К. кедров в известияхза 2009

К. Кедров в Известиях за 2009
Константин Кедров
http://metapoet.narod.ru/stat/stat49.htm
НАБОКОВ "Одиночество птицы Сирин", ПАРЩИКОВ"Король метаметафоры",ОЛЕША, ЭДГАР ПО, ЗОЩЕНКО "Отмойтесь от хамства", ПАСТЕРНАК,РОЗАНОВ,ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМ "Песнь песней Соломона Рабиновича",БЕРНС,
АХМАТОВА "Львиный коготь в лайковой перчатке",ЛевТолстой и Софья Андреевна "Львиный коготь в лайковой перчатке",БАЖОВ "Код малахитовой шкатулки",А.БЕЛЯЕВ,Вольф МЕССИНГ,В.Гроссман,Ю.ЛЮБИМОВ,ГУМИЛЕВ,ВОЛОШИН,ОСКАР УАЙЛД, М.СВЕТЛОВ,ГОГОЛЬ В НЕБЕ ТАГАНКИ, ЧЕХОВ "Алмаз в футляре" и др.

Константин Кедров


Статьи, опубликованные в газете «Известия» в 2009 г.


(Ужас, ужас, ужас или просто кошмар. Исполнилось 200 лет со дня рождения Эдгара По)


В русскую жизнь он вошел навсегда. Его знаю даже те, кто не прочел ни одной строки «безумного Эдгара», ибо каждый русский знает, что такое «черный ворон» – машина, увозящая людей в смерть. А ведь символ этот перепорхнул в жизнь из стихотворения «Ворон». И опять же почти все знают, что означает иностранное слово «never more», которое этот ворон прокаркал по-русски – «неверморе». Знают благодаря По. Больше того, само слово «никогда» приобрело свой бездонный и роковой смысл именно в этом стихотворении. Да и «Черный человек» Есенина – это не только исповедь поэта, но и литературная реминисценция из Эдгара По.
В культуре нет расстояний. Каким образом американец с ирландскими генами, живший во времена Пушкина, стал таким родным и близким для Бодлера и для Есенина? На этот вопрос ответить проще простого. Есть вершина, где встречаются все гении – это Парнас.
Эдгара По критика при жизни считала слишком рассудочным и холодным. Писатель действительно любил математику и психиатрию. Изучал свои и чужие кошмары и превращал их в стихи и прозу. Маятник, который, медленно раскачиваясь, опускается все ниже, чтобы последним взмахом рассечь грудь казнимого, – самый яркий образ неотвратимого рока времени. Каждый взмах маятника уменьшает расстояние между жизнью и неотвратимой смертью. Позднее подобное устройство появилось у Кафки. Оно выкалывало на спине казнимого текст его приговора.
Сегодня Эдгар По воспринимается, как маг черной готики. В жизни этим увлекались и Байрон, и Шелли, но в литературу они свои черные мессы не впустили. Эдгар По сорвал печать запрета, и кошмары превратились в литературные образы.
Он вел типичную жизнь поэта. Рано ушел из дома, бродяжничал и даже завербовался в солдаты, много пил и, пожалуй, один из первых погрузился в пучину экспериментов над собой. Наркотики не были для него самоцелью. Его интересовало, есть ли грань между сном и смертью. Он много раз переживал свою смерть и тщательно ее описывал в своей прозе, пока не погиб, скорее всего, от передозировки. Но в жизни он вовсе не был эмоциональным отморозком. Это от прозы тянет загробным холодом, а сам Эдгар По страстно влюблялся. 27 лет отроду он женился на тринадцатилетней девочке. «Линор безумного Эдгара», запечатленная Блоком, не выдумка. И умерла она необычно. Лопнул кровеносный сосуд во время пения. Погибла от пения. По действительно притягивал рок. Если был писатель, запрограммировавший свою судьбу своим творчеством, то это он.
«Убийство на улице Морг» положило начало детективному жанру. Он же основоположник психоделической литературы. «Голый завтрак» Берроуза тоже восходит к Эдгару По. Его любят все поколения всех эпох. Одна из самых ярких страниц «Озы» Вознесенского – спор с вороном Эдгара. «Демократией заменишь короля и холуя. / Он сказал: «А на фига?». Ох уж этот ворон. Ну а та самая песня: «Ты не вейся, черный ворон, над моею головой», – ведь она тоже под влиянием Эдгара По возникла. «Ты добычи не дождешься, черный ворон, я не твой». Это наш ответ черному ворону Эдгара.
Он не мистик и не спирит, типичный американец, прежде всего исследователь. Притягательность его личности в том, что жизнь и смерть человека для него есть объекты неведомого. Русский писатель считает для себя неприличным писать о тайне жизни и смерти, не имея заранее подготовленного ответа. Американец мыслит иначе. Если смерть – тайна, будем эту тайну исследовать. Человек умирает и просыпается и, проснувшись, действительно умирает, а, может, и не умирает, а видит сон. Эдгар По открыл бесконечность пограничных состояний человеческой психики. И в его прозе, и в его поэзии нет никакого выхода. Он все время ведет в тупик. Но вот уже третье столетие читатели, замирая от страха, устремляются в этот черный лабиринт, где нет никакого света в конце туннеля. Может быть, Эдгару По удалось доказать удивительную вещь: человек не нуждается в утешении. Он остается самим собой даже в абсолютно безвыходной ситуации. Ни радости, ни отчаяния. Он мыслит, следовательно существует. Холоден, как Декарт. Но не стали бы мы разгадывать эти черные кошмары, головоломки и ребусы, если бы в них не бушевала какая-то особая холодная страсть. Энергия сдавленной пружины в каждой строке, в каждом абзаце.
Прямой антитезис Эдгару По крылатая фраза Короленко: «Человек рожден для счастья, как птица для полета». А птицей оказался черный ворон. Мрачно? Почему-то нет. Если в такой черноте человек спокойно и хладнокровна пишет чеканные баллады и создает выверенные, как часовой механизм, детективные сюжеты, то невольно начинаешь интересоваться таким существом. Свидригайловская черная банька с пауками по углам для Эдгара По – родной дом. Других жилищ он не знает. Живет и при этом остается Эдгаром По. Он был интересен в XIX веке. Он стал еще более интересен в ХХ столетии. В ХХI веке его имя такое же нарицательное, как имя Кафки. Он новый Вергилий, ведущий читателя по лабиринтам тьмы, но не к свету, а просто как экскурсовод, все это уже прошедший и переживший. Поэтому с ним не страшно.

«Известия», 17 января 2009 г.


«Ты свистни – тебя не заставлю я ждать»
(Исполнилось 250 лет со дня рождения Роберта Бернса)



Все знают этого поэта хотя бы по знаменитой песенки из культовой комедии «Здравствуйте, я ваша тетя»: «Любовь и бедность навсегда / меня поймали в сети. / По мне б и бедность не беда / не будь любви на свете». Влюбленность – главное чувство Бернса. А бедность – нечто хроническое. Его поэзию любят и бедные, и богатые. Бедные за богатство чувств, богатые – за бедность. Богатые всегда любят бедных. Иначе как почувствовать себя богатым?
Поразительно, но в России этот шотландский поэт 18-го века намного популярнее, чем на своей малой родине и в англоязычном мире. Благодаря гениальным переводам Маршака у нас он обрел многомиллионную читательскую аудиторию. Мы любим Бернса за его серебряную кружку и пинту вина, выпитую в последний раз за малютку Мэри. Мы давно подружились с воскресающим веселым шотландским богом по имени Джон Ячменное Зерно. Страсти по Джону нам так понятны. Его хоронят заживо в грязи и навозе в виде зерна, но он прорастает колосом. Его режут серпами и бьют цепами, но он оживает в новом урожае. Его заколачивают в гроб – бочонок с железным обручем, но он вырывается наружу шипучим пенным напитком и воскресает в каждом, кто его пьет.
Дело тут не только в ячменном пиве, эле, речь идет, прежде всего, о самом поэте и о судьбе поэзии в нашем мире. Выпить Бернс, конечно, любил. Но ему приходилось много и подолгу трудиться в поле, чтобы прокормить жену и пятерых детей. Он знает, что такое голод, и потому неустанно повторяет благодарственную молитву: «У которых есть, что есть, — те подчас не могут есть, / А другие могут есть, да сидят без хлеба. / А у нас тут есть, что есть, да при этом есть, чем есть, — / Значит нам благодарить остается небо!»
Ему повезло в ранней юности с образованием. Нашлись славные учителя, приобщившие сына небогатого фермера к великой английской поэзии Поупа. Но он ни на кого не похож в своих лирических балладах. «И какая нам забота, / если у межи / целовался с кем-то кто-то / вечером во ржи». А целоваться он любил. И его любили и вымокшие до нитки Дженни, и веселые Мэри. Он поэт в полном смысле этого слова. Ни один поцелуй не сгинул, ни одно страстное объятье не кануло в Лету. Все запечатлено навсегда в стихах. «Но не забуду никогда / ту, что стелила мне постель».
Он чисто по-детски удивляется, почему в природе зима рано или поздно сменяется весной, а человеческая старость и смерть не превращаются в жизнь и молодость. Бернс умер в крайней нищете, но одарил всех непомерным богатством своей поэзии. Чувства не покупаются и не продаются Поэты – олигархи чувств от рождения до смерти и даже после нее. Кто-то назвал Бернса шотландским Есениным. Пожалуй, действительно это два самых великих лирика. Жаль, что для переводов Есенина не нашлось английского Маршака. Но дело не только в переводах. Скорее в подлиннике, вернее, в подлинности. Бернс удивительно совпадает с нами в своем необъятном и бездонном лиризме. Сейчас совсем не есенинской и не бернсовское время. Но в Москве есть гимназия Бернса и в каждой районной библиотеке зачитанные до дыр томики его стихов.
Законы жизни неизменны. Сейчас, как во времена Бернса, «мы хлеб едим и водку пьем, / мы укрываемся тряпьем / и все такое прочее, / а между тем дурак и плут / одеты в шелк и вина пьют / и все такое прочее». Почему-то раньше, когда богатство надо было скрывать и прятать, эти стихи казались чистой риторикой и литературщиной. А сейчас это просто жизнь. Давно стала русской пословицей его строка: «В горах мое сердце, а сам я внизу». И хотя в России горы встречаются не так часто, мы понимаем, что это значит. Есть у Цветаевой в «Поэме горы»: «Вздрогнешь – и горы с плеч, / и душа – горе». Все, как у Бернса. Одна из его любовных баллад до удивления напоминает будущую сверхлаконичную, но сверхстрастную прозу кумира ХХ века Эрнста Хемингуэя. «– С тобою ночь одну побудь... / "Побудь!" — сказал Финдлей. / – Ко мне опять найдешь ты путь. / "Найду!" — сказал Финдлей».
Его ирония и самоирония сильнее жизни и смерти. Вот он пишет о фермере, похоронившем сварливую и грозную жену: «Она, я думаю, в раю… / Порой в раскатах грома / я грозный голос узнаю, / мне издавна знакомый». Остроумия Бернса, его чисто англо-шотландский юмор стали общемировым достоянием. Там, где другие отчаиваются и обличают, поэт иронизирует и смеется. Ему помогает во всем неиссякаемый темперамент. «Сперва мужской был создан пол. / Потом, окончив школу, / творец вселенной перешел / к прекраснейшему полу». У нас лирика и эпиграмма абсолютно разные жанры. В англоязычной поэзии они сливаются до неразличимости. Англичане любят, иронизируя, и иронизируют, любя. «Я славлю мира торжество, / довольство и достаток. / Создать приятней одного, / чем истребить десяток». Он создал не одного, а пятерых законных, а сколько было зачато в полях, под стогом, не знал, наверно, и сам поэт. «В одно слились у нас сердца. / Одной мы жили волей. / И целовал я без конца / ее в ячменном поле». Бернс написал дерзкую балладу «Моему незаконнорожденному ребенку». Будь он лордом, ни за что бы не простили. А какой спрос с бедного фермера? «пускай открыто и тайком / меня зовут еретиком». Вот и весь сказ.
Меняются поколения читателей, их моды и нравы. Но неизменны любовь и страсть. Муза Бернса – простая шотландская девчонка. Простая и страстная. На каждый призыв поэта отвечает: «Ты свистни – тебя не заставлю я ждать», – мечта любого мужчины. Бернс простой человек, пишущий о простых людях. Но кто не считает себя простым, тот никогда не будет великим.

«Известия», 26 января 2009 г.

Код малахитовой шкатулки
(130 лет со дня рождения Павла Бажова)


О Павле Бажове известно все и ничего неизвестно. Он один из самых засекреченных, вернее, засекретившихся писателей. На сохранившихся снимках уральский дедушка с трубкой и окладистой бородой склонился над рабочим столом. В воспоминаниях родственников и современников тоже самые общие фразы, часто отдающие трескучим официозом. Ясно, что в советское время выпускник дореволюционной семинарии всячески подчеркивал не религиозность, а свои революционные настроения. Естественно, что потомственный уральский мастеровой не питал теплых чувств к буржуям-эксплуататорам. Но выбрал он все-таки семинарию, а не революционное подполье. Священником не стал, а преподавал русский язык в училище. До высшего образования так и не добрался. Хотел поступить в институт – не приняли. Или будь священником, или оставайся учителем. Остался учителем. Грянула революция и гражданская война – он на стороне красных. Попадает в плен к колчаковцам, но бежал и даже возглавил партизанский отряд. Но все эти биографические данные вызывают сомнения. Ясно, что мотало будущего писателя между двумя фронтами, а когда все устаканилось в пользу красных, то и события подавались в революционном свете.
Бажов был скорее анархистом-народником. Об этом иногда все же вскользь упоминается., хотя за анархизм и за народничество можно было получить срок и даже расстрел. А тут еще семинария, которую все же закончил, оказавшись в списке отличных учеников на почетном третьем месте. Несомненно лишь одно – уральские сказы Бажова только по названию относятся к фольклору. В то время так было принято. Если фантазируешь, то изволь не от своего лица, а от лица народа повествовать.
Критика сразу обрушилась на Бажова за чуждое пролетариату волшебство и колдовство, за суеверия, за уход от жизни. Но совершенно неожиданно взял его под защиту тогдашний литературный генералиссимус Демьян Бедный. Он-то как раз и клюнул поначалу на литературную мистификацию. Решил, что Бажов с тетрадкой в руках записывал настоящие сказы мастеровых. Настолько поверил, что решил сотворить из этого уральский фольклор в стихах. Три года зарифмовывал сказы Бажова, пока писатель ни признался своему покровителю, что сам все придумал.
Так или иначе, но в 1939 году Бажова исключили из партии по какому-то доносу, что в те времена было приговором. За исключением обычно следовал арест. Бажова уволили из издательства, и целый год он находился в подвешенном состоянии. В то время слава к нему еще не пришла, но была известность в литературных кругах. Бажов этот опальный год провел за письменным столом. Видно, чувствовал себя Данилой-мастером, колдующим над каменным цветком. Раскрылся и засиял самоцветами этот цветок, как ни странно, в самый разгар войны. В 1943 году Бажов получает множество солдатских писем-треугольников с фронта. Солдаты пишут, что «Малахитовая шкатулка» помогает им быть фашистов. Это не патриотическая агитка, а сама правда.
Его муза – Медной горы Хозяйка и в то же время ожившая малахитовая ящерка – вот уже более полувека царит в ноосфере. Искать ее в фольклоре бессмысленно. Она в сердце писателя и в его книгах. Данила-мастер – образ биографический. Бажов, конечно же, символист, да еще какой. Вечная Женственность как тайная, четвертая ипостась божества, она же, по мнению Владимира Соловьева, София – Премудрость Божия. Огневушка-поскакушка – что-то вроде Недотыкомки Сологуба. Синюшкин колодец – тоже симол души, в глубинах которой волшебство и сокровища. И собственно образ творчества – неиссякаемая малахитовая шкатулка, наоплненная драгоценными камнями из сокровищницы все той же Медной горы Хозяйки. Ну и Медная гора – символ горнего мира, недоступного для душных козлов, и открытого для Данилы.
Типичный былинный треугольник, как у Садко царевна морская и невеста в Новгороде. Так у Данилы соперничество между каменной царицей и земной девушкой из плоти. Волшебные превращения сияющего подземного царства в блистательный дворец императрицы – царство подземное и царство земное. Тут ли ни разгуляться Фрейду, Юнгу, Генону, Проппу, Мирче Элиаде. Но они не знали и не читали Павла Бажова. Хотя насчет Проппа я не уверен. Читая его « Морфологию волшебной сказки», замечаю, что многое там словно с Бажова списано. Явно не без влияния «Малахитовой шкатулки» написал Пропп свою волшебную книгу. Ясно, что Бажов сам создал свой волшебный фантастический мир, ну а малахитовые жилы фольклора, они, конечно, залегают там, в Уральских горах.
Тайна малахитовой шкатулки еще не раскрыта. Впереди 21-й век, позади 20-й. а сокровища чем древнее, тем драгоценней.

«Известия», 27 января 2009 г.


Что делать? Варенье варить!
(90 лет назад не стало Василия Розанова)


Писать обо всем Розанове значить не писать ни о чем. Нет области, которой бы ни коснулся бы этот господин, ушибленный еврейским вопросом. Даже и не ушиблен, а серьезно контужен на всю оставшуюся жизнь. Маяковский вполне справедливо в специальном воззвании назвал статьи Розанова «охотнорядскими». Ну а как еще обозначить труды, где погромы именуются не иначе как конвульсиями русского народа, опутанного паутиной еврейства. Разумеется, Василий Васильевич был при этом решительно против насилия и, конечно же, говорил о необходимости оградить евреев, но одновременно призывает вымести всю паутину вместе с пауками.
Розанова бесполезно опровергать. Он сам себя 20 раз опроверг. Есть даже предсмертное покаяние, где он клянется еврейскому народу в своей любви и горько сожалеет о своем действительно позорном участии в деле Бейлиса на стороне юдофобов и явных клеветников.
Ясно, что любому нормальному человеку незачем разбираться во всех этих переплетениях. То Розанов славил древних евреев за то, что подарили миру Библию, то утверждает, что иудаизм неотделим от жертвоприношений младенцев и запаха крови. То заявляет что Христос «оскопил» плодовитую иудейскую религию, и хвалит иудеев за то, что отвергли Христа. То совершенно справедливо утверждает, что красота христианства оставляет душу райской культуры. Умиляется плодородию и тучности православных священников, ибо они и должны, по мнению Розанова, походить на тучных священных быков – аписов. Саркастичнейший человек Василий Васильевич.
Если не видеть за всеми этими эскападами хихикающего господина, потирающего ручки, то и читать не надо. Он поистине Иван и Дмитрий Карамазовы в одном лице., даром что женился на Аполлинарии Сусловой, возлюбленной Достоевского. Прожил с ней недолго, завел другую семью, а развестись суровая Аполлинария не позволила. Перед Богом и перед законом он муж секретарши и любовницы Достоевского.
Плоть он славил неистово всю свою жизнь. И очень остроумно у него получалось «Едино-плотие сейчас же влечет за собою и едино-душие, а единодушие и единомыслие еще вовсе не влечет единоплотия». Сегодня он как нельзя кстати со своим культом многодетной семьи. «Засевайте поля. Засевайте поля. Засевайте поля. Юноши: чего вы смотрите: засевайте поля...» Трагедия в том, что все это говорится на пороге всемирных потрясений, мировых войн и кровавых революций. Когда он умер, в январе 19-го года, семье просто не на что было жить. Через дочь Вера, уходившая в монастырь, от безысходности повесилась. Вот вам и плодородие. Недолго прожила и любимая жена Варвара Дмитриевна. В 42-ом арестовали дочь Варю, и в 43-м она умерла от дистрофии. Только Татьяна, просидевшая год в тюрьме, дожила до 75-го. Она сохранила архив отца и написала о нём воспоминания.
Для многих откровением стал призыв Розанова плюнуть на все общественное и стать обывателем. Что делать? Варить варенье! Вот его ответ на все революционные призывы. Он славит баню и стакан рассола с прилипшим стебельком укропа. А погибает почти голодной смертью в Сергиевом Посаде, взывая о помощи. «Пять печеных яиц» могут продлить жизнь на целый день. От болезни и голода он страшно мерз и восклицал, что ад это не огонь, а холод.
Возможно, что революция и смерть спасли Розанова от отлучения. Вопрос об этом был поднять влиятельным архиепископом Геннадием. Еще бы, ведь призывал запирать молодоженов на брачном ложе в алтаре, чтобы освятить все то же плодородие. «Да если бы Церковь действительно была бы верна Кане Галилейской и благословляла брак, то тогда бы новобрачных оставляли бы в храме на неделю, чтобы Ромео и Джульетта там бы проводили эти дни, чтобы были объятия и забеременение». И когда отлучили Льва Толстого, Розанов написал: «Как можно?! Бог личный, живой, свободен, как и Толстой, а отлучают его мертвецы».
Розанов был влюблен в русскую классическую литературу. Когда же речь шла о Достоевском, влюбленность доходила до патологии. Он растворил себя в мыслях не самых лучших героев Достоевского до полного исчезновения. Остался рассол с укропом. Так и хочется время от времени перечесть… с похмелья.
Это о трудах Розанова писал Саша Черный: «Пришла проблема пола, / румяна фефела…» А проблема действительно пришла. Васисуалий Лоханкин с книгой «Мужчина и женщина», прижатой к груди, – это тоже шарж на уже отошедшего в вечность Василия Васильевича. Так или иначе, но в обществе, увлеченном Марксом и Ницше, голос Розанова, напомнивший о тайне мужского и женского, прозвучал слега отрезвляюще. Не граждане, не товарищи, а мужчины и женщины. «Женское тело, – пишет Розанов, – отличается от мужского не половыми органами, а каждой складочкой, каждым пальчиком – кровинкой, душком, черточкой, волоском».
Духовником Розанова был Павел Флоренский. С ним вместе они провожали уезжающую из Москвы Айседору Дункан. О ней сказал с восхищением: «Молодец эта Айседора Дункан, что она своими бедрами послала к черту и Добролюбова, и Чернышевского».
Незадолго до кончины духовного чада о. Павел Флоренский потребовал, чтобы Василий Васильевич отрекся от своих еретических трудов. Розанов от всего отрекся, но остался верен книге «Люди лунного света». Кто же эти «лунатики»? это те, кто при жизни перепрыгнул из своего пола на другой полюс. Так один дьякон переродился в женщину. Какую пропасть он преодолел! Можно сказать, умер и вскоре заново родился – восклицает Розанов.
Ох уж эта наука, сокрушался он. Увидит Сократа и запишет: вес столько-то фунтов, рост столько-то аршин. Так что не будем уподобляться этим ученым мужам. И, увидев Розанова, запишем: расстояние между мужским и женским – это пропасть между жизнью и смертью. Любовь мужчины и женщины эту пропасть преодолевает. Любить значит воскресать. Так он думал и так он чувствовал.

