спокойно курил «Winston» в туалете. Насколько я помню, он всегда его курит.
Да, шестое чувство развито у него будь здоров – подумал я – Ну, а ты?! – обратился я к поза-ди сидящему себе-восьмикласснику – Молчишь? Что, сложно было поднять руку и сказать: «Ма-рия Александровна, можно выйти?» А? Сейчас бы, глядишь, не трясся от страха, а сидел бы на лавочке на школьном дворе или в буфете! Тугодум! – подвёл я итог своим рассуждениям.
– Данилов! – произнесла, историчка, не поднимая глаз, но тут же вспомнила – Ах, да, он же только что вышел. Во время! А вот оценок у него не так много – продолжала она – Ну, что же, спрошу его на следующем занятии. А будет отвечать.… Кстати, добровольцы появились?
Она окинула всех, как мне показалось, слегка ядовитым взором и снова уткнулась в журнал. Класс ещё больше напрягся и съёжился. Но конца урока оставалось несколько минут и они решали всё.
– Халюков – произнесла она, отодвинув журнал и прислонившись к спинке стула.
– Кто? Что? – удивился я, в миг обернулся к ней лицом и при этом чуть не свалился со стула - Это что же такое? Она смотрела мне прямо в глаза. Никто меня не замечал, а она увидела! Что значит Халюков?
(Пи-пи-пи-пи…)

Часть 4

Вдруг всё пошатнулось и помутнело, словно меня ударили по голове. Мне показалось, что от этого удара одноклассники, слегка подпрыгнув, повалились со стульев на пол, издав глухой звук, словно были вырезаны из дерева, а внутри оказались полыми. Возникло чувство, что я смотрю на весь этот бардак сквозь матовое стекло. Сначала стоял какой-то шум, крики, смех. Изображение искажено... Но потом всё стихло, границы стали четче, будто в раз протрезвел, и всё стало на свои места. Я толком и не сообразил, что произошло, как в глазах у меня вновь помутнело и стало сползать вниз, вверх, влево, вправо.… Так бывает, когда смотришь на свое отражение в воде, а затем ударяешь ладонью, и по твоему лицу начинают разбегаться волны.
В чём дело?
Всё стало отдаляться, темнеть, и я с трудом различал лица одноклассников, смотрящих на меня, и Марию Александровну, как робот повторяющую моё имя. Голоса слали исчезать,  одно-классники таять, а потом и вовсе исчезли...
(Пи-пи-пи-пи…)
Я открыл глаза, привстал и сел на край постели.
(Пи-пи-пи-пи…)
На тумбочке, стоявшей рядом с кроватью, звенел будильник. Было 7:01. «Эх,– подумал я, по-путно протянув руку и отключив будильник – На самом интересном месте…» За окном было уже светло.
Я потянулся, вытянув руки вверх и сомкнув их над головой, и напрягся как струна так, что по телу пробежала приятная дрожь, одновременно зевнул, издав при этом какой-то сонный звук, после чего резко положил руки на колени и опять посмотрел на часы. По спине прошлись мурашки, но тут же исчезли, и я немного передёрнулся. «Так, надо встать, пойти умыться, по-чистить зубы, поесть.… Выпью кофе и съем пару бутербродов с маслом и сыром. Да, но этого ма-ло.… Так, а что у нас ещё на завтрак? Ладно, сначала надо встать…– размышлял я – Чертов бу-дильник, а?! Нашел время звонить! Урок истории, я… Я ведь ходил сквозь стены! Да, я ходил сквозь стены! Ну, ни фига себе? Всё было настолько реально! – продолжал я, не совсем ещё отойдя ото сна, и до сих пор чувствуя запах школы, тепло стула, нагретого весенними лучами, голоса, лица.… – Какой странный сон».
Сквозь щель между шторами светило утреннее солнце и лучи, проскальзывающие в спальню, слепили мне глаза.
– Блин, и какой придурок изобрёл будильник? – недовольно сказал я вслух, ещё раз потянул-ся и плюхнулся спиной на кровать.


22-24 февраля 2007г. 3 марта 2008г.