Двести десять

– Двести пятьдесят тысяч сигарет тому назад, три тысячи литров спиртного тому назад… Ты Воннегута читал? – Она потушила очередную сигарету, небрежно смахнула с простыни пепел, оставив две серых полосы на белом.
– Угу.
– И как тебе?
– Хрень. Хроно-синкластический инфундибулум. Что может быть хорошего в книге, автор которой пытается трахнуть твой мозг такими словечками? – Честно говоря, мне было абсолютно всё равно – хорош Воннегут или нет, и какими способами он имеет своих читателей. Я переводил свой взгляд от центра её незагорелой спины сначала к одному покрасневшему локтю, потом к другому, а потом снова к прежней точке на спине. Если бы взгляд мог оставлять след – она была бы украшена треугольником, каждая из сторон которого – полосы серого на белом. Две её сигареты тому назад, она упиралась этими локтями в простынь и, уткнувшись лицом в подушку, стонала, кричала и материлась. Подушка – хранительница грёз и сновидений, помято улыбаясь, лежала рядом. Собственно, я был не против повторить и тогда мне было насрать на Воннегута.
– Но ты же запомнил это? Значит, не хрень.
– Я специально. Я взял на вооружение.

Мы встретились в церкви. Устав барахтаться в полосе неудач и невезения, я наивно предположил, что мое появление там будет верным шагом от серого к белому. Я долго собирался, настраивался, взвешивал все «за» и «против», пока в одну, из долгожданных, по причине предстоящего неконтролируемого пьянства, пятниц не припёрся в полшестого вечера на службу и всё оставшееся до окончания оной время переводил свой взгляд от прелестного, обтянутого чёрной юбкой, женского зада куда-то вправо и вверх, а потом обратно. А в то время, когда «Отче наш» был прочитан, благословления розданы, а я уже сделал два шага в сторону выхода, она спросила меня «А вы нам не поможете?». Обладательница прелестного зада, обтянутого чёрной юбкой, протягивала мне ветошь и толстую железную спицу с крючком. Я, буркнув что-то согласительное, взял у неё тряпку и измазанную воском железку и отправился чистить подсвечники, тем самым из человека случайно забредшего став прихожанином. С тех пор, мы виделись каждую пятницу. Я чистил подсвечники, менял грязную воду в её ведре, а она мыла полы и мило улыбалась мне. А потом, как-то раз, она села ко мне в машину, указала путь к своей квартире и, чуть позже, уже материлась в подушку и кричала.

– Ты знаешь, а мне интересно, через сколько сигарет мы умрём. – Она потянулась к пачке за третьей. – Через двести пятьдесят тысяч, через сто, а может через одну?
– У индусов есть поверие, что на каждую жизнь дается определенное количество вздохов. Чем реже дышишь – тем дольше проживешь. Ты, кстати, курила бы поменьше. – Стороны треугольника на её теле становились всё жирнее.
– Ты так считаешь? Последняя сигарета для меня будет означать вечность. Останется только прошлое. – Она повернулась ко мне. Мысленная фигура тут же пропала, а подушка в тот вечер узнала ещё немало нового.

Тогда я начал измерять время в сигаретах. К нашей следующей встречи я выкурил их ровно двести десять, и был немало удивлён, когда мы снова были вместе ещё через такое же количество. Так повторялось несколько месяцев. Мы знали наизусть телефонные номера друг друга и уже не всегда встречались в храме, но всегда в её постели. Я почти уверовал в волшебное число – двести десять, и отсчитывал каждый окурок, приближающий меня к нему. Двести семь, двести восемь, двести девять…
А потом её не стало. Через пятьдесят три моих сигареты после последней нашей встречи она перестала отвечать на звонки, ещё через семьдесят четыре кукушка в моей трубке молвила о том, что абонент недоступен, а еще через восемьдесят три я не встретил её в храме. Через три сигареты после этого я был у её дома и с тех пор отсчёт изменился.
Тринадцать тысяч пятьдесят шесть, тринадцать тысяч пятьдесят семь… А вечность для меня всё так и не наступает, и жизнь - лишь серые по белому бессмысленные треугольники.