«Известия», 5 февраля 2009 г.


Горе умам
А все-таки жаль, что нельзя с Александром Сергеевичем…
(10 и 11 февраля – дни памяти Пушкина и Грибоедова)


Россия так и не смогла освоить духовное наследие двух гениев начала позапрошлого века. Что только ни вытворяли с ними при жизни!
Самый великий русский поэт и создатель русского литературного языка был невыездным. Более того, даже для передвижения по России требовалось специальное разрешение царя или шефа тайной полиции Бенкендорфа. После гибели, так и не расследованной до полной ясности, был наложен арест на его бумаги.
Ну а другой умнейший Александр Сергеевич так и не дожил до разрешения своей бессмертной комедии. Его дипломатическая служба до удивления похожа на превращение Пушкина в историографа. Кем угодно будь в России, но только не поэтом.
Между двумя Александрами Сергеевичами несомненно существовала какая-то мистическая связь. Иначе не объяснить, что Пушкин, скачущий от надзора властей на воюющий Кавказ, встречает в пути арбу с гробом. И на вопрос: «Кого везете?» – получает краткий ответ: «Грибоеда».
Даже Тынянов усомнился, могло ли такое быть, и всячески доказывал, что не могло. Мол, это Пушкин для красоты и драматичности присочинил. На самом деле жизнь кишит такими совпадениями. Пушкин с его гениальным рациональным умом не делает из встречи никаких мистических выводов. «Грибоеда» – такое не выдумать, чистейшая правда. И все же кое-какие мрачные предчувствия возникли. «Не знаю ничего завиднее последних годов бурной его жизни. Самая смерть, постигшая его посреди смелого, неравного боя, не имела для Грибоедова ничего ужасного, ничего томительного. Она была мгновенна и прекрасна... Замечательные люди исчезают у нас, не оставляя по себе следов. Мы ленивы и нелюбопытны…» О Грибоедове только ли думает здесь Пушкин? Похоже, что и о себе. К тому времени пришли новые поколения, и Пушкина начинали тихонечко забывать. Великая слава пришла после гибели. И все опять же вокруг дуэли.
Не есть ли это наше национальное извращение – не ценить гениев при их жизни и взахлеб славить, чаще всего не читая, лет через сто. Об этом тоже Пушкин сказал, размышляя о судьбе Грибоедова: «Несколько друзей знали ему цену и видели улыбку недоверчивости, эту глупую, несносную улыбку, когда случалось им говорить о нем, как о человеке необыкновенном. Люди верят только славе и не понимают, что между ими может находиться какой-нибудь Наполеон, не предводительствовавший ни одною егерской ротою, или другой Декарт, не напечатавший НИ ОДНОЙ строчки…» В это время у самого Пушкина в столе лежали так и ненапечатанные при жизни и арестованные после смерти «Маленькие трагедии». Хорошо еще, что Жуковский вовремя их извлек и сохранил для нас. Грибоедову же так и не посчастливилось увидеть «Горе уму» на сцене. Когда разъяренные фанатики волокли по улице его истерзанное тело, за ним летели ворохи бумаг. Грибоедов работал в Персии не только над дипломатическими отчетами. Но мы никогда не узнаем и не прочтем того Грибоедова.
Мы часто забываем, что Грибоедов отнюдь не Чацкий. В нем была поэтическая робость и неуверенность в своем даре, свойственная только настоящим талантам. Тем более, что ему, как Пушкину, были свойственны долгие кризисы между вспышками вдохновения. «Ну вот почти три месяца… Нем, как гроб». Знал ли он, что этот немой гроб вскоре встретит Пушкин по дороге в Арзрум.
Дипломатическая миссия в Персии – это еще и бегство от творческого кризиса. Пушкин устремился было на Кавказ, но ему было резко отказано «за отсутствием вакантных мест». Это в действующей-то армии. Грибоедову вакансия нашлась. Он хоть и был масоном, как Пушкин, но не Кишиневской ложи, откуда вышли многие декабристы, а Московской, куда входили почти все выпускники Университета. О декабристах отзывался нелестно, как о сотне прапорщиков, задумавших перевернуть Россию. И все же четыре месяца гауптвахты, где Грибоедов находился под следствием, оптимизма не прибавили, хотя и не сказались на дальнейшей карьере. Чины и повышения следовали, как полагалось.
Пушкина ведь тоже предназначали не в поэты, а в дипломаты, как его выдающегося сокурсника Горчакова. Лицей был создан, чтобы готовить дипломатов. Видимо, университетская программа была более жесткой. Лермонтов там вообще не удержался, вступив в полемику с профессором. А Грибоедов блестяще овладел и дипломатическим искусством, и многими языками, что, впрочем, не спасло его от гибели. Восток дело тонкое. Но ведь и Пушкин при всей своей гениальности, остроумии, родовитости и знании светской жизни двора гибели избежать тоже не смог. Не смог или не хотел.
Примечательно, что и Грибоедов устремился в Персию, когда даже трехмесячное пребывание в Крыму не пробудило вдохновения. И Пушкина перед гибелью чем только ни занимался, чтобы заполнить отсутствие вдохновения в тот период. Мудрости житейской двум гениям не хватало. Ведь оба так и не дотянули до сорока. Правда, Пушкин все же изведал радости и тяготы семейного счастья-несчастья, а Грибоедов только собрался эту радость вкусить, внезапно влюбившись в Нину Чавчавадзе и едва успев жениться на ней, когда она уже ждала от него ребенка. И вдруг внезапный отъезд в страну, из которой для него уже не было возврата.
И Пушкин, и Грибоедов – страстные неугомонные дуэлянты и беспощадные острословы. Из-за острого слова погибнет на дуэли и Лермонтов. Видимо, у Грибоедова в душе (не люблю слово «подсознание») перепутались две несовместимые роли. Дипломат в отличие от поэта не должен быть резким, между тем, ему предназначали странную для поэта роль – выбивать из Персии положенную по соглашению контрибуцию и выцарапывать из персидского плена томящихся там людей. Грибоедов по неопытности залез в святая святых – гарем. Вызволил двух женщин, которые, если верить персам, уже не очень-то хотели вызволяться. И, наконец, взял под защиту могущественного визиря, посвященного в гаремные тайны и пожелавшего вернуться из плена на родину. Этого преступления шах допустить не мог. Не мог он простить оскорбительный отказ Грибоедова разуться перед входом в покои. А тут еще обоз с подарками задержался, и Грибоедов, нарушая обычаи Востока, не мог отвечать дарами на дары, что было тяжелейшим нарушением персидского этикета.
С нашей миссией в Тегеране произошло то, что уже в ХХ веке произойдет там же с американским посольством. Разъяренная толпа ворвалась в покои, перебив и персидскую, и нашу охрану. Грибоедов встретил гибель в парадном мундире с оружием в руках и был убит, если верить сведениям Пушкина, мгновенно. Тем не менее, лицо и тело были обезображены до неузнаваемости. Распознали лишь по мизинцу, поврежденному на одной из дуэлей.
Гибель Пушкина была не столь ужасна, но очень мучительна. Долгая агония после ранения в нижнюю часть живота и жуткая предсмертная тоска. Он испил чашу страдания полностью, до самого дна.
Тело Грибоедова встречали с почетом, с воинским эскортом, по самому высшему разряду. Тело Пушкина ночью, воровато везли в Михайловское под конвоем двух жандармов.
Два гения почти одновременно пришли в Россию, и оба навечно ее покинули в полном расцвете сил. Какой-то космический парадокс. Россия – страна, где рождаются гении, Россия – страна, где гении не приживаются. И Пушкин, и Грибоедов зацитированы до обморока, но как-то само напрашивается грибоедовское: «Горе уму»!

«Известия», 19 февраля 2009 г.


От карт к басням
(240 лет назад родился «дедушка Крылов»)


Слава пришла к нему в 40 лет, в 1809 году. Позади была бурная жизнь драматурга, издателя, журналиста-сатирика и даже преуспевающего картежника. Именно от карт Крылов плавно перешел к басням. Большинство его текстов оригинальны, но начинал он с переводов Эзопа и Лафонтена, которых читал в подлиннике. Однажды поспорил с Гречем, что изучить другой язык проще простого, и в доказательство погрузился в древнегреческую грамматику. Да так увлекся, что вскоре показал самому Гнедичу, переводчику «Илиады», свои переводы с древнегреческого. А от Гомера до Эзопа рукой подать. Видимо, под влиянием переложений Крыловым басен Эзопа Гоголь с изумлением заметит позднее: «Побасенки!.. а вон протекли веки, города и народы снеслись и исчезли с лица земли, как дым унеслось все, что было, а побасенки живут».
Правильней сказать, ожили в России под пером Ивана Андреевича, чтобы не умереть никогда. Он воскресил Эзопа и перевел Лафонтена, но большинство его текстов абсолютно оригинальны. Впрочем, читателю не так уж важно, откуда именно пришла глубокая житейская мудрость в неразлучном соседстве с неиссякаемой веселостью.
«У сильного всегда бессильный виноват» – да это же как закон всемирного тяготения, не прибавить – не убавить. Еще удивительнее, когда не напрямую, а как бы по касательной: «Ты виноват уж тем, что хочется мне кушать». Ответ на все времена. Названия басен Крылова превратились в эмблемы. Сказал «волк и ягненок», и объяснять ничего не надо. Все и так навсегда понятно. Сказал «Кот и повар» – вот вам полная картина взаимоотношений между литераторами и чиновниками. «А Васька слушает да ест». Кто ест, кого ест – уже не важно. Схвачено.
Ну а «Квартет»? Куда мы от него уйдем «А вы, друзья, как ни садитесь, / все в музыканты не годитесь». Боже, сколько же перестановок и реорганизаций всех министерств вмещается в эту формулу со времен Ивана Андреевича и до наших дней. Однако Анна Керн замечает в своих мемуарах, что Крылов действительно очень любил квартеты. Сам играл первую скрипку в квартетах Бетховена на любительских концертах, но больше всего обожал Боккерини. Значит не только в карты играл и пожарами любовался. Репутация лентяя, обжоры и лежебоки, которую он сам всячески поддерживал и культивировал, как-то не очень вяжется с блестящим знанием древнегреческого, французского и первой скрипкой в квартетах.
Не скажем, что работа у преуспевающего в славе Крылова была не пыльная. Как работник Публичной библиотеке он весь в книжной пыли. Правильнее сказать, в пыльце. Умственная деятельность не терпит беготни и суеты. Как Пушкин, он читал, писал, обдумывал свои тексты на диване. Однажды Крылову заметили, что картина над диваном опасно перекосилась и может свалиться ему прямо на голову. Иван Андреевич ответил, что ничего не случится. Даже если картина сорвется со стены, она пролетит по косой. Он рассчитал траекторию, пока лежал.
«Волк ночью, думая залезть в овчарню, / попал на псарню». Это уже 1812-й год, когда пришлось-таки и Крылову подняться с дивана. Разумеется, у Крылова речь идет о Наполеоне в России. А когда адмирала Чичагина назначили командовать армией, упустившей Наполеона под Березиной, Крылов язвительно написал: «Беда, коль пироги начнет печи сапожник / а сапоги тачать пирожник». Эх, не дожил он до ХХ века, когда появилась бессмертная наменклатура. «Вы кто, товарищ? Матрос? Очень хорошо – будете директором банка».
Честно сказать, я не знаю ни одной житейской ситуации, которая ни была бы схвачена в баснях этого мудреца. После Гончарова он таким и видится – Обломов, пишущий басни. Возможно даже, что Обломов их сочинял, только в отличие от Крылова записать поленился.
Завораживает этот плавный созерцательный стиль. Эта диванная позиция Ильи Муромца и Емели, не слезающих с печи. А оттуда все ох как хорошо видно. «Очков с полдюжины она себе достала; / вертит очками так и сяк». Мартышка и очки – это все мы, глядящие в телескопы и микроскопы и ничего не понимающие в мироустройстве, превышающем наше разумение.
Так и хочется засесть за диссертацию «Философия Крылова». Вот уж кто был кантовской вещью в себе. На портретах видим лишь грузного господина в цилиндре и с тростью. Поэт Николай Глазков в ХХ веке писал: «Я смотрю на вещи из-под столика». Крылов смотрел с дивана. Но видел больше других. О нем не скажешь «слона-то я и не приметил». Все видел на сотни лет вперед, особенно про Россию. «Лебедь рвется в облака, / Рак пятится назад, а щука тянет в воду… / Да только воз и ныне там».
Поговаривают, что Иван Андреевич Крылов был де великий гурман и чревоугодник. Скорее всего, так оно и было. Но сильнее всякого чревоугодия его вкус к жизни. «Что за уха! Да как жирна: / Как будто янтарем подернулась она». Считается даже, что умер он от переедания. Съел горшок каши и отошел. Сдается, что это миф, больше похожий на притчу, возник не без участия самого баснописца. Он во всем, даже в собственной смерти находил повод для иронии и самоиронии.
Только однажды я вступил в полемику с «дедушкой Крыловым» (так мы его называли в детстве). Попрыгунья Стрекоза нравилась мне больше, чем трудолюбивый сквалыга муравей. Крылатая фраза: «Ты все пела? Это дело», – читалось у меня с ударением на слове «это». Пение – это дело. Крылов же и доказал. Правда, пел он не как Цикада из басни Лафонтена, а скорее, как Соловей из басни «Осел и Соловей». «Осел увидел Соловья..» Дальше можно не продолжать, и так все понятно о взаимоотношениях поэтов с критиками и поэзии с так называемой жизнью.

«Известия», 13 февраля 2009 г.

Песня песней Соломона Рабиновича
(150 лет назад родился Шолом-Алейхем)


Его псевдоним Шалом-Алейхем означат «мир вам». И действительно Соломону Рабиновичу удалось создать целый мир. Это потом мы говорим, что писатель отразил жизнь. На самом деле писатели не отражают, а создают ту жизнь, которая остается в их текстах. До Шалом-Алейхема этого мира не было, и каким бы он был, мы не знаем. А Шагал запечатлел его на своих полотнах. Летающие козы, пляшущие коровы. Евреи в картузах и лапсердаках. И, конечно же, бревенчатые и дощатые полудомики полусараи. Покосившиеся, падающие, они никогда не были новыми и кажутся ветхими от сотворения мира. Заколдованный портной, бредущий по небесам с козой. Бормочущий: «Разве это коза? Это же мать, а не коза». Звезды, как поминальные свечи. Звездное небо – развернутая Тора, которую евреи бережно хранят третье тысячелетие, передавая другим религиям и народам. За что другие народы загнали их за черту оседлости
Шалом-Алейхем вынужден был покинуть Россию после погрома в Одессе в 1905 году. Он покидал не империю, а горячо любимую родину, которая почему-то сошла с ума. В «Тевье молочнике» еврейская девушка влюбилась в православного юношу. В отличие от шекспировской Джульетты она осуществила свою мечту и вышла замуж за православного Ромео. А дальше вторглась суровая российская реальность. Начались погромы, и она вынуждена была вернуться в родительскую семью, чтобы не навлекать беду на своего возлюбленного. Нельзя считать Шалом-Алейхема только еврейским писателем. Нельзя сводить его прозу к описанию местечкового быта и образа жизни. Он писал о трагедии человеческой любви .О невозможности счастья. И еще о том, как прекрасна была бы жизнь на земле, если бы люди относились друг к другу по-человечески. Марк Твен высоко ценил его прозу. Ему нетрудно было распознать в российском антисемитизме «родной» американский расизм. Какая разница, где творится несправедливость. В Новом Орлеане в Америке или в Одессе в России. Преследуют ли темнокожего за его цвет и необразованность или еврея за его пейсы и книжность. Шалом-Алейхему выпало родиться в зоне оседлости под Киевом. Вершина интеллектуальной деятельности – изучение и толкование Торы. Он изучал, толковал, учил. Был раввином и воспитателем. Влюбился в свою ученицу. Все, как в его романах. Полунищий юноша влюблен в дочь богатого предпринимателя.
«Песня песней» – это главный напев прозы Шалом-Алейхема. Все его вещи пронизаны духом любви. Здесь бедный, умный и честный всегда счастливей богатого. Влюбленные всегда правы. Нет, намудрили богословы вокруг всех религий. Чем писательский иудаизм раввина Шалом-Алейхема отличается от писательского христианства любого классика? Да ничем. Кроме местного колорита и особенностей речи обитателей Касриловки. В этой особенности вся прелесть.
Речи героев Шалом-Алейхема – это как бы читаемая нараспев Тора (мы бы сказали Библия). А уже в этот священный текст, как цитаты, вплетена бытовая лексика тех местечек. С легкой руки писателя мы называем эти трехсотлетние гетто чуть ли ни гнездышками уюта. А ведь на самом деле эти места не приспособлены для жизни. Здесь нельзя жить – можно только выживать. Но герои Шалом-Алейхема живут всею полнотой жизни. Эта полнота в них самих, в их неиссякаемой иронии и самоиронии. Писатель умер в Нью-Йорке в 1916 году. Он не дожил до изречения Гитлера: «Я отучу евреев смеяться». Не отучил. Трудно определить, то ли все анекдоты вышли из прозы Шалом-Алейхема, то ли проза Шалом-Алейхема – квинтэссенция всех анекдотов. Но совершенно невозможно представить себе русскую культуру и русскую словесность без этой прозы и без этих веселых притч. Это как убрать из пищи перец и соль.
Он писал на идиш, но, конечно же, как раввин неплохо владел ивритом. Ныне и Россия и весь мир воспринимают его на всех языках как своего писателя. Потому что он действительно свой. Он открыл миру целую цивилизацию зон оседлости. Из тех местечек, о которых он пишет, вышли и рассредоточились по миру множество гениев. Среди них, несомненно, и сам Шалом Алейхем. А что до зоны оседлости, то вся наша земля не есть ли такая зона на окраине пустынной галактики.

«Известия» 02 марта 2009 г.


Страна толстяков, поющих в клозете
(Исполнилось 110 лет со дня рождения Юрия Олеши)


Они начинали в Одессе. Это была гениальная компания: Илья Ильф, братья Валентин и Евгений Катаевы, поэты Эдуард Багрицкий, Семен Кирсанов и Владимир Нарбут, и с ними Константин Паустовский, Юрий Олеша. Потом, в 21-ом, все перебрались в Москву, в редакцию легендарной газеты «Гудок», здание которой недавно безжалостно снесли, чтобы возвести на этом месте отель. Кажется, уже возвели.
Олеша писал «Три толстяка» на рулонах газетной бумаги, ночуя в редакции. Написал за 8 месяцев. Его музой стала тринадцатилетняя девочка Валя Грюнзайд. Он увидел ее на балконе, читающей Андерсена, и влюбился. Когда она вырастет, она прочтет мою книгу и станет моей женой – решил писатель. «Три толстяка» посвящены Валентине Леонтьевне Грюнзайд. Но замуж она вышла не за Олешу, а за Евгения Петрова. Валентин Катаев и Юрий Олеша женились к тому времени на сестрах Суок. Ольга Суок стала женой Олеши. В биографии Олеши жизнь и сказка настолько переплетены, что отделить их друг от друга уже невозможно.
Маяковский спросил Юрия Олешу: «Над чем работаете?» И услышал ответ: «Пишу пьесу Ницше». Однако позднее выяснилось, что Маяковский ослышался. Молодой писатель сказал не Ницше, а «нищий». Нищий в евангельском смысле – блажены нищие духом. В конечном итоге Олеша написал роман «Зависть». Об интеллигенте, который мечтает стать мускулистым деятельным хамом – героем своего времени. Его главный персонаж Кавалеров с завистью смотрит на красного хряка – колбасника Бабичева: «Он поет по утрам в клозете». Только не подумайте, что Юрий Олеша иронизирует. Он действительно хотел освободиться от всех проблем и, задрав штаны, бежать за бывшим комиссаром, ныне колбасником. Хотел, но не получилось. Подвели два свойства: талант и интеллигентность. Ну и беспробудное пьянство, которое неотделимо от творчества. Пьянство и мешает, и помогает многим писателям. Такое вот, как сказали бы марксисты, диалектическое противоречие.
Пока Бабичев строит фабрику-кухню и обещает женщинам свободу от кухонно-прачечной каторги, Кавалеров пьет и спит под открытым небом. Вместо подушки под щекой у него водосточный люк. Вафельный чугунный отпечаток этого люка остается на его щеке. Своего рода каинова печать бомжа.
Сегодня-то мы знаем прекрасно, что из планов Бабичева так ничего и не вышло. Что скорее всего его расстреляли в 37-ом, когда новый строй освободился от слишком преданных его вере. А Кавалеров, читай Олеша, переживет и 37-й, и всех этих мускулистых спортсменов, которым он так завидовал. И даже станет в 60-х литературным кумиром для всех, кто прочтет наконец-то снова изданную «Зависть» в его однотомнике, разбираемом нарасхват. Ведь кроме «Зависти» там еще и сказка «Три толстяка, которую страна вспомнила после экранизации. «Как из камня сделать пар, / знает доктор наш Гаспар». Доктор Гаспар – это тоже Олеша. И еще Ландау, изобретающий для правящих толстяков атомную и водородную бомбу. А кукла Суок – «усталая игрушка больших детей», – кто знает, может, балерина Уланова или даже вся балетная труппа Большого театра, услаждавшая то Берию, то Калинина.
Нет, конечно, нельзя все так напрямую. У «Трех толстяков» богатейший контекст и подтекст, выходящий за пределы поверхностных аналогий. А Гаспаром оказался со временем не Ландау, а академик Сахаров. Кто сегодня Гаспар, а кто три толстяка, я не знаю. Зато уверен, что сказка Юрия Олеши бессмертна. В ней скрыт некий вселенский метакод, который открывается только гениям. Искусство – это кукла Суок, а доктора Гаспары – гениальные формалисты ХХ века, к которым причисляли Олешу. За что и отлучили от литературы от середины тридцатых до начала 60-х.
Он ушел в сценаристы. Виктор Шкловский, тоже формалист, разбирая бумаги Олеши, нашел завязки для трехсот пьес. Но вышли только три фильма. Один из них, «Строгий юноша», о музыке, о женской красоте, о богатстве. И еще о том, что музыка ценней любого богатства. А женская красота важней самой гениальной музыки. Разумеется, фильм запретили и положила на полку лет на сорок. Разумеется, и сейчас он оказался не ко двору. Обжирающиеся 333 толстяка предпочитают кровавые боевики и порнуху. И читают они не Олешу, а… Бог знают, что там они читают, и читают ли вообще. Не в них дело.
Отлученный от литературы «попутчик», он однажды написал: «Знаете ли вы, что такое террор? Террор – это огромный нос, который смотрит на вас из-за угла. А бывает и так. Что этот нос называется Днем поэзии». Книга «Ни дня без строчки», бережно собранная Шкловским и изданная после смерти Олеши, толком еще и не прочитана. Там есть удивительные слова: «Да здравствует мир без меня». Юрий Карлович постеснялся в свое время придти на похороны Маяковского в рваной одежде, а другой у него не было.
Однажды он, высунувшись из окна, стал окликать продавца газет. «Откуда вы высовываетесь?» – спросил газетчик. – «Я высовываюсь из вечности», – ответил Юрий Олеша.

«Известия», 3 марта 2009 г.


Шахиншах русской литературы


Среди переделкинских патриархов, которых и осталось-то двое-трое, Искандер неизменно харизматичный и благодатный. Благодаря его живому присутствию эти места еще не утратили право именоваться литературными. «Мой любимый дядя хохотал над моими рисунками, где я изображал бесконечные сражения двух придуманных племен. Потом любимый дядя погиб в Магадане, а эти придуманные народы всплыли в виде названия двух районов Абхазии». Многие и сегодня никак не могут понять, что лучшая проза второй половины прошлого века – это, прежде всего, сыновний, отцовский, родственный и просто человеческий долг оставшихся в живых перед всеми замученными и казненными. На даче у Пастернака, где мы с Андреем Вознесенским собирались в мае на знаменитой веранде и читали стихи Бориса Леонидовича, Фазиль прочел «Душа моя печальница». Вся настоящая русская литература от 60-х до 90-х печальница и свидетельница. Даже когда смеется.
Не я один заметил, что писатель как две капли воды похож на шахиншаха Ирана Мухаммеда Реза Пехлеви. Не удивлюсь, если со временем выяснится, что Искандер на самом деле шахских кровей. «О себе я мог бы сказать, что со мной было все в порядке, несмотря на то, что отец мой был выслан. Он был по своему отцу иранец, и его выслали в Иран». Во всяком случае, никто лучше, чем Искандер, не понял природу деспотической власти. Может, еще и поэтому его Сталин не портрет и не карикатура, а некий сказочно-документальный персонаж.
Искандер верен главной традиции русской классики – найти в человеке человеческое, даже если он никогда человеком не был. Поэтому и кровавые «Пиры Валтасара» воспринимается, несмотря на весь трагизм, как знакомая сказка. Демагогическая тирада тирана: «Не мы сажаем – народ сажает», – к величайшему сожалению правда. Если бы народ не хотел, Сталин бы не сажал. Все тираны на самом деле идут на поводу у толпы. В этом секрет их неиссякаемой популярности. Сталина на пиру обрамляют Лакоба и Ворошилов, и оба соревнуются в стрельбе по яйцу на голове у несчастного повара. Пожалуй, только Искандер разглядел тысячелетние восточные корни сталинского террора. На пиру Сталин никого не убивает, кроме осы, попавшей на зубцы его вилки. Жаль только, что вместе с той осой на вилку оказалась насаженной вся страна с двухсотмиллионным населением.
Проза Фазиля всегда немножечко притча, которую надо долго истолковывать, проникая все глубже и глубже в потаенные глубины спрятанного в ней смысла. «Культура – это не количество прочитанных книг, а количество понятых», – сказал он однажды. Искандера прочитали все, кто умеет читать и смеяться. Между прочим, эти два дара в русской литературе слитны и нераздельны. «Чтобы овладеть хорошим юмором, надо дойти до крайнего пессимизма, заглянуть в мрачную бездну, убедиться в том, что там ничего нет, и потихоньку возвращаться обратно. След, оставленный этим обратным путем, и будет настоящим юмором».
Его абхазский вариант фотографического плейбоя по имени Марат словно передразнивает забронзовевшего автора. На мой взгляд, самая большая писательская удача Искандера – великолепный литературный клон удава от Берии или Берии от удава. Неслучайно именно эта метафора вызвала особую, я бы сказал, персональную ярость союзписательской охранки, которой было приказано растерзать «Метрополь». Это был первый и, боюсь, не последний бой за полную свободу творческого воображения. Одно время в условиях внезапно наступившее свободы казалось, что шестидесятники вместе с Искандером стройными рядами уйдут если не в тень, то под сень истории. Возможно, так бы и было, если бы история двигалась по прямой. Но она, подлая, как известно, спиралит и петляет. И на каждом очередном витке или, если хотите, финте, когда свободе угрожает опасность, эта проза будет по-новому актуальна. «Не всякая критика – мысль, но всякая мысль – критика. Мысль не имеет другой формы существования».
Сегодня мало кто из молодых литературных интеллектуалов сомневается в том, что гуманизм умер. Несомненно, что литература шестидесятников – это самый близкий и самый последний форпост гуманизма. Если и этот редут падет, все ухнется в черную дыру, которую недавно обнаружили в самом центре нашей галактики. Если это так, то «Созвездие Козлотура» сползет туда последним. А пока оно неизменно сияет на тусклом российском небосводе и все-таки вселяет надежду, когда оттуда до нас доносится вопль: «О, Марат!»
«Когда исчезнет то, что зло сейчас, немедленно наступит то, что зло завтра». С этим завтрашним злом не смог совладеть ни один шестидесятник или семидесятник.. Нам ничего другого не остается, как «быть живым живым и только, живым и только до конца». О себе же Фазиль Искандер сказал определенно и ясно: «Одно из забавных свойств человеческой природы заключается в том, что каждый человек стремиться доигрывать собственный образ, навязанный ему окружающими людьми. Иной пищит, а доигрывает».
Однажды в Коктебеле мы с Приставкиным потеряли Искандера. Был человек и исчез. Забеспокоились близкие, да и весь дом творчества. Он появился, вернее возник внезапно вечером на набережной среди толпы, весь какой-то оловянный-деревянный-стеклянный. «Где ты был?» – «На рыбалке. Меня ребята угостили». Я вспомнил этот забавный и совсем не характерный для Искандера эпизод, когда наткнулся на его афоризм: «Вся Россия – пьющий Гамлет». И еще вся Россия – Сандро из Чегема, вся Россия – Марат, вся Россия – Берия, вся Россия – Сталин. Но к счастью, еще вся Россия – наш Искандер. Нет-нет, не ракета, а гораздо более мощное оружие – русский писатель.

«Известия», 5 марта 2009 г.


Он писал не о будущем, а об опасных химерах
(125 лет назад родился писатель-фантаст Александр Беляев)


Он опередил не только свое время, но и все время в целом. Человек в романах Александра Беляева обладает способностями едва ли не всех живых существ на земле, в воде и в безвоздушном пространстве. Он плавает и живет в море, как Ихтиандр. Он летает, как Ариэль. Но, конечно же, лидером навсегда останется профессор Доуэль. Человек-мозг, человек-мысль, прообраз мирового разума. Беспомощен и всемогущ, как Бог на земле.
С головой для Беляева связано очень многое. Сын священника, окончивший семинарию, он, конечно, не раз и не два видел главу Иоанна Крестителя на блюде. Голова стала для него символом разума, освобожденного от тела. Может, этому способствовал костный туберкулез, приковавший писателя на три года к постели. Он лежал загипсованный, почти неподвижный. Но кроме физической неподвижности была еще духовная несвобода. Каково сыну священника, окончившему семинарию, оказаться в стране окончательно победившего атеизма. Надо было искать лазейку для осуществления своих идей. И Беляев ее нашел – научная фантастика. Несмотря на феерический успех у читателя, он сразу оказался под перекрестным огнем советской критики.
Фантастику писателя называли «беспочвенной». Его роман «Звезда КЭЦ» столько раз исправляли и переделывали, что он превратился в техническую инструкцию по освоению космоса. Жизнь Беляева прервалась в городе Пушкино в 1942 году во время оккупации. Фантаст был снова прикован к постели и просто умер от голода.
В 60-е годы началось воскресение Александра Беляева. Благодаря фильму «Человек-амфибия» его Ихтиандра полюбила вся страна. Но и поныне ждет своего воскрешения на экране летающий «Ариэль». Все чаще вспоминают кибернетики и программисты о «Голове профессора Доуэля». Существует множество пока еще фантастических проектов переселения человеческого разума в кремниевую жизнь компьютера. Романы Беляева звучат, как предостережение. Человек не только мысль, но еще и чувство, и тело. То самое, которое даровано от рождения Богом.
В 20-30-е годы считалось, что человека следует подвергнуть технической переделке. В «Грезах о земле и небе» Циолковского был начертан проект превращения человека в сияющую сферу, которая свободно перемещается в космосе и питается солнечными лучами. Беляев как бы прощупал границы возможного вторжения в человеческую природу. У Ихтиандра жабры, у Ариэля способность летать. И все это заканчивается трагически. Прощупал он и границы вторжения в природу в романе «Продавец воздуха». И эти границы оказались достаточно четкими и нерушимыми.
Во времена Беляева дело ограничивалось хирургическим вторжением в проект Творца. Ныне, когда появилась генная инженерия, расширились возможности вмешательства в человеческую природу со стороны. И тут романы Александра Беляева служат суровым предостережением. Нет пределов познанию, но есть предел вторжения.
Сама природа подвергла писателя тяжелейшим испытаниям. Он все время боролся за жизнь и в этой борьбе узнавал о себе все больше и больше. Эти знания куплены дорогой ценой и давно уже превратились в великолепную прозу, замаскированную в духе времени под научную фантастику.
Жизнь человека в романах Беляева – это нечто чрезвычайно хрупкое и незащищенное. В «Продавце воздуха» тело женщины, превратившееся в лед, разламывается на куски в объятиях мужчины, который пытается ее согреть. И это весьма символично.
Самый главный подарок Александра Беляева – это ощущение жизни как великой тайны. Жизнь как чуда, как неразгаданная загадка. Все загадочно: тело, мозг, душа, природа, любовь. Все балансирует у какой-то запретной черты.
В ранней молодости Беляев слепил из глины голову брата. Голова получилась не очень похожей, и он в досаде швырнул слепок в воду. А потом выяснилось, что именно в этот момент его брат утонул. Не удивительно, что Беляев считал себя невольным виновником этой гибели.
Есть люди, которым удается приподнять завесу тайны и шагнуть за пределы своей природы. Таков Александр Беляев и его литературные двойники. Нырнуть в глубину океана, улететь без самолета за облака, освободиться от тела и спрятаться в мозг… Ни один из этих опытов не удался ни в литературе, ни в жизни. Фантастика Беляева заставляет задуматься о пределах человеческого могущества. В то время пели: «Нам нет преград ни в море, ни на суше…» – а преграды, оказывается, есть. Человек должен прежде всего оставаться человеком, а уже потом устремляться вглубь океана или улетать за облака. Да и космос оказался совсем не таким, каким его ожидали увидеть. С плантациями на Луне и на Марсе придется повременить. Дай бог и на земле устроиться. Можно многое доверить компьютеру, но человеческое чувство и человеческий разум навсегда останутся привилегиями человека. И вообще, каковы бы ни были наши недостатки, человек – самое совершенное существо из всех существ. Кроме ангелов. Вот почему с треском провалились все проекты сотворения сверхчеловека или так называемых «людей будущего». Александр Беляев предостерегает цивилизацию от любых экспериментов такого рода.
Вот разобрали скульптуру Мухиной «рабочий и колхозница», а собрать не могут. Если с железной скульптурой так дело обстоит, то каково с живым человеком. Лучше его не трогать, оставить таким, каким задумал его Создатель. Все люди будущего навсегда остаются в прошлом. Фантастика Беляева не о будущем, а об опасных химерах ХХ века. Он и сам кажется каким-то Ихтиандром или Ариэлем, который не то уплыл от нас вглубь океана, не то растворился в космосе.

«Известия», 18 марта 2009 г.

«Зачем вцепился в брата брат…»
Король метаметафоры
(текст в полном, авторском варианте)


Для кого-то это было давно, а для меня все здесь и сейчас. Выхожу из аудитории Литинститута, прочитав лекцию по фольклору, и дорогу мне перегораживает Оля Свиблова: «Вы должны прочитать стихи моего мужа Алеши Парщикова. Он учится у вас на заочном». Стихи оказались чистейшей поэзией. «Посеребрим кишки крутой крещенской водкой, / да здравствует нутро, мерцающее нам!» На дворе 1974 год. Я сказал Леше: «Началась новая поэзия!» Но до первой публикации Парщикова пролегло еще целых десять лет.
Летом 1983 года Алеша привез мне в Дом творчества в Малеевку свою поэму «Новогодние строчки». Все, что я думаю об этой замечательной вещи, уместилось в предисловии, которое я тотчас же написал в его присутствии. Не устарело ни одно слово. Это был наш поэтический манифест и назывался он «Метеметафора Алексея Парщикова». «Литучеба» все напечатала. Слово «метаметафора» прочно вошло в поэзию. Вот этот манифест:
««Новогодние строчки» А. Парщикова — это мешок игрушек, высыпающихся и заполняющих собой всю вселенную. Игрушки ожили. Здесь взор поэта, его геометрическое зрение, обладающее способностью видеть мир в нескольких измерениях: «Заводная ворона, разинув клюв, таким треугольником ловит сферу земную, но сфера удваивается, и – ворона летит врассыпную». «Мир делится на человека, а умножается на все остальное» — вот ключ к поэме. Итак – итог. Парщиков – один из создателей метаметафоры: метафоры, где каждая вещь – вселенная. Привыкайте к метаметафоре. Она бесконечно расширит пределы вашего зрения»
А дальше события развивались трагически для русской поэзии конца ХХ века. Политическая трескотня заглушила все. Раньше это был скучный официоз, а теперь митинговый пафос и, как метко сказал когда-то Набоков, пересмешки в лакейской. Бывшие лакеи, теперь уже ничем не рискуя, смеялись над господами. Метафизической поэзии места не оставалось. Парщиков поступает в магистратуру Стэнфорда. Но там всех интересует не метаметафора, а концепт и соц-арт. Королю метаметафоры пришлось писать работу по концептуализму. «Кто же так жестоко смеется над человеком?»
Помню, как Леша приехал в Москву со своей новой женой, швейцарской слависткой Мартиной. Летняя Москва кишела осами. Одна из них забралась к Мартине в колготки. Леша переживал, что у него нет при себе фотоаппарата, чтобы запечатлеть сцену извлечения осы из колготок посреди улицы. Давно мы так не смеялись. Разве что в Симеизе, в 1977-ом, когда вместе с ним и Олей Свибловой вошли в местный магазинчик и стали разглядывать колбасу синеватого оттенка. Я только что, на пляже, объяснял, что такое амбивалентность. И вот теперь Парщиков задумчиво произнес: «Эта колбаса для меня недостаточно амбивалентна». А как прекрасны Алешины стихи 70-х годов: «Царь-рыба на песке барахтается гулко / и стынет, словно ключ, в густеющем замке». Или вот это: «В домах для престарелых, широких и проточных, / где вина труднодоступна, зато небытия – как бодяги…».
В Москву он приехал из Донецка, о котором блестяще написал: «Тот город фиговый, как флер над преисподней». А потом судьба забросила его в Кельн. Забросила навсегда. Мы общались по электронной почте. Вот один отрывок из такого письма: «Я теперь знаю, что у меня в голове есть «лишняя комната» (extra room) для обращения к вам, и счастлив, когда дорываюсь, чтобы хоть немного вам написать. Моя жизнь на треть связана с электронной перепиской, и ещё треть из этой части идёт по-русски. Были времена (несколько лет) когда компьютер меня сильно выручал в Германской пустыне».
Парщиков в русской поэзии последней трети прошлого века – король метаметафоры. Иногда он, как все крупные поэты, предсказывал будущее. Написал ведь в 1986-ом: «В глобальных битвах победит Албания, / уйдя на дно другого мира». Предвидел Косово. Многим запомнились его стеклянные башни, напечатанные в «Литгазете». Так он называл всех женщин.
Строки всплывают в памяти одна за другой. «Тикает бритва в свирепой ванной, / а ты одна, / как ферзь, точёный в пене вариантов, / запутана». Или: «Зачем вцепился в брата брат? / Дай им двуручную пилу». Когда я провел в ЦДРИ в 1977 году первый вечер Парщикова, Еременко, Жданова, сразу же пришли из КГБ и запретили выступления с моим участием. Но три поэта вошли в поэзию навсегда. Время все расставило по местам. Сам Парщиков видел себя в поэзии неким потусторонним ежом. «Еж извлекает из неба корень – темный пророк. / Тело Себастьяна на себя взволок». А мне написал однажды на обоях комнаты: «Еж переждет – Еж нараспашку». Написал он и о своем воскресении: «Исчезновение ежа – сухой выхлоп. / Кто воскрес – отряхнись! – ты весь в иглах!»

«Известия», 05 апреля 2009


Русскоязычная птица Сирин


Чтобы создать невыносимые условия для писателя, достаточно лишить его свободы творчества. Но опыт России ХХ века показал, что над творчеством не властны самые крутые диктаторы.
Останься Набоков в России, он все равно был бы великим. Правда, его могли расстрелять, как Гумилева, или выслать, как Бердяева, или сгубить в ГУЛАГе, как Мандельштама.
Рок любит шутить. Он уплывал из своей страны на пароходе «Надежда». Понять логику тех событий невозможно из-за полного отсутствия логики во время гражданской войны. Россию покидали самые преданные патриоты. Таким, несомненно, был отец писателя, лидер кадетской партии Набоков. Его сын, двадцатилетний поэт, уже два года печатался под именем Сирин. Он словно предчувствовал судьбу Одиссея ХХ века, которого сирены так сладко призывали причалить к гибельному берегу.
Пароход «Надежда» был переполнен отчаянием. Но молодой поэт еще не подозревал, какая безграничная тоска по родине охватит его в Англии. Конечно, Англия не Россия – остров не материк. Но и в Германии вместе с гениальным безумным шахматистом Лужиным мы почувствуем такую бездну изоляции и одиночества, с которой вряд ли что-либо сравнимо в русской литературе.
Еще в романе «Подвиг» он опишет эту узенькую тропинку, скользящую от латвийской границы к Родине. При этом в отличие от большинства молодых эмигрантов, ставших евразийцами и придумавших себе сказочную страну Россию, которой никогда не было и не будет, Набоков абсолютно трезво оценивал ход событий. Когда в послевоенные годы услышал несколько антисоветских анекдотов, он не засмеялся, а передернулся: «Юмор в лакейской. Лакеи смеются над господами».
В 1977 году к нему каким-то чудом прорвалась Белла Ахмадулина, и он долго с ней беседовал. Более того, интервью опубликовала «Литературная газета». Это притом, что ни одной строки Набокова в СССР не было напечатано. Он был полностью запрещенным. Лишь на заре перестройки в шахматном журнале «64» вдруг появился маленький отрывок из «Защиты Лужина». Один мой знакомый писатель тогда сказал: «Всё. Раз Набокова напечатали, советской власти конец». Он оказался прав.
Нигде так остро не ощутима тоска писателя по России, как в русском профессоре по фамилии Пнин, преподающий русскую литературу в американской глубинке. Там ноющая пустота в груди и гулкое сердцебиение, которое сотрясает все тело от ощущения невозможности перевода русской речи на английский язык. И это у писателя, который английский знал с детства и писал по-английски. Если верить специалистам, так же свободно, как по-русски. Набоков сменил не только язык, он задумал и осуществил проект «Лолита», написав сугубо американский бестселлер, за который удостоился мировой славы и навсегда лишился нобелевской премии, которая ему явно светила.
Впрочем, напиши он подобную вещь в Советском Союзе в те же времена, и как минимум психушка была бы ему обеспечена. А, может, как Параджанова, закатали бы в на годы в тюрьму по какой-нибудь сексуальной статье.
Конечно, двадцатилетний Сирин, отплывающий в 1919-ом из Крыма вместе со своими родителями, все это просчитать и предвидеть еще не мог. Но уже было написано и опубликовано стихотворение «Россия»: «Была ты и будешь. Таинственно создан я / Из блеска и дымки твоих облаков». А через пять лет скажет еще точнее: «Кость в груди нащупываю я, / Родина – вот эта кость – твоя». Многие удивляются – ну, что тут такого? И Гоголь жил в Риме, и Тургенев во Франции, и Достоевский в Германии. Да, жили, но при этом у них была родина. В нее можно было в любой момент вернуться. И возвращались – то мысленно, то реально. А Набокову и всей нашей изгнанной интеллигенции вернуться было и нельзя, и некуда даже мысленно. Той России , из которой пришлось уехать , просто не стала. Советский Союз для них родиной быть никак не мог. И это ясно сказано в хрестоматийном стихе «К России»: «Навсегда я готов затаиться / И без имени жить. Я готов, / Чтоб с тобой и во сне не сходиться, / Отказаться от всяческих снов».
Но куда уж там! Все творческие сны Набокова о России. Да и «Приглашение на казнь», где директор тюрьмы предстает перед зэком-агностиком Цинциннатом в ленинском адвокатском сюртуке, то с приклеенной дворницкой русской бородищей, по сути своей сугубо русский роман. Приговорен к смерти за то, что нематериален. Да тут даже не метафора и не аллегория. Так оно и было в стране победившего материализма. За нематериальность «агностиков» сажали и убивали.
Странно, что покинув Россию в 1919ом совсем молодым человеком, Набоков лучше разобрался в сути происходящего, чем вся наша эмиграция вместе взятая. На то он и гений. Есть птица Сирин – это русский писатель Сирин, и есть птица Алконост – это англоязычный писатель Набоков. Но обе птицы поют о России.

«Известия», 14 апреля 2009 г.

«Наше всё» у каждого своё
(статья в авторской редакции)


Гений чистой красоты Анна Керн, умирая в глубокой старости, услышала под окном страшный грохот – везли памятник Пушкину. Это ли не шаги командора! Почему не изваяли Пушкина на коне? «За ним повсюду Всадник Медный / С тяжелим топотом скакал» – так мог сказать только отличный наездник.
Словно предчувствуя свою судьбу, поэт написал «Каменного гостя». Статуя командора и бесчисленные памятники Пушкину по всей стране в чем-то схожи. Напрасно заклинал Маяковский: «Я люблю вас, / но живого, / а не мумию». Напрасно подсаживал поэта на пьедестал вдали от посторонних глаз. С первыми лучами солнца Солнце русской поэзии неумолимо каменеет и бронзовеет.
Я начал считать, сколько в России Пушкиных, и сбился со счета. Есть Пушкин самого Пушкина. Но их тоже великое множество. То гуляка праздный за пуншем и жженкой. То борец с тиранией, воспевший вольность. И все же Александр Блок справедливо заметил в своей предсмертной, так и не произнесенной речи, что мы знаем разного Пушкина. Пушкин революционер и республиканец, Пушкин монархист, Пушкин – борец против крепостного права и Пушкин крепостник. Пушкин атеист (афей) и Пушкин, написавший «Пророка» и «Мирскую власть». Но все это лишь оттенило главное: Пушкин – поэт.
А «поэт в России больше, чем поэт». Еще жестче высказался Некрасов: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан». Нет, Пушкин такого бы вовек не сказал. «Подите прочь какое дело / Поэту мирному до вас» .
Дерзкий прорыв совершила Марина Цветаева. Взяла да и начертала: «Мой Пушкин». Чтобы не придирались, мол, на самом деле он не такой. Пушкин Цветаевой, будучи потомком арапа, был черен, как памятник на площади. Она его в этом облике и воспела. Поэт – он всегда негр среди белых. Цветаева здесь продолжает самого Пушкина, написавшего своего «Арапа Петра Великого» и обронившего неожиданную фразу: «Под небом Африки моей». Моя Африка – мой Пушкин. Явная перекличка. Если вспомнить, что гадалка предсказала поэту гибель от «белого человека», оказавшегося блондином Дантесом, выстраивается целый каскад феерических аналогий.
Цветаева первая заметила, что Пушкин подарил нам двух Петров Великих и двух Пугачевых. Петр полубог из «Полтавы» – прямая противоположность Петру из исторических записок поэта. А сказочный Пугачев из «Капитанской дочки» явный антипод свирепого самозванца, сдиравшего с людей кожу и смазывающего ружья человеческим салом. И то, и другое написал Пушкин. Контрастный черно-белый Пушкин Цветаевой ничуть не похож на гармоничного уравновешенного Пушкина Ахматовой. Треуголка и растрепанный томик Парни в тенистых аллеях Лицея, где позднее училась и сама Ахматова, – это настрой на всю жизнь. И этот поэт не выдумка. Памятник Пушкину напротив «Известий» своим изяществом и стройностью похож на камертон. Он был и останется нотой. «Не для житейского волненья, / Не для корысти, не для битв, / Мы рождены для вдохновенья, / Для звуков сладких и молитв». К такому Пушкину прильнул Блок, провозгласивший: «поэт – сын гармонии». А под пером Брюсова Пушкин превратился в футуриста. Он нашел в стихах поэта множество скрытых анаграмм и ассонансных рифм. Банальную рифму розы – морозы Пушкин превратил в изысканную: морозы – мы розы. «И вот уже трещат морозы / И серебрятся средь полей… / (Читатель ждет уж рифмы розы; / На, вот возьми ее скорей)».
Оставался один шаг, чтобы признать футуристов истинными правопреемниками Пушкина, что и сделал Маяковский в стихотворении «Юбилейное». Однако эгофутурист Северянин остался тверд: «Да, Пушкин мертв для современия, / Но Пушкин пушкински велик».
Есть еще Пушкин Лотмана и Пушкин Набокова. Читая их многотомные пояснения, вспоминаешь известное высказывание: важен не Шекспир, а примечания к нему. Есть еще Пушкин Вересаева, погрязший в долгах царю, да так и не расплатившийся. Я-то думаю, что сполна расплатился, хотя бы «Маленькими трагедиями», так и не напечатанными при жизни.
Сегодня под пером Андрея Битова вдруг объявился Пушкин постмодернист. Слова этого Битов не произносит. Но его играющий веселый Пушкин, скачущий за зайцем, перебежавшим дорогу, – типичный постмодернист. Началось с ночной дуэли в «Пушкинском доме» среди множества гипсовых посмертных масок поэта, а завершается проектом памятника зайцу, спасшему Пушкина. Ибо, по версии самого Пушкина, он не успел к моменту трагедии на Сенатской площади именно из-за зайца. Но ведь и этот Пушкин не выдумка Битова. Поэт действительно любил игру.
В «Борисе Годунове» он явно играет в пьесы Шекспира вплоть до прямой реминисценции «народ безмолвствует». А «Пир во время чумы» – игра с драмой Вильсона «Чумной город». Даже самый популярный бренд «я помню чудное мгновенье» – игра с текстом Жуковского, где, чуть не сказал «тоже», есть «гений чистой красоты». Похоже, что кроме шоколадного Пушкина Петра Мамонова и бронзового, на мой взгляд – гениального, памятника Опекушина, есть еще и резиновый Пушкин.
А не прервать ли дурную традицию? Гений всегда безмерен, и каждая эпоха узнает в нем себя. Восторженный возглас «Пушкин – наше всё» не следует понимать буквально. Ведь в ответ раздалось контрастное эхо Андрея Белого: «Пушкин – наше ничто». Правда, согласно диалектике Гегеля, все и ничто – это единство и борьба противоположностей. Тезис и антитезис. Может быть, точнее всех оказался Тютчев: «тебя ж, как первую любовь, России сердце не забудет». И все же Белинский явно придавил Пушкина своей «энциклопедией русской жизни». Полно! Какая энциклопедия у Моцарта? А Пушкин – Моцарт русской поэзии. И в этом проблема. Легче и мелодичней музыки Моцарта не было и не будет. Но в музыкальных кругах и об этой гениальной, сверхпопулярной музыке говорят – попса. Потому что художники, поэты и музыканты не могут скользить по наезженной колее. Миф о разрушительном авангарде родился в застоявшихся мозгах обывателей и в закисших кабинетах чиновников от литературы.
После площади Пушкина идет площадь Маяковского, как ни переименовывай ее в Триумфальную. Поэзия не терпит повторений. Второго Пушкина нет и не надо. Перефразируя Маяковского, скажем: «Не делайте под Пушкина. / Делайте под себя».
Не случайно зэк Синявский в книге «Прогулки с Пушкиным» заметил: «гулять с ним можно». Что-что, а гулять мы любим. От шоколадного Пушкина до бронзового дистанция огромного размера. Но крайности сходятся. Бронзовый Пушкин обязательно становится шоколадным, а шоколадный, так или иначе, бронзовым.

«Известия», 4 июня 2009 г.


Львиный коготь в лайковой перчатке


Читаю воспоминания, смотрю псевдобиографические сериалы и все больше убеждаюсь – мы имеем дело с Ахматовой, которой никогда не было. Но такова участь всех крупных личностей, обманувших свою эпоху. К счастью, Ахматова обманула всех по очереди: Гумилева, Сталина, сэра Исайю и «тьмы, и тьмы» своих почитателей.
Гумилев видел в ней, прежде всего, свою ученицу, но сегодня ее мировая известность затмевает отечественную славу учителя. В духовном поединке со Сталиным счет ноль-ноль, но в пользу русской словесности. Да, Ахматова написала: «где Сталин, там свобода», – в отчаянной попытке смягчить судьбу сына, а, может, даже спасти его жизнь. И спасла! Потом, в 60-х, был «Реквием». Поэма явно запоздала во времени. Но в вечности она всегда своевременна. Особенно для России.
Своих читателей-почитателей она, как все поэты, слегка недолюбливала. Но жить без них не могла. Миллионы людей знали наизусть строки про сероглазого короля, про устриц, которые «свежо и остро пахли морем», но навсегда исчезли из советского быта. Про перчатку с левой руки, про треуголку и томик Парни. Хотя почти никто никогда этого Парни не читал. И вдруг в 60-х в газетной подборке пред страной предстала грузная советская бабушка. Мы и понятия не имели о том, что она переводила каких-то современных северокорейских поэтов про революцию и про знамя.
Не очень-то цитировала советская пресса про голос, призывающий к эмиграции. Впрочем, начало стиха: «Мне голос был», – стало поговоркой с каким-то не очень понятным смыслом. Ахматова была серьезна, а мы произносили это всегда иронично. «Ахматова не продается, не продается Пастернак», – писал Вознесенский. Ахматова действительно не продавалась. Черный однотомник сразу стал биографической редкостью и стоил на черном рынке из-под полы какую-то неимоверную сумму. Это только способствовало росту уже даже не обожания, а обожения Ахматовой. Теперь уже не эстеты и акмеисты, а миллионы читателей с трепетом читали абсолютно простые, я бы даже сказал, бесхитростные стихи про шиповник, про шпоры, про несытые взоры и какую-то несостоявшуюся любовь. Как потом выяснилось, к сэру Исайе Берлину. Политологу, философу, советчику трех президентов США от Эйзенхуэра до Кеннеди. Типичный выходец из России, покоривший своим умом всю Англию.
До сих пор остается загадкой, почему Сталин, считавший Ахматову после свидания с Берлином английской шпионкой, оставил ее на свободе, лишив на время писательского пайка. Может, именно поэтому. Настоящих шпионов в отличие от придуманных он уважал. Сама Ахматова свято верила в свою особую роль и утверждала, что холодная война началась из-за ее несостоявшегося брачного союза с сэром Исайей, который провел у (именно «у») Ахматовой целую ночь под крики сына Черчилля, звавшего на весь Ленинград: «Исайя, Исайя!» Ахматовой слышался в этих криках венчальный хор, поющий «Исайя, ликуй!»
Так вот, я думаю, что где-то по высшему счету Ахматова была права. Она фигура исторического масштаба. Бог знает, как развивалась бы история, если бы Исайя Берлин стал мужем Ахматовой. От их несостоявшегося брака родилась новая поэма. Стараниями Берлина Ахматова была выдвинута на Нобелевскую премию. Но комитет 17-ти решил, что одного мирового скандала с Пастернаком более чем достаточно.
Все же Ахматову выпустили к сэру Исайе для получения степени почетного профессора. Не знаю, был ли ей голос свыше в туманном Альбионе. Но вполне реальные голоса друзей уговаривали ее остаться. Ахматова вернулась. Она, жившая в молодости в Париже в бурном союзе с Модильяни, всегда считала добровольную эмиграцию недостойным шагом.
Рассуждая более приземлено, скажу: Ахматова была не только талантлива, но и бесконечно умна. Ее статьи о Пушкине читаются взахлеб. Конечно, сказалось лицейское образование. Ведь директором Пушкинского лицея был автор «Кипарисового ларца» Иннокентий Анненский. Она обладала несомненной колдовской силой. Чары Ахматовой подействовали на футуриста Хлебникова, написавшего ее портрет из двух строк: «И простирая руку длинную / Наполнить звездами гостиную». Маяковский оказался более стойким: «Как будто влип в акварель Бенуа / С каким-то стишком Ахматовой».
Ахматова гениально сказала о двух гениях: Хлебников до революции писал плохо, а после революции сталь писать гениально, а Маяковский наоборот. Как говорил тот же Хлебников устами своего Зангези: «Чувствуется коготь льва». Еще как чувствуется. Львиный коготь в лайковой перчатке – вот что такое Ахматова.
Она поклялась в своих стихах, что после смерти не будет ни птичкой, ни рыбкой. Торжественно заявила: я здесь в последний раз. Пожалуй, это единственная клятва, которую она не выполнила. Она всегда будет возвращаться к нам своей неправдоподобной судьбой, своим неотразимым шармом, своими стихотворными заговорами и заклинаниями, меняющими историю. Масштаб ее личности вполне соразмерен слову «поэт». Слово «поэтесса» она решительно отвергала. «Не верилось, когда она жила. / Не верилось, когда ее не стало». В этих строках Евтушенко – неуловимость Ахматовой. При жизни ее как бы не было, а теперь ее все больше и больше.

«Известия», 22 июня 2009 г.

Алмаз в футляре
(105 лет назад умер Антон Павлович Чехов)


Чехов – один из последних писателей гигантского просветительского проекта, основанного на вере в бесконечные возможности человека. Он верил, что нравственная эволюция еще не завершена. Впереди – прогресс и четко очерченная, леонардовская перспектива, где в человеке прекрасно все. Дальше помнит каждый школьник: и лицо, и одежда, и душа, и мысли. При этом, что интересно – душа и мыли на всякий случай отдельно. Чехов – врач и потому прекрасно понимает, что душа есть тайна за семью печатями. В отличие от Достоевского он не стремился к разгадке человеческой тайны. Человек для него всегда в футляре. Но футляр тоже интересен. Ведь в конечном итоге футляр – это тоже человеческий выбор.
Вот дядя Ваня в футляре дачного труженика, а вот брат дяди Вани в футляре профессора литературы, в которой он, кстати, ничего не смыслит. У самого Чехова было много футляров, и все они органичны. Халат врача, плащ земского землемера, элегантный белый костюм преуспевающего дачника, строгий сюртук и пенсне. И все это он, Антон Павлович Чехов, которого мы любим во всех одеждах, потому что это всегда он.
Чехов, смеющийся над всеми и над собой. Чехов, умирающий со словами: «Ich sterbe» («я умираю» по-немецки), – обращенными к коллегам в белых халатах. Интересно, как общался он с каторжниками, большей частью закоренелыми убийцами, когда ездил на Сахалин? «Если жена тебе изменила, радуйся, что она изменила тебе, а не отечеству». Вот такой Чехов, пожалуй, менее всего футлярен.
Он слишком болезненно отреагировал на вполне доброжелательную статью Скабического. Критик боялся, не растратит ли Чехов себя на шутки. А шутки-то как раз и были нешуточные. «Жалобную книгу» мог бы написать Хармс. «Подъезжая к сией станцыи и глядя на природу в окно, у меня слетела шляпа». Эта шляпа, как бумеранг, вечно будет к нам возвращаться из прошлого и из будущего.
Конечно, японцы и французы любят какого-то другого Чехова. Ну как перевести такой диалог: «– Жареные гуси мастера пахнуть,– сказал почетный мировой, тяжело дыша. – Не говорите, душа моя Григорий Саввич, утка или бекас могут гусю десять очков вперед дать. В гусином букете нет нежности и деликатности. Забористее всего пахнет молодой лук, когда, знаете ли, начинает поджариваться и, понимаете ли, шипит, подлец, на весь дом».
Но и другой Чехов, которого любит весь мир, – это тоже подлинник. Барро пишет, что в пьесах Чехова для него важнее всего ремарки, а в ремарках – паузы. От этих чеховских пауз исходит тишина, ломящая уши. Другие обращают внимание на абсурд. На дорогой многоуважаемый шкаф. А кого-то насквозь пронзает щемящее левитановское: «Мисюсь! Где ты?» – из «Дома с мезонином».
Почему-то ему все время хотелось написать солидный роман. А он по природе минималист.
В те времена еще не было прописки. Совершенно непонятно, почему три сестры не сядут в поезд и не уедут «в Москву, в Москву». Проблема тут в отсутствии серьезных проблем. Впрочем, кто знает, может, военный оркестр, играющий в парке, полон предчувствий о будущих временах, когда под духовые оркестры будут расстреливать. Разумом Чехов верил в прогресс, а писательское ясновидение подсказывало нечто другое. Его драматургия полна тревожный предчувствий. Пока еще можно сказать лакею голосом Смоктуновского: «Отойди, любезный, от тебя курицей пахнет». Пока еще рубщик садов Лопахин рубит не людей, а только деревья. Но вырубленный вишневый сад – это, похоже, архетип на все времена. Никто не изгонял Адама и Еву из райского сада. Рай просто вырубили. Весь двадцатый век вырубка продолжалась по нарастающей. Да и первое десятилетие двадцать первого ничего хорошего и доброго героям Чехова не сулит.
Над «Черным монахом» бьются критики, колдуют сценаристы и режиссеры: что это за привидение, которое ничего не означает. Медицински это, конечно, безумие. Ну а художественно-то что? И опять райский сад, обреченный на вымирание.
Тут Чехов во многом биографичен. Он всюду сажал сады. В Мелихове, в Ялте, в Москве. Всюду открывал библиотеки. Он открывал и выращивал. А вырубали, сжигали и рушили совсем другие. Блок с тоской сказал на улице Маяковскому: «А у меня библиотеку сожгли». Сказал и удалился.
Чехов до этого ужаса не дожил. Великая апокалипсическая фраза: «мы увидим все небо в алмазах», – сегодня звучит почти угрожающе. Но в ней есть и открытие. Оказывается, алмазы не в земле образуются, а при взрыве сверхновых звезд. Сам Чехов и был такой сверхновой звездой. Все сгорело. Остались только алмазы в оправе книжных обложек.
Любовь – это либо то, что отомрет как рудимент прошлого, либо разовьется во что-то новое, приравнивающее нас к ангелам. Эту веру своего героя Чехов во многом разделял. Трудно представить его без пенсне, сверкающего двумя алмазами.

«Известия», 14 июля 2009 г.


Дядя Хэм и Эйнштейн
(110 лет назад родился Эрнест Хемингуэй)


В 60-е годы почти в каждом интеллигентном жилище, будь то геологическая палатка или уголок студенческого общежития, рядом висели два портрета. Один бородатый, другой лохматый. Каждый в свитере. Хэм и Эйнштейн притягивали молодые умы новыми возможностями и духом свободы. Оба будоражили мозг, открывали новые горизонты. Это были своеобразные иконы шестидесятников. Взглянув на эти изображения, люди сразу чувствовали себя единомышленниками. Потом, когда наступило время застоя, те же лики напоминали о верности идеалам юности.
Хемингуэй был долгие годы полузапрещенным за пацифизм. И, пожалуй, за то же самое власти недолюбливали Эйнштейна. Нехотя начали издавать пятитомник великого Альберта и двухтомник Хема. Так тогда любовно его называли в молодежной среде. Тонкости специальной теории относительности вынесем за скобки. Главное – что нет абсолютного и всеобщего времени и пространства. Мир раскололся, как зеркало, на мириады зеркальных осколков. И таков же мир Хемингуэя. Гертруда Стайн когда-то сказала ему: «Вы – потерянное поколение». Термин прижился, но нет ничего нелепее. Это Хемингуэй-то потерянный?
Если для кого он и был потерянным, то разве что для разного рода идеологов, вгоняющих всех в параграфы своей веры. Хэм верил только в себя. Недавно появились даже сообщения, что он был нашим советским агентом. Не удивлюсь, если это так. Дядя Сэм выгнал дядю Хэма за пределы своей империи. Он жил в Париже и даже в коммунистической Кубе, где его, конечно, никто ни в чем не стеснял. Он был государством в государстве, независимо от места проживания.
В Париже он нашел «Праздник, который всегда с тобой». В Испании огненную «Фиесту». В Африке «Снега Килиманджаро». Кстати, в Африке он все время вспоминал «Записки охотника» Тургенева. Хэм любил Чехова за лаконичность, Тургенева за природность и красоту стиля, но прежде всего был самим собой. Открыватель односложных диалогов и монологов, он в прозе нашел тот телеграфный стиль, о котором грезил футурист Маринетти. Энергетический ток исходит от каждого междометия. Но главное открытие Хэма – суверенитет личности. Он создал в своей прозе государство двоих. В его прозе царствуют Он и Она с большой буквы. Фрейд со своим Я и Оно здесь третий лишний. Никаких нудных самокопаний и психологических глубин. Отсюда знаменитое сравнение с айсбергом, где на поверхности высказывания только вершина, а главное в глубине под водой.
О чем бы и о ком бы он ни повествовал, их всегда только двое. Он и она. Иногда трое: он, она и она. Но этот любовный треугольник – равносторонний. Старик, море и большая рыба – это тоже своего рода треугольник. Человек, природа и космос. Он победил природу – большую рыбу и растворился в космосе – море. Старик и море – поединок со смертью.
В конце 70-х мода на Хемингуэя сменилась модой на Пруста. Всех потянуло к сложности и аристократизму чувств. Вышли из моды геологи у костра – главные читатели Хемингуэя. Пришли лобастые ниишники из научно-исследовательских лабораторий. Рыбак, охотник, воин Хемингуэй отошел на второй план. Потом лопнули НИИ. Люди перестали читать и Хэма в свитере грубой вязки, и эстетствующего Пруста. Забыли и теорию относительности Эйнштейна. Теперь об этом говорят даже с какой-то гордостью. Я мол, книг не читаю, а теорию относительности не понимаю. Но Хемингуэй как культовая фигура остается в контексте времени, прежде всего, как победитель. Победил войну, победил любовь, победил свою смерть.
Сколько рому он выпил, сколько марихуаны выкурил, скольких женщин перелюбил. Но все это не стоит и одного абзаца «Фиесты» или страницы из «Прощай, оружие!» в каждом слове мощь нерасщепленного атома. Самый мужественный писатель ХХ века сегодня не в моде. Маркиз де Сад, Захер-Мазох, Зюскинд вряд ли составят компанию Хэму, пышущему духовным здоровьем. Но когда пройдет пресыщение пресыщением, всем захочется натуральной пищи, прозы Хемингуэя и теории относительности Эйнштейна.

«Известия», 21 июля 2009 г.

Планета Экзюпери
(«Опустела без тебя земля...» 65 лет назад - 31 июля 1944 года - не вернулся из разведывательного полета Антуан де Сент-Экзюпери)


Аристократ высочайшего разлива Антуан де Сент-Экзюпери неожиданно стал у нас двойным национальным героем благодаря песне, прозвучавшей в кинофильме «Три тополя на Плющихе»: «Так же пусто было на земле и когда летал…» Тут согласно сценарию Доронина забывает фамилию: «Ну это летчик один французский». Вся страна смотрела этот эпизод, улыбаясь. Потому что многие знали фамилию автора «Маленького принца». И Маленького принца, живущего на маленькой планете, мы тоже полюбили. В прозе Экзюпери настоящий летчик. А в авиации оказался, прежде всего, писателем.
Но почему же сразу про сказку? Ведь Антуан был храбрым летчиком. Этакий французский Чкалов, герой сорвиголова. Я запутался в версиях его гибели: сбился с курса, кончилось горючее, сбили… Но больше всего греет сердце версия о похищении инопланетянами и о благополучном переселении на планету, где его, конечно же, встретил Маленький принц. Принц и роза – эмблема, восходящая к розенкрейцерам. Но есть еще и барашек, столь милый нашему сердцу. Ведь у Есенина «ягненочек кудрявый – месяц гуляет в голубой траве».
Экзюпери летал над пустыней. В своих вполне документальных рассказах он пишет, что на земле жизни почти что нет. Большая часть планеты необитаема. Жизнь теснится вдоль рек тонкой пленочкой и нуждается в защите, как роза на планете Маленького принца. Это космическая сказка, полная тревожных предчувствий о собственной судьбе, которую не трудно было предугадать. Во времена Экзюпери авиация была не менее рискованной, чем сегодня космонавтика. ХХ век невозможно понять без хрупких, как этажерки, ныряющих самолетиков, которые парили над безжизненными пустынями. «Бак пробит, хвост горит, но машина летит на честном слове и на одном крыле». Именно на таких сооружениях летал и воевал Антуан. Его проза до удивления похожа на тогдашнюю авиацию. Уязвимая, вот-вот рассыплется на множество не связанных единым сюжетом фраз. А летит, да еще и с фигурами высшего пилотажа. Иногда кажется, что он не чернилами, а бензином все это написал. Его слово воспламеняет. Вместе с ним взлетаешь, паришь, падаешь. Он сам летит, словно подчиняясь тайно проложенному рискованному маршруту, еще не обозначенному на карте.
По сравнению с бурным ХХ веком сейчас не самые страшные времена. Но никогда гуманизм не подвергался такой свирепой массированной атаке. Экзюпери был одним из последних мужественных рыцарей гуманизма и романтизма. Маленький принц с его игрушечной сабелькой ныне противостоит свирепому полчищу скинхедов и разного рода нео-ублюдков. Новые поколения читают совсем недобрые сказки, не буду их называть. Такова участь всех, кто слишком верит в людей. «Это ведь только короли смотрят на мир очень упрощенно: для них все люди – подданные».
С оптимизмом можно заметить, что те, против кого воевал храбрый летчик и храбрый писатель Экзюпери, тоже не победили. Скорей всего, правы те, кто считает, что добро так же непобедимо, как зло. А значит Антуана будут читать всегда.
Если образ полностью ясен, он навсегда уходит из литературы в область литературоведения. Маленькому принцу с барашком и розой такая участь не грозит. По-моему, он был тайной и для самого писателя. Для меня же навсегда останется тайной, как в одном сердце умещается любовь к авиамоторам, пахнущим бензином, с любовью к розе.
Троица Антуана – принц, барашек и роза – это он сам. Роза – хрупкая уязвимая жизнь. Принц – это летчик, ее защищающий. Барашек – это сказочник, подаривший миру новое утешение. Это ответ писателя на людоедские заповеди, модные в его время: падающего толкни, жалость унижает, кто не с нами – тот против нас. Заповедь Антуана: «Мы в ответе за тех, кого приручили».
Экзюпери приручил миллионы читателей. И еще столько же приручит. Но теперь уже не он, а мы перед ним в ответе. Если не будете, как дети, не войдет в литературу. Это применимо и к читателям, и к писателям.

«Известия», 29 июля 2009 г.


Рай для поэтов или восточный курорт?
(25 лет назад в Коктебеле открылся Дом-музей Максимилиана Волошина)


Слава Макса Волошина растет не по дням, а по часам. Если в середине прошлого века о нем знали только филологи и поэты, то сегодня знают даже чайки над Коктебелем. Правда, и Коктебель из замкнутого когда-то курорта превратился в место всеобщего паломничества. И все-таки мне искренне жаль тех, кто не застал эти пустынные бухты и побережье, еще не обезображенное строительным гравием. После шторма прямо под ноги идущим море выбрасывало агаты, опалы и халцедоны, которые тут же у берега можно было вставить в перстень или превратить в кулон. А старожилы говорили, что когда-то эти полудрагоценные камни вывозили телегами, как, например, семейство Ульяновых.
Когда-то Замятин написал буриме: «В засеянном телами Коктебеле, / На вспаханном любовью берегу, / Мы о не знающих любви скорбели. / Но точка здесь. Я слух ваш берегу». Среди этих тел разгуливал Волошин. Иногда в трусах, иногда в хитоне, а порой и совсем голый. Какая-то дама однажды недовольно заметила: «Добро бы был хорошо сложен».
Грузный Макс великолепно вписывался в скалистый пейзаж. Он сам был живой, ходячей горой поэзии. Не на него ли глядя, задумала Марина Цветаева свою «Поэму горы». Во всяком случае, она верила, что Макс силой заклинания потушил пожар. Именно здесь, в доме Волошина, похожем на обсерваторию, Мандельштам написал строку, вобравшую всего Гомера: «А море Черное, витийствуя, шумит, / И с тяжким грохотом подходит к изголовью».
Сегодня только маленький ручеек, источающий адский запах серы, да свирепое комарье напоминают, каким диким безжизненным болотом был Коктебель, когда туда впервые приехал Волошин со своей Пра. Так ласково именовали его мать от слова «прародительница». Годы и годы понадобились, чтобы возвести здесь дом, больше похожий на теософский храм. Это и был храм, но не теософии, а поэзии. Башня из слоновой кости. Волошин хотел превратить свой дом в рай поэтов. Рай не рай, а десять дней отсыпались, потом заболевали «каменной болезнью». Я стал жертвой этой эпидемии в 1977 году. С утра до темна рылся в гальке, чтобы извлечь мерцающий опал. Каким-то странным образом волошинский быт сохранялся в Доме творчества писателей где-то до 93-го года. Сейчас все застроено под восточный курорт. Рестораны, кафе, ларьки вдоль моря. Дом творчества поделен на множество частных владений. И только домик Волошина все еще стоит, как неприступная крепость. Его разбирали полностью, и было опасение за его судьбу. Но, слава богу, собрали.
Профиль Волошина на скале, замыкающей залив, – лучший памятник ему, созданный самим Богом. С другой стороны могила Волошина на горе, на которую его подняли с большим трудом. И он тяжел, и гора крутая. Каждый год в сентябре туда восходят поэты и читают стихи, обращенные к небу, к морю и к солнцу. А внизу дымятся шашлыки, играет музыка, резвятся дельфины в специально отстроенном дельфинарии.
Волошин давно стал поэтом-пейзажем. Когда-то он этот пейзаж создавал. Осушал болото, строил дом, обустраивал пляж. Во время прихода красных в его доме прятались белые. А при белых находили убежище красные. Тогда ему удалось удержаться над схваткой. И он уверовал, что новую власть можно перевоспитать милосердием и красотой. Бунин в ярости укорял Макса, принявшего участие в украшении Коктебеля в дни революционных праздников. Украшение чего? Виселицы, на которой вас же и повесят!
Пророчески предостерегал Бунин. Так оно и случилось. Повесить не успели, но вспомнили о немецком происхождении поэта и стали называть его немецким шпионом. Травили не только его, но и его собак. В прямом смысле. Всех отравили. Макс слег с инсультом и вскоре умер.
Сегодня мы видим Коктебель глазами Волошина благодаря его сохранившимся акварелям. Он писал несколько акварелей одновременно. Удивительное изобретение. По сути дела, поэт-художник открыл новый жанр – акварельный фильм. Не всякому удается оставить после себя пейзаж. Реальный волошинский Коктебель сегодня наполовину исчез. В стихах и акварелях он останется навсегда.
Есть поэты, которым идет музей. Волошин всю жизнь был собирателем и хранителем. Он осмотрел все лучшие музеи мира и оставил о них весьма основательные статьи. Но главным его музеем стал сам Коктебель. Редкий случай, когда пейзаж неотделим от личности, а личность от пейзажа. Дом Волошина в Коктебеле – это музей в музее. Нов ведь и сам Коктебель вмонтирован в Крым как музей всего полуострова.
Если говорить о достойном рукотворном памятнике поэту, видим его в хитоне, в сандалиях на босу ногу, с посохом и венком шествующим по всему побережью. Он верил в возрождение античной культуры. Чувствовал себя посвященным в элевсинские мистерии, как Сократ и Платон. Конечно, такие личности не часто приходят в мир. Но когда они уходят, то остаются в нем навсегда. Не случайно в слове «музей» таится слово «муза». Дом его в Коктебеле не что иное, как музей муз.

«Известия», 4 августа 2009 г.

Смойте хамство, господа товарищи
(10 августа исполнится 115 лет со дня рождения Михаила Зощенко)


Есть люди, твердо уверенные в том, что жизнь должна быть разумной. Зощенко принадлежал к числу этих тайных инопланетян. Он рассекретил свои мечты в "Повести о разуме", которую так и не удалось напечатать при жизни.
Да и как напечатаешь, если над тобой до самой кончины, как топор гильотины, висит так и не отмененное постановление ЦК КПСС, где тебя вместе с Ахматовой обвиняют чуть ли не в шпионаже.
Так и хочется сказать - бедный Зощенко. Но бедным он был только в денежном исчислении. А так всегда выглядел победителем. Его шельмовали и прорабатывали публично с высоких трибун, а он сидел напротив в зале в самом обычном театральном кресле как король на троне. Он смотрел свысока на всех этих чиновников от литературы, потому что они были героями его самых смешных рассказов. Фамилия Зощенко стала именем нарицательным. Всюду, где проступает смешной абсурд советского быта, мы произносим: "Зощенко".
Однако после долгих послесоветских лет вдруг выяснилось, что мы по-прежнему целиком и полностью живем в мире Зощенко. Он увидел нечто, чего нет ни у Кафки, ни у Бальзака. Гоголь и Щедрин не видели, не знали того, что выявил Зощенко.
Бессмертное чудо, казалось бы, давно знакомая лужа посреди города, где всех трясет и бьет током, кроме милиционера. И народ, вокруг собравшийся, склонный уверовать в то, что милиционера током не бьет. Не пробиваемый током милиционер просто был в резиновых калошах. Но вера в неприкасаемого мента подтверждается ежедневно и ежечасно.
А пирожное, зубом кушенное и пальцем давленное. А отчаянный вопль: "Ложь взад!". А обмывочный пункт в приемном покое. А объявление: "выдача трупов от 3-х до 4-х". В то время, когда все были одержимы страстным желанием увидеть приметы нового быта, Зощенко увидел не приметы, а то, что пришло вместе с войнами и революциями. Сказочное, беспредельное, абсолютно новое хамство.
Он вернулся с Первой мировой героем, наглотавшись иприта в окопах. Обвел глазами мир, который пытался защитить и спасти, и понял, что его цивилизация погибла. Видимо, навсегда.
"Повесть о разуме" Зощенко пишет с приступами удушья - его мучил страх нищеты. Нищета стала реальностью после идеологических чисток 1940-х годов. Позорные постановления были отменены уже после смерти писателя, во времена перестройки. Правда, в период хрущевской оттепели Зощенко стали потихонечку издавать, но как-то очень стыдливо, с постоянными оговорками, что писатель-де не все понял и слишком погружен в быт.
В то время считалось, что взрослых людей следует воспитывать и перевоспитывать. Зощенко как дворянин и осколок старого мира перевоспитанию не поддавался. Поэтому на него махнули рукой и просто-напросто забыли. Так, по крайней мере, казалось всевозможным воспитателям и перевоспитателям. Наша литературная критика до сих пор не избавилась от этой навязчивой фобии нравоучительства. Она все еще учит писателей писать. Зощенко делал вид, что давно не читает никаких литературных отзывов о своей прозе. Желание Дон Кихота защититься медным тазом от злых волшебников.
Споры о Зощенко не затихают. Кто-то считает, что его смех слишком злой. Другие видят, что приметы повседневного хамства ожесточили душу писателя. Сражаясь с драконом, он сам стал драконом.
Пусть хвалят, пусть ругают - лишь бы не забывали.
Неиссякаемое обаяние прозы Зощенко в его благородстве. О нем, как и о Гоголе, можно сказать, что единственная положительная черта этих произведений - взгляд самого писателя.
Его проза - тот самый помывочный пункт, где так хотелось бы отмыться от повседневного хамства. Зощенко это удалось.

«Известия», 6 августа 2009 г.


Подайте бывшему члену Государственной Думы...


В городском саду Одессы появился почти двухметровый памятник Ипполиту Матвеевичу Воробьянинову, герою романа Ильфа и Петрова "Двенадцать стульев". Бронзовый Киса протягивает прохожим шляпу, в которую те бросают монеты или купюры.
За что мы так полюбили Кису Воробьянинова? А ни за что! Просто за то, что он есть. В нем, как в каждом из нас, два человека. Один - предводитель дворянства. Другой - делопроизводитель ЗАГСа.
Киса отличается от многих тем, что он действительно был на своей вершине. Но мы-то любим их вместе - два в одном. Уберите делопроизводителя - и предводитель дворянства станет неинтересен. Уберите предводителя - и Киса превратится в заурядного среднего человека. "Почем у вас огурцы соленые?" - это вопрос скряги-обывателя или инопланетянина - к людишкам, копошащимся на земле?
Бриллиантовый дым, Париж, рай у Кисы Воробьянинова - в прошлом. Но как прекрасен он, сеющий баранки на Смоленском рынке... Бормочущий стихи на ушко комсомолке Лизе... Восседающий во главе стола со своим бессмертным "да уж!" и не менее бессмертным: "Я думаю, что торг здесь неуместен!"...
Вольный город Черноморск, он же Одесса, запомнил Кису и увековечил его. Потому что Воробьянинов - это некий сплав фантазии трех одесситов: Ильфа, Петрова и их вдохновителя Валентина Катаева. А за этими тремя веселыми мистификаторами - целая одесская школа. Паустовский, Олеша, Сельвинский, Багрицкий - все прошли через газету "Моряк". Одесский феномен коллективной писательской гениальности до сих пор не совсем понятен. Веселая троица породила предводителя-делопроизводителя, подобного которому во всей мировой литературе не сыщешь. Только мы его понимаем. Только мы все еще надеемся - вдруг увидит он свою нимфу в номере.
А ведь в исторической перспективе все сбылось. И Дворянское собрание открылось. И Париж стал вполне доступен. Да и бриллианты теперь если не в стульях прячут, то впаивают в колеса дорогих иномарок...

«Известия», 11 августа 2009


Вольтеру от Бога

(30 лет назад в Санкт-Петербург доставили библиотеку Вольтера, приобретенную Екатериной II)


Сорок тысяч золотых рублей за 6 814 томов библиотеки Вольтера – это по тем временам космическая сумма. Не берусь пересчитывать на нынешнюю валюту. В то время золотых монет было очень и очень мало. Бумажные ассигнации – нововведение Екатерины 11 – не конвертировались. Во французской валюте это было сто тридцать пять тысяч триста девяносто восемь ливров, четыре су, шесть денье. Императрице так и не удалось выкупить всю библиотеку великого идеолога просвещенной монархии. Казна опустела. Но сам этот поступок говорит о многом. Сегодня такое представить невозможно. Да и драгоценные инкунабулы и фолианты – это вам не яйца Фаберже.
Хотя Екатерина уверяла, что здесь нет политического подтекста, ее тайные замыслы угадал автор «Женитьбы Фигаро» и, конечно же, тайный агент французского короля Бомарше. Он быстренько перекупил у родственницы Вольтера то, ради чего все это затевалось. Переписка Великой Императрицы с Великим Просветителем осталась во Франции. Двенадцать ящиков с книгами прибыли в Россию. Поначалу Екатерина даже хотела воссоздать у себя точную копию Фернейского замка Вольтера, но не все благие замыслы воплощаются.
Что было в этой библиотеке? Большинство книг, разумеется, на французском в хороших новеньких переплетах. Но были и раритеты. Конечно же, Гомер, условно говоря, в подлиннике, на древнегреческом. Не счесть ученой латыни, всевозможных энциклопедий и словарей. И это все Вольтер читал? Да, он отнюдь не антиквар- собиратель. Это прежде всего рабочая библиотека. Интернета не было, приходилось все читать и добывать самому.
Ну а верная ученица апостола Просвещения Екатерина Великая, она-то пользовалась купленной библиотекой или только книжную пыль сметала? Несомненно пользовалась. Об этом свидетельствуют многочисленные реминисценции из многих и многих книг и в ее пьесах, и в ее анонимной и открытой публицистике, и в многочисленных высказываниях. Она сказала Дидероту (так тогда произносилось в России имя Дидро), приехавшему в Россию, что писателям и философам легко писать пером по бумаге, в то время как властителям приходится писать кнутами на шкурах подданных.
По этому поводу язвительно писал граф Алексей Константинович Толстой: «Мадам, при вас на диво / порядок расцветет», – / писали ей учтиво / Вольтер и Дидерот. – / Лишь надобно народу, / которому вы мать, / скорее дать свободу, / скорей свободу дать». Но тут и с Вольтером, и с Дидеротом у императрицы возникли серьезные разногласия. Вплоть до парадоксального запрета пользоваться библиотекой без специального разрешения. О Россия! Истратить гигантскую долю национального бюджета на покупку действительно бесценной библиотеки – и тотчас засекретить и запретить. Как это по-нашему. Никакому Вольтеру до этого вовек не додуматься. Более того, само имя Вольтера было полузапртеным. Слово «вольтерьянец» звучало как обвинение и ругательство.
Так что же, лицемерила Екатерина II, когда называла себя ученицей Вольтера? Да ничего подобного. Просто пугачевский бунт показал, как далека Россия от того, что Вольтер именовал свободой, а Пушкин вольностью. Чтобы получить доступ к библиотеке Вольтера, он, будучи официальным придворным историографом, писал прошение шефу жандармов Бенкендорфу и даже получил милостивое разрешение читать бесценное собрание книг. Вот вам и свобода, если даже Пушкин должен обращаться к шефу тайной полиции с такими просьбами.
Что же прочитал Пушкин? Точно установлено, что его заинтересовали древнееврейские манускрипты. И он продолжил свои исследования о начертании цифр и буквы, ведущих начало от геометрии. Сохранились рисунки поэта, где он вычерчивает буквы древнееврейского алфавита, возводя их к очертаниям сторон квадрата. Так что не только Малевича, но и Пушкина притягивал к себе магический квадрат.
А как же республиканские идеи? Дело в том, что Пушкин после того, как повесили его друзей, стал другим. «Не дорого ценю я громкие права, / от коих не одна кружится голова… / И мало горя мне, свободно ли печать / морочит олуха, иль чуткая цензура / в журнальных замыслах стесняет балагура».
Да, Вольтеру такие мысли в голову не приходили. Убежденный противник клерикальной цензуры и все еще свирепствовавшей инквизиции, он призывал: «Раздавите гадину!» Но ему и в голову не приходило, что священников потащат на гильотину, а в храмах устроят склады и конюшни. Вольтер верил в разум и просвещение. Но просвещенные мерзавцы оказались опаснее непросвещенных.
Ныне в Лондоне вышли пять томов Маргиналий, проще говоря, пометок на полях книг, которые оставил Вольтер. Среди этих пометок на бумажках, приклеенных к страницам хлебным мякишем, есть знаменитое изречение на томе Гельвеция: «Если бы Бога не было, его следовало бы выдумать».
Если бы Вольера не было, его следовало бы выдумать. В его Фернейском замке в саду высился памятник с надписью: «Богу от Вольтера». Ну а труды Вольтера вместе с его библиотекой – это памятник Вольтеру от Бога. Приятно сознавать, что находится он у нас.
«Все к лучшему в этом лучшем из миров», – как говорил герой Вольтера Панглос – пародия на великого Лейбница. Может и правда, к лучшему?

«Известия», 20 августа, 2009 г.

Ссылка в свободу
(185 лет назад Пушкин приехал в ссылку в Михайловское)


Как всегда, «ищите женщину». Подлинная причина ссылки в родовое имение – любовная интрига между Пушкиным и женой могущественного покровителя, а потом гонителя графа Воронцова. Воронцов, властитель юга от Кишинева до Одессы и Крыма не был мракобесом. Но кто же стерпит ухаживания за своей женой. Хорошо еще, что не в Сибирь отправил, а в Михайловское.
Теперь это место для нас райский уголок, музей, своего рода элитный курорт, где еще осталась пушкинская природа. А тогда это было довольно глухое место. Да и срок не был определен. Иных на всю жизнь упекали в деревенскую глушь. За Пушкина, конечно, хлопочут умнейшие царедворцы Жуковский и Карамзин, но все равно непонятно, как дальше развернутся события. Совершенно официально императорским указом поэт сослан под двойной надзор: родного отца и настоятеля Святогорского монастыря. Само общение с опальным выпускником лицея и масоном Кишиневской ложи «Овидий» было отнюдь не безопасным.
Привыкший к полной свободе Пушкин вдруг оказался под духовной опекой в своем доме. Конфликт с отцом едва не завершился отчаянным письмом к императору Александру I с просьбой лучше заключить его в крепость, чем оставлять под домашним надзором. К счастью, у отца хватило ума и благородства уехать. Тоже ведь рисковал. Император велел надзирать и доносить на родного сына, афея (атеиста) и вольнодумца. Позже поэт перефразирует знаменитое изречение и скажет: сердцем я атеист, но разум противится.
Разумом поэт в Михайловском воспел Бога: «Ты, солнце святое, гори! / Как эта лампада бледнеет / Пред ясным восходом зари, / Так ложная мудрость мерцает и тлеет / Пред солнцем бессмертным ума. / Да здравствует солнце, да скроется тьма!» Привычный масонский символ: солнце – разум. В ХХ веке солнце придет пить чай к Маяковскому. Это от ума. А для сердца – стихи милым барышням: «Ах, обмануть меня не трудно!... / Я сам обманываться рад!» Разумеется, мимолетные развлечения с крестьянками. И, конечно же, неожиданный подарок судьбы – встреча с Анной Керн. Все сегодня знают, что дело не ограничилось прогулками по аллеям. Ехидно цитируют признание, мол, наконец-то… Ну и, конечно, «я помню чудное мгновенье». При этом забывают, что это стих как бы альбомный, лично для Керн написанный. А потому никого не могла бы смутить явная стилизация стиха Жуковского, напечатанного годом раньше: «Я музу юную, бывало, / встречал в подлунной тишине. / И вдохновение слетало / с небес поэзии ко мне». Есть в том стихе и ключевой образ – «гений чистой красоты». Сегодня бы мы сказали, что Пушкин вручил Керн постмодернистский стих с явной отсылкой к известному тексту Жуковского. Пушкин не виноват, что он гений, и что стилизация со временем затмила подлинник. Да и не предназначалось это для печати. Это от Пушкина лично Керн.
Для печати первая глава Евгения Онегина», изданная тиражом в 2400 экземпляров, которые разошлись мгновенно. А в черной масонской тетради «Цыгане». Он эту поэму с волнением читал Анне Керн. ««Оставь нас, гордый человек!.. / Ты не рожден для дикой доли, / Ты для себя лишь хочешь воли». Эту поэму мы не очень хорошо понимаем. Она ведь не только о роковой любви и свободе. Нечто подобное напишет в своей новелле Проспер Мериме. Земфира – родная сестра Кармен. Интересно, что цыгане с легкой руки Пушкина стали у нас символом свободы. Хотя сегодня мы знаем - в таборе все ритуализировано и регламентировано. Хотелось Пушкину верить, что табор – остров свободы. И все же почувствовал поэт, что личность больше любого сообщества. Общество ограничено. Душа безмерна.
Не было бы счастья, да несчастье помогло. Два года под арестом в Михайловском фактически спасли поэта от виселицы. И уж во всяком случае, от Сибири. Даже кроткий Жуковский в ответ на просьбы Пушкина выцарапать его из ссылки пишет, что все декабристы назвали его поэзию одной из главных причин своего желания выйти на Сенатскую площадь.
Попытка Пушкина сбежать за границу через Псков и Дерпт сорвалась. Донесли. А если бы убежал? Так и хочется развернуть сценарий несостоявшегося побега. Но не станем этого делать. Линия судьбы поэта все-таки иногда подправляется кем-то свыше.
Теперь для нас Михайловское – символ любви, свободы и вдохновения. Это все благодаря Пушкину. Теперь и лес не просто лес. И поле не просто поле. Это все живые пейзажи из романа «Евгений Онегин». Нет, не похоже это на библейскую знойную пустыню, где подвизались пророки. Зато как похоже на шелест леса, когда мы произносим: «И шестикрылый серафим / на перепутье мне явился». «Пророк» написан в Михайловском. В ссылке Пушкин обрел тайную свободу, по сравнению с которой заговор декабристов оказался не более чем детской игрой. Позднее он скажет: «Ты царь: живи один. Дорогою свободной / Иди, куда влечет тебя свободный ум». Этому он научился в Михайловском.

«Известия», 24 августа 2009 г.


Море разума
От Мефистофеля до Воланда
(260 лет назад родился Иоганн Вольганг Гете)


Жаждущие великих масонских тайн, читайте «Годы учения Вильгельма Мейстера» и «Фауста»! Там все стадии посвящения расписаны с чисто немецкой педантичностью и с чисто гетевской гениальностью. Трудно сочетать порядочность с гениальностью, а гениальность с пунктуальностью. Гете это удалось. Он из тех великих, которые не укладываются ни в какую эпоху. Чисто хронологически это Просвещение, затем романтизм. Гете, конечно, просвещал и просвещался, как мог. Дружил с Шиллером. Вдохновлял его театр и вдохновлялся его театром. Но Шиллер был еще молод, а Гете был уже стар. Веймар навсегда запечатлел их в двойной скульптуре, которая давно стала брендом.
В молодости у великого ученика был великий учитель – Иоганн Готфрид Гердер. Именно он открыл Гете, что культура не просто плод разгоряченной фантазии человечества, а такое же всемирное явление, как природа и космос. В книге «Поэзия и правда» Гете продолжил и развил идеи Гердера. Как в природе есть геологические слои, так в культуре есть свои эпохи и направления, своего рода годовые кольца, из которых состоит ствол мирового древа познания. К сожалению, геббельсовская чепуха вокруг масонских идей так все затемнила, что мы не понимаем толком великих масонов Гете, Моцарта, Пушкина – их титаническое стремление построить из всех мировых религий единую общечеловеческую религию мирового разума. А без этого непонятно, чему обучался Вильгельм Мейстер в своих странствиях и в башне – обсерватории, устремленной к небу. Непонятно, над чем корпел Фауст в алхимической лаборатории. Почему вдруг его потянуло в Древнюю Грецию, где в элевсинских мистериях он нашел свою небесную подругу Елену Прекрасную.
Вот она, четвертая ипостась Мирового Разума, которую вслед за Гете искали русские символисты от Владимира Соловьева до Белого, Блока, Волошина, Вячеслава Иванова с его знаменитой Башней из слоновой кости – явным слепком башни посвящения Гете.
Гете – масон, но не из тех, кто все засекречивает. А из тех, кто, наоборот, стремится все рассекретить. Рассекречивание – его любимая тема. В первой части Фауст познает тайны, во второй стремится всем обо все рассказать. Это и есть Просвещение. Само слово связано со светом, а свет Гете изучал всю жизнь. Свет – символ мирового разума. Гете преломлял его в хрустальных призмах, стремился понять, откуда берется радуга. Он первый заметил, что семь цветов спектра возникают лишь там, где есть глаз – зрение. Цвет – дело субъективное. У дальтоника проблемы с различением красного и зеленого цвета. Марксисты сказали бы, что это уже субъективный идеализм. Так оно и есть. Гете был субъективным идеалистом. Вернее, одним из классиков субъективного идеализма, который в литературе был позднее обозначен термином «романтизм».
У него было две жены: Поэзия и Философия. Он ревновал поэзию к философии, а философию к поэзии. Когда услышал о смерти Гегеля, то воскликнул: «Какое малодушие, умереть, не дожив до семидесяти!» Сам Гете дожил почти до 83-х, как Фауст и Жуковский, женившись на молодой. Говорят, что перед смертью, сидя в зашторенной комнате, он воскликнул: «Свету, свету!» И это стало последним символом Гете.
Но он ведь еще был Первым министром двора Саксен-Веймарского герцогства. Прогуливаясь по утрам, давал ценные указания: канал почистить, крышу починить, стекло выбитое вставить. Фаусту во время осуществления своего великого строительного проекта понадобилось снести мирное жилище двух старичков, Филемона и Бавкиды, которые упорно не хотели переселяться. Подлый Мефистофель устроил рейдерский поджог, и старички погибли вместе с домом. Для Фауста и для самого Гете это трагедия. Вот какой был правитель в маленьком феодальном германском княжестве.
Из всех революционных бурь и наполеоновских войн Гете вынес главную мудрость: «Лишь тот достоин жизни и свободы, / Кто каждый день за них идет на бой». От боев мы все, конечно, устали, но что-то притягательное тут есть. Рядом с Гете стоял Эккерман «с козлиным пергаментом» и все записывал. Нового Евангелия из этих высказываний не получилось. Однажды Эрдман спросил у Юрия Любимова: «Как вы думаете, какая часть «Фауста» лучше, первая или вторая?» – «Конечно, первая», – ответил Любимов. – «Правильно. А почему?» Любимов задумался. А Эрдман продолжил: «Потому что когда Гете писал первую часть, то еще не знал, что гений. А когда писал вторую, то уже знал». Гете еще не знал, что он гений, когда писал «Страдания юного Вертера». И вся Германия рыдала над историей о неразделенной любви. Мужской, немецкий вариант «Бедной Лизы» удался на славу.
Борис Пастернак не перевел «Фауста» – он его воссоздал заново, утеплил и одушевил. И получился настоящий Гете. Переделкинский Фауст – Пастернак, Маргарита – Ивинская. Разве не убедительно? И затем московский Фауст – матер Булгакова. И опять же московская Маргарита, голая на швабре реющая над Кремлем. Чем не вторая часть «Фауста», не говоря уж у о бале Воланда. Да и Воланд – явный родственник Мефистофеля. И даже эпиграф к роману из «Фауста» взят: «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо». Многих эти слова смущают. Они и должны смущать, ведь говорит-то их дьявол.
Ну ее, эту диалектику, не различающую добро и зло. Гете всегда различал. И не ошибся ни разу. Когда Наполеон оккупировал город Гете и пришел на свидание к великому старцу, тот обдал холодом былого кумира и умело поставил его на место. Наполеон покорил раздробленную Германию, но не завоевал монолитного Гете. Перефразируя Гете, можно сказать: он был той частью божественной силы, что даже зло умела превращать в добро. Имя этой силы – Гете: ум, умноженный на поэзию. Или поэзия, деленная на ум. Тем, кто не любит литература «от ума», Гете противопоказан. Но тем, кто купается в море разума, как Андрей Белый и Борис Пастернак, Гете будет нужен всегда.

«Известия», 27 августа. 2009

Сокровенный сверхчеловек
(110 лет назад родился Андрей Платонов)


В одной его повести есть девочка с перевернутым зрением. Известно, что мир отражается в наших глазах вверх ногами. А потом уже каким-то непостижимым образом мозг поворачивает изображение и ставит мир с головы на ноги. У маленькой героини Платонова мир так и остался навсегда перевернутым. И поэтому она видит то, что от других сокрыто. Похоже, что это он про себя написал. Все перевернуто – и все правда.
Если уж искать в прошлом веке героя, то я остановил свой взор на Андрее Платонове. Он жил в те времена, когда главным подвигом стало правдивое высказывание. Говори, что угодно, только не то, что думаешь. Поначалу он мыслил, как большинство его современников. Верил в новую религию – коммунизм. Почти не сомневался в скором медицинском бессмертии. Упивался новыми словами – электрификация, мелиорация… при этом сам был электриком и работал над орошением.
Светлый путь к бессмертию пролегал вдоль железных дорог. Железнодорожник – профессия его юности. Он верил в механизмы, поршни, турбины. «Родина электричества» не выдумка, не издевка. Люди со вспухшими от голода животами приговаривают: «не время спать, пора уж мертвых воскрешать». Но мертвых становится все больше и больше. Умер главный пророк электрификации и был ритуально, в духе месопотамских деспотий, уложен в мини-зиккурат на Красной площади. Сбылась мечта любимого философа, которого Платонов чтил больше Маркса. В «Философии общего дела» утопист и бессребреник Николай Федоров призывал превратить Красную площадь в кладбище, где умершие отцы будут ждать в своих гробницах, когда дети их воскресят. Мол, не зря Ленин в мавзолее «науку ждет». Так рассуждают литературные персонажи Платонова. А сам он вдруг ощутил в своем сердце великую пустоту.
Один из его героев так и думает, что сердце большевика должно быть абсолютно пустым, чтобы в него вместилось все человечество. А там, где все человечество, отдельному человеку нет места. Платонов никогда не был индивидуалистом. Великая пустота в его сердце была заполнена человеческой болью. Но страдания сами по себе его не страшили. Он боялся только одного – утраты веры.
У всех его персонажей своя вера и своя правда. Все верят в какую-то неслыханную, невиданную доселе всемирную справедливость. Комиссар Достоевский (да-да, именно такая фамилия) приказывает отнять имущество у богатых и раздать его бедным. Ему возражают, что социализм тут не получится, поскольку бедные тотчас станут богатыми, а богатые бедными, и все пойдет по новому кругу. И тут рождается гениальный ответ: все эти рассуждения есть контра и неверие в революцию. Никакого «после» не будет. Как только отнимут имущество у богатых, социализм сам, как трава, «произрастет». А кто же из рая мировой справедливости захочет обратно в капиталистический ад?
Никто, кроме Платонова, эту веру не выразил так определенно и ясно. И больше того, я позволю себе усомниться, что до сих пор 90% нашего населения в это не верят.
Любая религия после того, как пророчества не сбываются, отодвигает их осуществление в будущее. Так и поступила страна. Но Платонов в будущее не устремился. Остался при своем. Свое – это человек, полностью, без остатка растворенный в своей мечте. Пусть неосуществимой, но благородной. Роют котлован великий стройки, а на самом деле – свою могилу. Возводят по приказу Петра Великого (читай – Ленина) Епифанские шлюзы, которые пересохнут. И палач придет со светящимися от счастья глазами в предвкушении. И открутит голову инженеру. Это вам не «Время, вперед», не «Цемент», не «Гидроцентраль» и прочие советские производственные романы.
Идол соцреализма Горький, помешанный на индустриализации и светлом будущем, не мог пройти мимо такого кощунства. Платонову перекрыли кислород всерьез и надолго. Особенно больно было Горькому, что Платонов свой в доску. Казалось бы, из рабочего класса, и про стройку пишет, и в коммунизм действительно верит. Но кто же будет с энтузиазмом строить и славить Беломорканал, прочтя «Епифанские шлюзы».
Это были времена, когда к литературе относились более чем серьезно. Расстреляв Пильняка, куда более безобидного, Сталин приберег на черный день Андрея Платонова, арестовав для острастки его сына. После заточения сын умер от туберкулеза на руках у отца. Поистине жизнь трагичнее и литературнее самых литературных сюжетов. Ухаживая за сыном, Платонов заразился туберкулезом. Эта болезнь спустя 8 лет поставит последнюю точку в жизни писателя.
Но не надо жалеть Андрея Платонова. Он сам всех жалел, обладая притом поистине богатырским духом. Жалоб на личную судьбу в его творчестве ни прямых, ни косвенных не найдете. Один его героев, машинист, чтобы не видели близкие, как он плачет, прятал голову в печную духовку.
Платонов ушел на войну военным корреспондентом. Вернулся в офицерском звании. Получал военную пенсию и жил в левом крыле, во флигеле, на Тверском бульваре, 25, бывшей усадьбе Герцена, где находится Литературный институт. Платонов часто расчищал снег у входа в свое жилище, где ныне находится архивный отдел. Так родилась легенда, что он работал в Литинституте дворником. Но до этого не дошло. Сталин прочитал его повесть «Возвращение» о человеке, который вернулся с фронта домой, где все для него чужое, даже дети. Сердце выгорело на войне, в нем не осталось места для мирной жизни. Сталин написал на полях: «Талантливая, но сволочь». Слово «талантливая» спасло писателю жизнь, а слово «сволочь» снова обрекло теперь уже на пожизненное молчание. Платонов умер от туберкулеза в 1951-ом. А его сверхталантливая повесть «Счастливая Москва» была обнаружена в рукописях лишь в 1990 году. Не удивляйтесь, но Москва – это девушка, сирота, которой дали такое имя. Москве отрезало ногу, но она счастлива, потому что умеет любить.
Может, это муза Платонова – счастливая Москва. И Платонов счастливый, потому что, дожив до середины жестокого ХХ века, нисколько не очерствел сердцем, не закрылся броней иронии и самоиронии. Остался самим собой– сокровенным сверхчеловеком. Но это наш отечественный человек – анти-Ницше, любящий и понимающий всех людей. Лев Толстой писал, что для успеха литературного замысла нужно первое условие – любовь к предмету изображения. Если это так, то понятен секрет Платонова. Однако подозреваю, что нужен еще и талант. А его у Андрея Платонова, как любви, с избытком.

«Известия», 1 сентября 2009 г.


Лев и собачка
(165 лет назад родилась Софья Андреевна Толстая)


Она давно уже стала студенческой легендой, запечатленной в песне: «Жена его, Софья Толстая, / напротив, любила поесть. / Она не ходила босая, / хранила дворянскую честь». Славы добавили Ильф и Петров, приписав Остапу Бендеру историческую телеграмму, отправленную подпольному олигарху Корейко: «Графиня изменившимся лицом бежит к пруду». Такая телеграмма действительно была послана Льву Толстому, ушедшему из Ясной Поляны в вечность, или в белый свет, как в копеечку. Если же по-серьезному относиться к семейной да и общероссийской трагедии ухода, то роль Софьи Андреевны в этом не малая.
Вся ее вина была в том, что она была женой Левушки, а не Льва Толстого. Но если бы она относилась к Левушке, как к Льву, боюсь, он покинул бы Ясную Поляну намного раньше. Лет этак в 35. Русские классики много думали о Боге и, прямо скажем, мало заботились о самых близких. Толстой для Софьи Андреевны был, прежде всего, отцом ее детей, а уж потом писателем земли русской. Так или иначе, а «Войну и мир» она много раз переписывала всю от корки до корки, со всеми правками. Если же учесть, что почерк Льва Николаевича привел в полуобморочное состояние великого пушкиниста Бонди, то надо воздать должное Софье Андреевне хотя бы за дешифровку. Кто видел рукописи Толстого с многочисленными зачеркиваниями и правками, тот со мной согласится.
Ну а вегетарианство с 35 лет и до самой смерти? Все это опять же легло на плечи Софьи Андреевны. Одно дело швырнуть в мужское горнило хорошо прожаренный бифштекс и совсем другое – заполнить эту пропасть блинами и овощами. А попытки накормить голодающую Россию, когда с утра до позднего вечера котлы кипели железные, и все домочадцы Толстого варили кашу для сотен и даже тысяч голодных и нищих, идущих мимо Ясной Поляны.
Со всеми этими невыполнимыми домашними заданиями Толстого Софья Андреевна справлялась безропотно и блестяще. Она была графиней в высшем смысле этого слова. В любых обстоятельствах оставалась на высоте. Однажды записала в своем дневнике, мол, Левушка хочет создать свою религию, о которой через три месяца все забудут. Тут графиня ошибалась. Не забыли. И даже отлучили от церкви. Каково это – быть женой великого отлученного!
Лев Толстой был воплощенной диалектикой Гегеля. Весь из противоречий. Играл переложение симфонии Бетховена с дочерью в 4 руки и отрицал классическую музыку. Выхолостил Евангелие – и привлек к христианству Владимира Соловьева, Павла Флоренского, Сергея Булгакова, Николая Бердяева. Своих самых мощных будущих критиков.
Софью Андреевну новое вероучение не привлекло. Но когда дело дошло до лишения детей наследства она, конечно же, взбунтовалась. Добилась аудиенции у императора, мол, с ума сходит граф. Император ответил, что, может, Толстой и сумасшедший, но этот сумасшедший – Толстой. Если бы к отлучению прибавили бы еще и сумасшествие, появился бы еще один острый сюжет – Толстой в психушке. Слава богу, не появился.
А как же любовные бури и потрясения? Ну тут больше выдумок и легенд нежели правды. Первое настоящее потрясение – мужской дневник, который жених предъявил невинной своей невесте. Софья Андреевна прочла, и ей стало дурно на всю оставшуюся жизнь. Она могла бы сказать словами позднего Толстого, что половая любовь – это мерзость. Но все же после бесконечных удачных и неудачных зачатий что-то вспыхнуло между ней и композитором Танеевым. От этого несостоявшегося романа осталось анекдотическое высказывание Танеева: «Что вы все заладили, Толстой, Толстой! Видел я вашего Толстого в бане. Очень нехорош». От смешного до великого действительно один шаг.
Софья Андреевна пережила и смерть Толстого, и кровавую революцию. Однажды в Ясную Поляну пришел на поклон сам нарком Луначарский. Графиня обдала его крещенским холодом и пожаловалась на то, что местная красноармейская рвань утащила у нее ведро.
Без Софьи Андреевны яснополянское затворничество Толстого, длившееся почти полвека, не могло бы состояться. Рассказ Толстого «Лев и собачка» в чем-то биографичен. Софье Андреевне удалось ужиться со львом.

«Известия», 3 сентября 2009 г.


Я от Гитлера ушел, я от Сталина ушел…
(110 лет назад родился Вольф Мессинг)


Вольф Мессинг хотел, чтобы его изучали. Но ученые оставались индифферентны ко всем его чудесам. Идеология и политика в те времена тотально контролировали науку. Два полузапретных слова – телепатия и гипноз – ютились где-то на задворках и часто были синонимами более резкого определения – шарлатанство.
Выходец из польского еврейского местечка плохо изъяснялся по-русски. Вместо «можно дотронуться» он говорил «можно дотрогать». На одном из «сеансов с разоблачением» под названием «Психологические опыты» он обратился к даме с просьбой дать ему платок. Дама почему-то отказывалась. «Дайте, дамы мне всегда давали», – сказал сценический маг под хохот зала. Он не понимал, почему все смеются.
В 50-60-х годах таких «мессингов» у нас в стране было множество. Их то разрешали, то запрещали. Они с успехом выступали в районных и сельских клубах, на полулегальном положении. И все же мне удалось поприсутствовать на сеансе Мессинга. Ничего особенного, все до боли знакомо. Он берет добровольца из зала за руку и, «угадывая» его мысли, мчится к третьему или десятому ряду доставать заколку из прически сидящей зрительницы. Трюк довольно затрепанный по тем временам. И даже доброволец, скорее всего, подставной. А для пущего правдоподобия фокусник объясняет, что по едва уловимым движениям мышц на руке добровольца он определяет, куда идти и что делать. Слово «телепатия» заменяли более мудреным – идеомоторика. А суть все та же – угадывание мысли. Угадывание или улавливание?
Никто не может и сегодня дать на это четкий ответ. Мессинг говорил, что если нормальную интуицию обозначить как 100, то у циркового фокусника – 300, «а у меня 1000!» Эту фразу он повторял при мне, когда отдавал в печать для маленькой молодежной газеты главы своей книги «Я – Вольф Мессинг». В первых же абзацах он решительно отвергает все пришитые к нему ярлыки. Не шарлатан, не фокусник, не маг, не телепат, не гипнотизер, не экстрасенс. Кто же тогда? А все вместе. Немножко фокусник, немного экстрасенс, немного гипнотизер и, как все цирковые актеры, чуточку шарлатан-целитель. Чего стоят сеансы снятия головной боли с помощью наложения рук. «Можно дотрогать?» Дотрагивался, и у многих боль в буквальном смысле, «как рукой снимало». Но кто же из нас не проводил сам таких «опытов» со своими близкими? Иногда даже боль собирают горстями и стряхивают на пол, как влагу.
А теперь о том, что мог проделывать только он, Вольф Мессинг. Ну еще человек двадцать, не более. Публичные манипуляции с большими числами. Помните, у Корейко спрашивали: «Сколько будет восемьсот тридцать шесть на четыреста двадцать три?» – «Триста пятьдесят три тысячи шестьсот двадцать восемь», – отвечал Корейко, помедлив самую малость». Мессинг в отличие от Корейко был вполне легальным советским миллионером. Он построил во время войны два самолета и несколько танков, щедро одаривал детский дом, но на его сберкнижке всегда оставался при этом миллион с небольшим. Это при советской-то власти! «За что такие привилегии?» – возмущались многие граждане. Видать, было за что. До сих пор «Дело Мессинга» остается государственной тайной. Стало быть, есть чего засекречивать. Сам Мессинг любил намекать на особые услуги, оказанные сильным мира сего. Пилсудскому, Сталину… На материалисте Хрущеве перечень обрывается. Тот Мессинга, мягко говоря, недолюбливал, справедливо считая его (уж он-то знал) бойцом незримого фронта сталинского закала.
Это не помешало рождению прямо-таки библейской легенды о последнем свидании Сталина с Мессингом. Якобы незадолго до инсульта диктатора Мессинг предсказал ему скорую смерть за гонения на еврейский народ. «Когда?» – спросил Сталин. – «Или перед Пуримом, или в Пурим, или после. Все евреи будут праздновать этот день, как Пурим». Якобы Сталин побагровел и рухнул. А Мессинг, молча минуя загипнотизированную охрану, покинул дачу. Вероятно, рождению легенды способствовало то, что Сталин умер действительно 5 марта в Пурим (день избавления).
На самом деле Мессинг тяжело переживал развенчание культа Сталина. Он бежал к Сталину от Гитлера, из гестаповского застенка. Выпрыгнул из окна, повредил ноги, и смерть его в 67 лет во многом зависела от этой травмы. Лег с болезнью ноги, а отказали почки и легкие. Правда, уходя из дома, он сказал: «Я сюда уже не вернусь».
Фрейд три месяца изучал Мессинга. Изучая, учил. По словам самого ясновидца, именно Фрейд научил его из хора молчаливых голосов вылавливать кого-то одного. Проще говоря, Фрейд проводил с Мессингом опыты по приему мысли. Но, видимо, ничего необычного не обнаружил, поскольку не оставил об этом никаких записей.
Эйнштейн же, гениальный скептик, лишь сказал молодому человеку, что тот может обращаться к нему за материальной помощью, если придется туго. Разумеется, создателя теории относительности не мог заинтересовать малообразованный фокусник.
Была у Мессинга встреча с личным гипнотизером и ясновидцем Гитлера Гануссеном. Во всяком случае, Гитлер за поимку Мессинга объявил щедрую награду в 200 000 марок. Немцы за так деньгами швыряться не будут. Фюрер, скорее всего, хотел получить какую-то важную информацию. Но арестованный ясновидец бежал. Его рассказ о том, как он силой мысли собрал в камере всю охрану, можно принимать всерьез. Мессинг обладал способностью приостанавливать сердцебиение. Его карьера началась именно с этого. Потом он в цирке мог якобы по три дня лежать в каталептическом оцепенении в хрустальном гробу. Три не три, а на час-два он мог уподобить себя трупу, а затем, пока охрана решала, что делать, мог действительно встать, на глазах у ошалевших эсэсовцев выйти из камеры и запереть дверь снаружи.
Так же интуитивно мог он пройти по заданию Сталина сквозь охрану прямо в кабинет к вождю. Гипнотизеры знают сотни приемов, как парализовать на миг-другой внимание человека. Но Мессинг, конечно, гений этого дела. Он вошел в кабинет Сталина, и тот был не на шутку перепуган таким оборотом дела. «Я знаю ваши мысли, не считайте меня врагом», – сказал он ошалевшему вождю. – «Но вы можете быть опасны». – «Нет, никогда я не причиню вам вреда, я даю вам слово». – «А ты хитрец», – сказал Сталин. – «Какой я хитрец. Хитрец вы», – дерзко польстил волшебник.
Берия, естественно, хотел арестовать и уничтожить соперника по угадыванию чужих мыслей. Такова была участь сотен перебежчиков в СССР из Польши. Их всех поголовно считали шпионами. Почему же пощадили гипнотизера? Ответ на этот вопрос, скорее всего, в секретных архивах. Многие и сегодня верят, что между Мессингом и Гитлером шла телепатическая война.
Перед войной Мессингу разрешено выступать. Правда, перед чекистами. На одном из сеансов в самый разгар союза Сталина с Гитлером Мессинг прямо со сцены говорит: «Я вижу танки с красными звездами, идущие по улицам Берлина». Германское посольство тотчас обратилось с протестом. Немцам ответили, что это де частное мнение Мессинга. Это в Советском-то Союзе «частное мнение».
И наконец, в 1943 г Мессинг предсказывает на выступлении, что война кончится 8 мая, не называя года. Союзники действительно приняли капитуляцию 8-го. Хотя официальное подписание акта состоялось 9-го. Через два года Сталин прислал ему поздравление со сбывшимся предсказанием. По крайней мере, так утверждает сам Мессинг. Так что нет никаких сомнений: Вольф Мессинг – не понятый миром гений. Или просто ясновидящий колобок – «я от Гитлера ушел, я от Сталина ушел…»
Но иногда хочется просто поверить – все так и было. Мессинг действительно читал мысли людей. Он на самом деле считывал из космоса всю информацию о будущем. Он «взломал» мозг Гануссена и даже самого Гитлера, внушив ему запрет работать в полную мощь над атомной бомбой. Он телепатически парализовал планы Сталина по массовой репатриации всех евреев в Сибирь. Если во всем этом есть хоть сотая или даже тысячная доля правды, то и за это Мессингу вечная благодарность

«Известия», 8 сентября 2009 г.

Воланд давно коренной москвич


Трудно быть Мастером в стране халтурщиков. Интересно, можно ли достаточно точно перевести на иностранный язык слово «халтурщик»? А как звучит по-английски Массолит? Все это настолько наше родное, близкое. Да и само слово Мастер в русском контексте означает совсем не то же самое, что в немецком. «Но ведь он же мастер, мастер», – говорит Сталин Пастернаку по телефону о Мандельштаме перед тем, как отправить «мастера, мастера» в концлагерь с чисто воландовской резолюцией: «изолировать, но сохранить».
Сегодня известно, что каждая страница романа прямо с машинки попадала на стол к Воланду, то есть к Сталину. Вождь устал от похвал. Он ждал от Булгакова не какой-нибудь там «Батум», а что-то на уровне «Дней Турбинных». Не прямого восхваления, а косвенного оправдания своих деяний на самом высоком уровне. Сентенция Мефистофеля: «Я — часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо», – должна была понравиться вождю. Вероятно, он не прочь был почувствовать себя трамваем, отрезающим головы берлиозам. Так или иначе, но между Булгаковым и Сталиным шел опасный для Булгакова диалог. Правда, диалог несколько односторонний. Говорил, вернее, слал письма в Кремль Булгаков. Сталин отделывался короткими репликами типа: «Очень мы вам надоели?»
В романе же все наоборот. Говорит и показывает Воланд. Мастер и Маргарита в основном изумленно смотрят. Статья критика Аримана, где говорилось, что «автор сделал попытку протащить в печать апологию Иисуса Христа», попала в точку. Мастер, как и сам Булгаков, не был религиозен, но он совершенно явно любил Христа. Многие забывают, что евангельские главы романа – это видения пациента из клиники профессора Стравинского. Ну ясное дело, что речь идет не о Стравинском, а о психиатре с не менее музыкальной фамилией Корсаков.
Многие заметили, что Евангелие от Воланда довольно точно воспроизводит книгу Ренана «Жизнь Иисуса», которую сын священника Михаил Булгаков внимательнейшим образом прочитал. А Пилат в белом плаще с кровавым подбоем и луч солнца, подползающий к его ногам, и фигурка, именно фигурка Иешуа явно списаны с картины Ге «Что есть истина?» Ге писал свои картины под влиянием учения Льва Толстого о непротивлении злу насилием. По сути дела, Иешуа Булгакова – типичный толстовец. Все люди добрые, надо только по-человечески к ним относиться. Толстой хотел создать Евангелие без воскресения и чудес. Получилась скука. Даже пословица появилась: есть Евангелие Христово, а есть евангелие Толстого. А у Булгакова евангелие без чудес получилось. Все так и было, говорит Толстой, только без чудес. И у Воланда обошлось без чудес. Зато уж в Москве Воланд и его создатель Булгаков отыгрались власть.
Чудо с разоблачением в прямом смысле этого слова удалось на славу. Разоблаченные, то есть без облачений, полуголые дамы с визгом разбегались после сеанса. Превращение рублей в доллары и долларов в рубли, а рублей в резаную бумагу – как это актуально сегодня. Хотя сомнительно принимать заветы от Воланда, все же хочется начертать во всех супермаркетах лозунг: «Свежесть, свежесть и свежесть, вот что должно быть девизом всякого буфетчика». А на всех глянцевых журналах: «Поздравляю вас, гражданин, соврамши!»
Бал в нехорошей квартире – это, конечно, тоже отголосок сталинских ночных пиршеств, о которых Булгаков был наслышан. А вот вековечная мечта расширить жилплощадь через пятое измерение – это из рукописи книги Павла Флоренского «Мнимости в геометрии», которую Булгаков читал с карандашиком, особо очертив финал, где сказано, что преодолев скорость света, тело вывернется наизнанку и станет всей вселенной. Так и происходит в финале романа, где всадники скачут, разрастаясь до неба. И разве не про нас писано: «Он не заслужил света, он заслужил покой».
По Булгакову получается, что зло – всего лишь оружие в руках добра. А великие злодеи – всего лишь невольные исполнители Высшей воли. Если бы это было вероучение, впору говорить об опасной ереси. Но, к счастью, это не евангелие, а роман. «Пусть знают» – сказал Михаил Афанасьевич перед смертью. И вот полвека спустя после первой публикации узнали многие.
Наши судьбы переплетены с Булгаковым и его героями. Вот Литинститут на Тверском бульваре, 25. Здесь родился Герцен, а у Булгакова Грибоедов читал «Горе от ума» своей тетке, раскинувшейся на софе. То самое здание Массолита, «Грибоедов», где правил бал Арчибальд Арчибальдович. Массолит переместился потом на Воровского, ныне Поварскую. Как не переименовывай, а слышится корень «вор».
Не так давно на Патриарших хотели возвести памятник – гигантский примус. Проект, к счастью, не прошел. Зато, если смотреть с Тверской, видна загадочная высотка, похожая на примус, что торчит за Кремлем, подавляя своим наглым величием и Василия Блаженного, и Спасскую башню.
В том месте, где Аннушка уже разлила подсолнечное масло, никогда не было ни трамвая, ни турникета. И слава богу. А Воланд, явись он сегодня на Патриарших, встретил бы не двух атеистов, а истово верующих и воцерковленных. Так и вижу воцерковленного Берлиоза, объясняющего Воланду, что в нашей стране все давно и сознательно отказались от атеизма. Вижу и поэта Бездомного, верующего, но еще не воцерковленного, пишущего поэму теперь уже про положительного Христа, но со множеством богословских ляпов, на которые тотчас укажет начитанный Берлиоз.
А Воланд, он сегодня такой же, как и тогда. И Коровьев в клетчатой кепке, и кот Бегемот с примусом. И перестрелка такая же вполне возможна в нехороших квартирах. А сеансы черной и белой магии с иностранными консультантами сейчас на всех площадках и во всех программах. И никого это уже не удивляет. Вот, пожалуй, единственная трудность для Воланда в современной Москве – нас уже ничем удивить нельзя. Хотя квартирный вопрос по-прежнему многих портит. И не скажешь уже, что все мы люди как люди, окинув зал взглядом, а как сказал поэт Владимир Соколов: «И не надо мне прав человека, / я давно уже не человек».
И Перелыгино, сиречь Переделкино, на своем месте. И купеческая сирота, пишущая под псевдонимом Штурман Жорж ныне кропает свои многотиражные детективы. И призыв «сдавайте валюту!» осуществляется на каждом перекрестке в каждом обменнике. Так что хотим мы того или нет, а живем мы по-прежнему в Москве Булгакова из романа «Мастер и Маргарита». И надпись в подъезде дома на Большой Садовой, где жил Булгаков: «Воланд, приходит!» – совсем ни к чему. Он и не уходил никуда. Давно уже коренной москвич. А вот звать сюда мастера или Иешуа я бы не рискнул. Чего-чего, а покой они заслужили.

«Известия», 9 сентября 2009 г.

Улыбка странного счастья
А нам не страшно?
(90 лет назад умер писатель Леонид Андреев)


Если бы мы ничего не знали о Леониде Андрееве кроме того, что он отец великого автора «Розы мира» Даниила Андреева, то и тогда бы заинтересовались этой неординарной личностью. Даже по заголовку его романа «Красный смех» можно понять, что он опережал свое время минимум на столетие. А кто прочтет его «Повесть о семи повешенных», то навсегда станет противником смертной казни. Его смерть от порока сердца в эмиграции в Финляндии была следствием ранней попытки самоубийства от неразделенной любви. Может, этот неудавшийся выстрел пробудил в нем большого писателя. Кто в молодости влюблялся до самоубийства, тому уже есть что поведать миру. Его называют мистиком. Станешь мистиком, побывав на грани жизни и смерти.
Леонид Андреев – писатель без кожи. Проза его написана не чернилами. Тут вместо чернильницы сердце, а вместо ручки с перышком дуло пистолета, из которого первый и последний выстрел в себя. Прочтите, как приговоренный к смерти делает по утрам зарядку, и вы почувствуете, кто такой Леонид Андреев.
Он многое не договорил . За него доскажет сын Даниил в советской тюрьме. Доскажет после встречи в камере с Александром Блоком. Он твердо верил, что это был не призрак, не галлюцинация, а сам Блок. Эту веру в реальность потустороннего получил он генетически, от отца.
Достоверность – главное свойство самых иррациональных видений Леонида Андреева. В его пронзительном апокрифе «Иуда Искариот» есть нечто большее, чем просто литература. Когда он пишет, что глаза Иоанна Богослова были так прозрачны, что казалось сквозь них была видна ограда и осел, привязанный с другой стороны ограды, становится понятно, что это он не выдумал, а прозрение. Ничего нового в недавно обнаруженном апокрифе « Евангелие от Иуды» после рассказа Леонида Андреева я не обнаружил. Иуда предал Христа, потому что не сомневался, что предает Бога. Предавал любя и благоговея. Тут нечто большее, чем психология. У Андреева всегда некий переполняющий чашу выплеск. Он умеет словами передать такие вещи, о которых люди не говорят и не думают. Это просто неопровержимо присутствует.
В потусторонний мир можно верить или не верить. Но в прозу Леонида Андреева попробуй не поверь. Если прочтешь, она тебе будет ночам сниться.
Начитавшись проповедника самоубийства философа Гартмана и проповедника воли к смерти великого Шопенгауэра, Андреев в 16 лет лег на шпалы вдоль рельс. К счастью, топка была высоко приподнята, и паровоз с поездом промчался над будущим писателем, не причинив ему вреда. Этот эпизод довольно типичен для детства многих юношей и подростков. Без всяких там Гартманов и Шопенгауэров они проделывают над собой такую инициацию. Но Андреев на этом не остановился, был ведь еще и выстрел, задевший сердце. А потом Ницше, будь свел с ума целые поколения. Начал в отрочестве с Толстого – «В чем моя вера», а потом в зрелой молодости впал в большой ницшеанский загул. Кто тогда в него не впадал? Так легко перепутать свободу со вседозволенностью. Забыли слова апостола: «Все мне дозволено, но не все полезно».
Если прочтете как-нибудь «Жили-были», тотчас поймете, какого писателя и человека чуть не загубил Ницше. «Жили-были» – это вопрос, который задан был еще Гоголем в «Старосветских помещиках. Только теперь он с восклицательным знаком, да еще с многоточием.
Напрасно из Леонида Андреева пытаются лепить абсурдиста. Абсурд жизни он видит. Но для него абсурд не ответ и даже не вопрос, а некая граница между мирами. В отличие от своего сына Даниила, мага и тайнозрителя, Леонид Андреев никогда не приподымал занавес и не заглядывал за кулисы потустороннего. Просто он видел и чувствовал ирреальность быта. «Вытянув шею, бессознательно озираясь улыбкой странного счастья, стояли они, вор, проститутка и одинокий, погибший человек». Что очень похожее, предвосхищающее ранний кинематограф Феллини. Словно «Ночи Кабирии» посмотрел. А ведь до этого еще полвека. Как все великие, он опережал время. Второе пришествие Леонида Андреева неизбежно.
А вот его пророчество в «Красном смехе»: «Он в небе, он в солнце, и скоро он разольется по всей земле». Сбылось, к сожалению. Лучше бы не сбывалось. «Пойму ли я язык безмолвия твоего?» – вопрошает Анатэма. И получает ответ Вселенского разума: «Нет, никогда». Дело в том, что у Анатэмы нет сердца, стало быть, и не поймет. А про Леонида Андреева можно сказать словами Маяковского: «сплошное сердце – гудит повсеместно».
Читая Андреева, получаешь в подарок еще одну жизнь. Как это ни странно, но именно это ощущаешь после казни семи повешенных. Он обладает каким-то высшим даром соумирания со своими героями и совоскресения со своими читателями. Может, оттого его сердце и стало сплошным, что в нем прочерчена траектория его пули.

«Известия», 10 сентября 2009 г.

Живи вечно
(45 лет назад не стало Василия Гроссмана)


За три года до преждевременного ухода Василия Гроссмана в его квартире раздался звонок. Словно на дворе не 1961-й, а 1937-й: «Открывайте! Мы из домоуправления». Вломились, другого слова не подберу, литературоведы с Лубянки и арестовали душу писателя – рукопись романа «Жизнь и судьба». Душу унесли, а тело осталось. Тело протестовало, писало письма Хрущеву, но тот отмалчивался. Зато Суслов удостоил Гроссмана личной аудиенции. Признался, что сам роман не читал, но в критических отзывах узрел сходство между Гулагом и Треблинкой. Можно подумать, что этого сходства не было. Не понравилось описание Сталинградской битвы, в которой Гроссман лично участвовал. Конечно, Суслову из Кремля виднее, чем Гроссману, который в это время «отсиживался» в окопах, в руинах дымящегося Сталинграда.
Гроссман вслед за Львом Толстым усомнился в правильности известной песенной речевки: «Когда страна быть прикажет героем, у нас героем становится любой». Писатель считал, что подвиг Победы ковали, прежде всего, простые, обычные люди. От имени этих простых и обычных победителей гитлеризма, написал он свою войну и мир «Жизнь и судьба». Его мать погибла в еврейском гетто, успев отправить сыну последнее письмо. Это письмо он вставил в роман. А сам роман стал не просто исповедью, а чем-то большим. Обращаясь ко всем замученным в гетто, в Треблинке и в Гулаге, писатель воскликнул: «Ты не умрешь. Ты останешься в моем романе».
Он ничего по сути и не придумывал. Написал все как есть. Гроссман любит всех своих героев, и обреченных на гибель и чудом уцелевших. И упертых сталинистов, которые сидя в немецком концлагере, твердят, что надо было еще сильнее закрутить гайки. И тех, кто ясно видит причину наших чудовищных потерь и поражений в репрессиях 37-го. Ведь Гроссман не выдумал командиров, которые вынуждены были командовать артиллерией, не разбираясь в калибрах. Тех, кто разбирался, убили свои в 37-ом.
Это не выдумка автора, что Треблинка почти не видела эсэсовцев в мундирах и со стеками, как во многих советских фильмах. Все роли от надзирателя до повара, следящего за тем, чтобы в котел шли только гнилые овощи, выполняли сами заключенные. Иногда казалось, пишет он, что если исчезнет с вышек немецкая охрана, обитатели лагеря сами будут заботиться, чтобы по проводам ограды шел ток. А наши идейные надзиратели зорко углядели со своих союзписательских вышек, что симпатии Гроссмана на стороне бывшего толстовца, а ныне просто заключенного, убедившегося в тщете любого насилия и справа, и слева. Человечество так и не доросло до великой истины – осуждать грех, а не грешника – пишет Гроссман.
Полного торжества негодяев не было даже в самые страшные времена. Его всегда обвиняли в абстрактном гуманизме. И всегда защищали люди еще не полностью задубевшие. Твардовский, например, или Микола Бажан. Фильм «Комиссар», снятый по его сценарию в 1967 году, запузырили на полку на 20 лет. Что греха таить, обычный антисемитизм играл не последнюю роль в преследовании уроженца Бердичева Василия Гроссмана. Он вышел из типичной интеллигентной еврейской семьи, где все давно считали себя русскими. О национальности заставили вспомнить сначала фашисты, а потом борцы с «космополитами безродными».
Поражает широта Гроссмана. По-человечески, с чисто толстовским размахом, он понял всех. Может быть, он один из первых показал тоталитаризм, как общечеловеческую трагедию всех: правых, левых, русских, евреев, немцев, атеистов и верующих.
Вот за все это и арестовали его роман. Он получил срок 28 лет. Арестовали в 61-ом, а издали в 88-ом. Насколько чище стал бы воздух в стране, если бы издали в 61-м. Тогда страна еще прислушивалась к писателям. Рукопись спас Семен Липкин. Он убедил Гроссмана дать ему на сохранение один экземпляр. Эту рукопись позднее переснял на фотопленку академик А.Д.Сахаров и передал Владимиру Войновичу. А тот опубликовал арестованный роман в Швейцарии в 1980-м году. Мы читали Гроссмана в 4-ом экземпляре, отпечатанном на машинке под копирку. За рукопись при Андропове могли дать срок. Но мы читали. И передавали другим. А когда роман наконец-то напечатали и у нас в 88-м, страна читать перестала. Митинги, демонстрации, многочасовые очереди за самым необходимым увели многомиллионного читателя из литературы.
Но если случится чудо, и страна снова вернется к настоящей литературе, она одну из первых откроет заново книгу Гроссмана «Жизнь и судьба» и прочтет, наконец, предсмертное письмо матери Гроссмана из гетто, где нет ни малейшей примеси ожесточенности, отчаяния или призыва к мести. Есть только завещание сыну и всем нам: «С улицы слышен плач женщин, ругань полицейских, а я смотрю на эти страницы, и мне кажется, что я защищена от страшного мира, полного страдания. Как закончить мне письмо? Где взять силы, сынок? Есть ли человеческие слова, способные выразить мою любовь к тебе? Целую тебя, твои глаза, твой лоб, волосы. Помни, что всегда в дни счастья и в день горя материнская любовь с тобой, ее никто не в силах убить. ... Вот и последняя строка последнего маминого письма к тебе. Живи, живи, живи вечно... Мама».

«Известия», 15 сентября 2009 г.

Художественный руководитель Театра на Таганке Юрий Любимов: "Я говорил Высоцкому: ты сыграешь Бориса Годунова"


45 лет назад Владимир Высоцкий впервые вышел на сцену Театра на Таганке. В спектакле "Добрый человек из Сезуана" срочным вводом, с двух репетиций он сыграл комедийную роль Второго Бога. С создателем и художественным руководителем театра Юрием Любимовым встретился корреспондент "Известий" Константин Кедров.
Константин Кедров, вопрос: Событие 45-летней давности снова актуально...
Юрий Любимов, ответ: Высоцкий, видите ли, на сцену вышел сразу, но главные роли стал играть позже. Когда господин Губенко, который играл в "Добром человеке...", изволил исчезнуть. Его искали неделю. А он в это время снимался в фильме "Последний жулик"... Так Высоцкий появился в этом спектакле, а потом и в "Галилее". Он все-таки хороший актер был. Точнее, дело не в игре Владимира Высоцкого, а в поэзии. Мало ли актеров! Он создал совершенно особенную манеру и тем замечателен. А "Место встречи"... Его хвалила "Правда", но он сам иронически к этому относился.
в: Между прочим, он даже в этом фильме свой песенный распев в речи стилизует: "Вор-р-р должен сидеть в тюр-р-рьме!". В сознании людей он был как бы человек из народа. Его воспринимали как своего. Это что - приросшая маска или в нем действительно что-то такое было, демократичное?
о: Нет, я думаю, это просто его талант.
в: Он сросся с образом? Мне-то кажется, что он был другой.
о: А он и был другой.
в: Под словом "другой" я подразумеваю "интеллигентный человек".
о: Вы знаете, я тоже это подразумеваю. Владимир был, как вам сказать...
в: Неразгаданный?
о: Пожалуй. Откуда такая широта - от ученого до ворья? Прямо как Чарли Чаплин. Только Чарли сумел создать свое кино. И Владимир все хотел чего-то в кино. А я ему говорю: "Оставь. Будут они над тобой измываться. А в театре ты сыграешь Бориса Годунова".
в: А все-таки, с вашей точки зрения, какая самая удачная из его актерских работ?
о: Да что вы к нему привязались, как к актеру?! Я могу только свое сказать. Я именно и дал ему Гамлета играть, потому что он поэт. Он поймет. Он поймет стих. Он поймет силу стихотворную.
в: Потому и удача. Не книжный Шекспир получился, не книжный Гамлет, а вот такой - русский, песенный, поэтический. Помню его в "Гамлете". Залу был интересен не Гамлет, а Высоцкий, играющий Гамлета. Может быть, Высоцкий - это и есть российский Гамлет. Два раза "Быть или не быть" - это так по-нашему. Быть или не быть в квадрате.
о: Поэтому и возникли два варианта "Быть или не быть", чтобы он смог понять. А вначале он совсем не открывался. Как-то махал лапой невпопад. Я говорю ему: "Володя, не сердись", дал ему резинку и руку к могиле привязал, чтобы на словах: "боязнь страны, откуда ни один не возвращался" на эту могилу показывал. Так он и привык к жесту. Потом я резинку, конечно, снял.
в: Отличный ход! Вот и в поэзии кто-то прямо с неба незримой резинкой привязывает. А многие упираются. Что уж говорить об актерах...
о: Высоцкий слушался, вот его преимущество. Когда не понимал, говорил: "Покажите". Брал больше с показа.
в: А ведь я сам не раз слышал, как актеры со сцены кричали: "Нельзя показывать". Мол, пропадает свобода поиска.
о: В день смерти Высоцкого Боровский сказал фразу историческую. В пять утра звонки в дверь, открываем, стоит Боровский: "Ну вот и закончилась ваша борьба с артистами за Володю". А когда я приехал на Таганку, там уже толпа...
в: Это, пожалуй, первый случай во второй половине ХХ века, когда смерть актера, деятеля культуры вызвала такое волнение.
о: Так это же так и было! Я звонил Андропову, при помощи Капицы, и тот мне сказал: "Я с вами разговариваю как товарищ - пока". А потом приказал быстро хоронить.
в: Очень интересный приказ - быстро хоронить. Прямо как Пушкина.
о: Толпа стояла от Кремля. Генерал один спрашивает: "Что делать?" Я ответил, что по обычаю христианскому надо провезти, чтобы народ смог проститься. И он сказал: "Хорошо". И наврал, конечно. Только мы сели в машину, а они раз - и за угол завернули. Тут вся толпа стала орать: "Фашисты! Фашисты!" И тотчас пошли поливочные машины - смывать цветы. Тогда толпа совсем озверела. И это всё ведь засняли. В фойе был его портрет, и они его выломали. Ну и всё, конечно, позакрывали. И "Бориса...". А меня послали в Англию ставить "Преступление и наказание"... Почему-то все говорят - актер, актер. Ну, актер. Но он личность, потому и приковывал к себе внимание. Почему им вдруг заинтересовались и Николай Робертович Эрдман, и Петр Капица? И тот, и другой просили: "Можете с ним зайти? Просто поговорить".
в: А что в этой личности было так притягательно для двух рафинированных интеллектуалов?
о: Вот Петр, мой сын, он не здесь воспитывался. Он русский знает, но родной язык у него английский. Он послушал Высоцкого и говорит: "Никто так не поет - по силе внутренней".
в: Уже тогда, в первой роли - в "Добром человеке...", - все почувствовали мощнейшую энергетику.
о: Теперь так говорят - энергетика. А на самом деле - сила. Но потом ему этой силы стало не хватать, и началась трагедия. Во-первых, он был алкоголик потомственный, как врачи говорили. Папа сюда пришел, ему сказали: "Сына лечить надо". А он ответил: "Я с этим антисоветским человеком ничего общего не имею". Полковник. Что я мог сказать: "Извините, папаша, вот дверь". Повез Володю на свой страх и риск лечить. Тогда проще было. Врачи не спрашивали у больного, хочет ли он лечиться. Они понимали, что надо вылечить. Он держался года полтора. Потом опять...
в: Меня больше всего удивляет, что все эти подробности до сих пор актуальны. Это уже не биография, а чуть ли не житие. Любые воспоминания о Высоцком нарасхват.
о: Люди... Они даже про Онегина знают, говорят: "У-у-у, круто!" И про Высоцкого тоже: "У-у-у, откуда это?" Эрдман лучше сказал: "Как делает стихи Булат или Саша Галич, мне понятно. А как этот сочиняет, мне не понятно..."

«Известия», 21 сентября 2009 г.


Двойная жизнь огурца
(70 лет назад не стало Зигмунда Фрейда)


Тройная доза морфия прервала жизнь этого научного сказочника, который пытался победить секс и смерть. И то, и другое надо вывести на свет разума, пройдя по лабиринтам безумия. Он предложил несколько неожиданны метод: не обуздывать бессознательное, а, наоборот, раскрепостить. Дать ему полную свободу и волю. Обрушить в самом себе плотины цивилизации Фрейду так и не удалось. Сорока пяти минутные сеансы психоанализа, где пациенты под руководством врача наговаривали на себя бог весть что, объективно никого ни от чего не излечивали. Но субъективно пациенты считали, что освободились от неких комплексов.
Хотя смотря какой пациент. Создатель кибернетики Норберт Винер очень страдал, по его признанию, от антисемитизма своих коллег. Лег было в клинику, чтобы избавиться от комплекса неполноценности, но вскоре почувствовал, что его хотят из человека превратить в мыслящую корову. Прервал курс психоанализа и вскоре открыл новую науку – кибернетику. Вывод прост. Человек без так называемых комплексов – это и не человек вовсе, а нечто жвачное с рогами или без оных. Уберите так называемые комплексы, и все герои мировой литературы от принца Гамлета до доктора Живаго растворятся в здоровом оптимизме.
Что уж говорить об Эдиповом комплексе. Отцы, тайно желающие кастрировать своих сыновей. Сыновья, в тайне от самих себя желающие убить своего отца. Все это говорит лишь о художественной одаренности Фрейда. Стоит младенцу сладко потянуться в люльке, и Фрейд уже видит в нем сгусток мировой сексуальной энергии – либидо. Марксу во всем мерещилась экономика, Фрейду – вытесненное либидо. «Папа, а на что похож огурец?» – спрашивает дочь у Фрейда. «Видишь ли, доченька, иногда огурец – это просто огурец и только», Этот замечательный анекдот все ставит на свое место.
Пансексуальная мифология Зигмунда Фрейда увлекла многих. Но не самого творца психоанализа и пророка бессознательного. Начав сексуальную жизнь в 30 лет, он произвел шестерых детей, а уже в 40 лет заявил, что для него сексуальных импульсов больше не существует. Что же уместилось в сексуальное десятилетие? Сдержанный холодный брак, слегка подогретый неожиданной страстью к сестре жены. Роман вспыхнул и вскоре погас к всеобщему облегчению.
Во время поездки в Америку Фрейд признался своему ученику Юнгу, что ему снятся американские путаны. На предложение Юнга превратить сон в реальность, Фрейд ответил: «Но ведь я же женат». Удивительно чистая, цельная и по-детски наивная натура великого человека не позволила ему стать Нехлюдовым. А если бы оступился, то непременно бы стал.
Психоанализ вырвался на простор прежде всего в Америке. Фрейд создал свою, атеистическую религию. Вместо Бога – либидо, вместо Святого Духа – бессознательное, вместо священника – психоаналитик, вместо исповеди – психоанализ, вместо кающегося грешника пациент на кушетке, бормочущий вздор о желании переспать с матерью. Фрейд, начинавший в клинике Шарко с гипнотической практики, под видом критики гипноза фактически перевел все на самообслуживание. Ничего не нужно внушать. Пациенты, лежа на кушетке, занимались самогипнозом.
Двадцатый век начинался с кокаина, и Фрейд был одним из его пророков. В книге «Кокаин» он честно рассказал, что поначалу давал дозы кокаина своим пациентам. Не удивительно, что им мерещились отцы, пожирающие детей. Он и сам пристрастился к этому препарату и в конечно итоге нашел избавление от рака полости рта в тройной дозе морфия. Фактически это была эвтаназия.
В России мода на Фрейда затянулась из-за полувекового запрета. Его перестали издавать в 30-е годы, и запрет длился до конца советской власти. Поначалу материалисты справедливо считали Фрейда своим союзником.
Кто же он на самом деле? Врач? Писатель? Пророк? Ученый? В том-то и дело, что не то, не другое, не третье и не четвертое. Как врач он не добился реальных успехов. Как писатель слишком наукообразен. Слишком атеист для пророка. Слишком фантазер для ученого. Фрейд – это, прежде всего, Фрейд. Удивительная, по-своему гениальная личность. Его модель неплохо работает в применение к героям Достоевского. Труд «Достоевский и отцеубийство» уже своим названием многое объясняет. Гениальное обобщение – термин «Эдипов комплекс». В применение к великой трагедии Эсхила срабатывает.
Учение о сублимации – неком преобразовании вытесненных сексуальных импульсов в творческий процесс – не выдерживает никакой критики. Наоборот, сплошь и рядом эротический и творческий разгул идут рука об руку. Тут зависимость скорее прямо, а не обратно пропорциональная. Кода Ференц Лист ушел в монастырь на послушание, муза его покинула. Просвещенный Папа Пий IX рекомендовал ему заниматься музыкой. Лист тут же пустился в привычный, творческий и любовный загул.
Фрейд явно претендовал на разгадку трех тайн: тайны любви, тайны творчества и тайны смерти. Здесь он не преуспел. Зато в книге «Я и Оно» он блистательно раскрыл механизмы тоталитарного общественного психоза. Тут все достоверно. И вытесненные на периферию сознания сексуальные импульсы. И проекция их на фигурку вождя. И само стремление к безраздельной власти над людьми как неудовлетворенная личная сексуальность. Отчасти Фрейд увидел это в своих многочисленных пациентах, отчасти в самом себе. Трагедия этого гения в том, что его открытия были сделаны слишком поздно и уже не могли предотвратить надвигающуюся беду. Его с трудом удалось по разным дипломатическим каналам выцарапать из оккупированной фашистами Вены.
В науке заблуждения и тупиковые ветви тоже важны. Сегодня Фрейд во многом безнадежно устарел. И, прежде всего, в упрощенном подходе к тайне человека. Никакие комплексы, никакие вытесненные запреты не объясняют человеческую душу. Человека нельзя понять, если вынести за скобки любовь, красоту, понятия о добре и зле, стремление к свободе, отчаяние, чувство вины. И многое другое, абсолютно не подвластное никакому психоанализу.
Долгое время слово «фрейдизм» было в нашей стране клеймом и ругательством. Пожалуй, и сегодня, когда все запреты отпали, слово это положительных эмоций не вызывает. Фрейд – да, фрейдизм – нет. Вот итог многолетних раздумий над открытиями и заблуждениями этой неразгаданной личности. Слава богу, личность разгадке не поддается.

«Известия», 25 сентября 2009 г.


Здесь жил, но не работал…
(45 лет назад не стало Михаила Светлова)


Все пытаюсь представить его в буденовке и с шашкой, и никак не получается. Неужели этот улыбчивый, лучащийся всеми морщинами любимец Москвы 60-х годов был когда-то красноармейцем. Конечно, был. Вот и стихи об этом: «В екатеринославских степях, / Где травы, / где просторов разбросано столько, / Мы поймали махновца Кольку… / Мне приказано было его / расстрелять». Красноармеец нажал на курок, а Колька протянул ему руку. Человеческое взяло верх над политикой. «И друг друга с дружбой новой / Поздравляли на заре, / Он забыл, что он — махновец, / Я забыл, что я — еврей». Это 24-й год, а Светлову только 21. Не дай Бог никому такую молодость, тем более поэту. Но другой молодости у Светлова не было, и он воспел, то, что было.
Его ставили в пример Маяковскому. Вот как надо писать! Маяковский обиделся: «Чуть обзаведется поэтик рифмочек парочкой, / Сразу называют поэта гением. / Одного называют красным Байроном, / Другого красным Гейне». Красный Гейне – это Михаил Светлов. Хотя надо признать, что в жизни он был более саркастичен, нежели в своих стихах. В стихах царила легкая печаль, и всегда витал призрак неотвратимой гибели, начиная с первых четверостиший. «Каждый год и цветет / И отцветает миндаль... / Миллиарды людей / На планете успели истлеть... / Что о мертвых жалеть нам! / Мне мертвых нисколько не жаль! / Пожалейте меня! / Мне еще предстоит умереть!»
Но это в ранней молодости. А я встретился с ним в 1958 году. Позвонил с вокзала утром, в 8 часов, из автомата. Светлов нисколько не обиделся: «Приезжай, старик, скорее, пока я еще не пьян». Пока я добрался от Казанского вокзала до Театрального (ныне Камергерского) проезда, Светлов уже основательно поднабрался. Встретил меня лучезарно и сразу стал править мои стихи. Потом ошарашил призывом: «Будь, как я, во всем и всегда будь комсомольцем». Но я был кем угодно, только не комсомольцем. Словом, разница поколений очевидна. Думал уже, что эта встреча первая и последняя. Но ничего подобного. Знаменитый вечер в Политехническом. «Старик, ты должен выступить, я сам тебя объявлю». Но там командовали совсем другие комсомольцы – чиновники. Здоровенный амбал со значком потащил Светлова в президиум, а меня оттолкнул всей тушей куда-то в сторону. И тут я увидел совсем другого Светлова, человека, пережившего и 37-й, и кампанию борьбы с космополитами безродными. Он как-то весь сжался, уменьшился в размерах. И читал на этом вечере очень странное стихотворение: «Как мы людям необходимы! / Как мы каждой душе близки!.. / Мы с рожденья непобедимы, / Мы — советские старики!»
Вся страна вспомнила его как поэта после сказочной популярности шлягера: «Мы ехали шагом, Мы мчались в боях,/И «Яблочко»-песню / Держали в зубах». Неожиданная вторая молодость этого текста до сих пор остается загадкой: «Отряд не заметил / Потери бойца, / И «Яблочко»-песню / Допел до конца». Ничего себе отряд! А как понимать такой сюр: «Я хату покинул, / Пошел воевать, / Чтоб землю в Гренаде / Крестьянам отдать». Представьте себе испанца, который фазенду покинул, пошел воевать, чтоб землю в Рязани крестьянам отдать. Но факт остается фактом – «Гренада» Светлова впечаталась в сознание навсегда. А фраза «отряд не заметил потери бойца» стала пословицей.
Другой хит Светлова из фильма «Три товарища» знают все, даже те, кто этот фильм не смотрел: «Мы – мирные люди, но наш бронепоезд / Стоит на запасном пути!» И хотя бронепоезда не играли решающей роли в Великой Отечественной войне, песня дожила до 80-х годов и, кто знает, может, еще воскреснет.
Я же люблю совсем другого Светлова – завсегдатая писательского буфета, где официанты радостно поили его в кредит. Это после того, как, вынув последнюю трешку, он прямо у стойки отдавал ее молодому поэту: «Старик, возьми, тебе нужно, а мне и так дадут. Они мне всегда дают». Официантки довольно улыбались и наливали. Однажды кто-то по писательской манере назвал его по имени: «Миша». – «Зачем так официально? Зовите меня просто – Михаил Аркадьевич».
Он подарил мне свой новый сборник с удивительной надписью: «Писал стихи, теперь пишу автографы». Однажды горько пошутил: «На моем доме повесят мемориальную доску – здесь жил, но не работал Светлов». Каждый раз, подходя к Камергерскому, я вспоминаю эти слова и с улыбкой читаю надпись на мраморной доске: «Здесь жил поэт Михаил Светлов». Его розыгрыши передавались из уст в уста по всей Москве. Рассказывали, что однажды Светлов зашел в сберкассу: «Застрахерьте меня» – «Что вы себе позволяете!» – «Ну тогда застрахуйте». Его самоирония уникальна и неповторима: «Ну на что рассчитывать еще-то? / Каждый день встречают, провожают... / Кажется, меня уже почетом, / Как селедку луком, окружают».
Красным, не красным, но Гейне он стал. Одна из последних шуток в онкологической палате: «Раки есть, несите пиво». Но и лирика навсегда остается: «Умчались в неизвестные края / Два ангела на двух велосипедах – / Любовь моя и молодость моя».


«Известия», 29 сентября 2009 г.

Интеллигентом притвориться нельзя
(10 лет назад не стало Дмитрия Сергеевича Лихачева)


С академического олимпа его все время сталкивали на землю бойцы невидимого фронта. То закачают из шланга через замочную скважину бензин и подожгут. То нападут в подъезде и оглушат ударом за то, что не подписал какой-то пасквиль на академика Сахарова. То распустят нелепейшие слухи, будто Лихачев – член тайной масонской ложи. Но все это были уже цветочки по сравнению с кровавыми ягодками Соловецкого концлагеря, куда Дмитрия Сергеевича закатали в молодости за создание Космической академии – веселого студенческого кружка. Один из участников прислал шутливую поздравительную телеграмму от Папы Римского. Будущего настоящего академика обвинили ни больше, ни меньше, как в связях с Ватиканом с целью свержения советской власти. Его имя было занесено в расстрельный список. Но в ту роковую ночь он спрятался в поленнице дров. Наутро, выполнив план по расстрелам, лагерное начальство, к счастью, о нем забыло. Всего этого более чем достаточно, чтобы ожесточиться на всю оставшуюся жизнь. Этого не произошло с Лихачевым, потому что он прежде всего интеллигент.
Отвечая на вопрос, что такое интеллигент, он сказал: «Глупый может притвориться умным, злой добрым. Но нельзя притвориться интеллигентным человеком».
Первый круг ада – Соловки – был пройден. Но предстоял еще второй – Ленинградская блокада. Однажды он выкрикнул с телеэкрана: «Да не было той осьмушки!» – речь шла о восьмой части буханки черного хлеба, которую якобы выдавали каждый день всем блокадникам. Чтобы получить ту осьмушку, надо было встать в 5 утра, выстоять гигантскую очередь, и все равно далеко не всем доставалась эта черствая корка. Он выжил, но и после второго круга остался самим собой.
Книга «Поэтика древнерусской литературы» сотворила чудо. Из подводных глубин истории всплыл невидимый до этого Китеж. К тому времени страна полностью забыла почти тысячу лет своей христианской культуры. С утра до позднего вечера по всем программам в стихах и в прозе внушалось, что бога нет. Каждая строчка в книге Дмитрия Лихачева говорила, что Бог есть, и не заметить этого не могли зоркие литературные вертухаи из КГБ и ЦК. Каждая книга Лихачева пробивалась к читателю с боем сквозь цензурные рогатки. Последним мощнейшим залпом стала серия «Памятники древнерусской литературы», которую Лихачев каким-то чудом пробил в самый разгар андроповской антирелигиозной компании, когда запрещено было даже кресты на уцелевших храмах показывать по телевидению и в кино.
Каждый том становился библиографической редкостью. Еще бы – там жития святых Бориса и Глеба, которые до этого дозволено было только филологам изучать. «Памятники» то разрешали, то запрещали на фоне нескончаемой антирелигиозной государственной истерии, которая закончилась только после августа 1991-го.
Но и тут Лихачеву пришлось несладко. Теперь уже не сверху, а как бы из подворотни бывшими идеологами ЦК КПСС был растиражирован новый пасквиль. Дескать, интеллигенция виновна во всех наших бедах. Мол, такие, как Лихачев, и развалили страну. Ожили былые байки про злых масонов. Интеллигентные воззвания Лихачева всех раздражали. Людям есть нечего, а он защищает парки, дворцы, музеи и библиотеки. Словно от запущенных парков, разрушенных дворцов и затопленных протечками библиотек еды в стране прибавилось. Да нет же, есть прямая связь между количеством библиотек и колбасы на прилавках. Там, где процветает культура, процветает и экономика. Где интеллигентность, там и порядок. Но до этих простейших очевидных истин стране еще расти и расти.
Лихачев во все времена смотрится как гость из будущего и из будущего одновременно. В ХХ веке он выглядел, как посол давно погибшей, затонувшей древнерусской цивилизации. А в ХХI-ом он смотрится, как гость из будущего. Потому что, досыта нахлебавшись чернухи, гламура и прочих прелестей масскультуры, страна явно затосковала по Борису и Глебу. А теперь уже и по академику Лихачеву ностальгия. Его спокойной интеллигентной речи явно не хватает в нынешнем речевом потоке.

«Известия», 30 сентября 2009 г.

Ворон против Буревестника
(Каркнул ворон: «Никогда!»)


В американском Балтиморе состоялись пышные похороны Эдгара Аллана По - поэта и писателя, 200-летие со дня рождения и 160-летие со дня кончины которого отмечаются в этом году. Эдгар По умер 7 октября 1849 года, и его похоронили в спешке и без огласки. Почитатели таланта писателя исправили историческую несправедливость: муляж тела По провезли в карете от его балтиморского пристанища на Эмити-стрит до Вестминстерского кладбища, где состоялось торжественное погребение.

Одни считают его запоздалым черным романтиком. Другие увидели в Эдгаре По предтечу символизма. А он был своего рода изобретателем. Каждый его рассказ – патентованное средство от навязчивого невроза. Его интересует все, что опасно. А опасно у Эдгара По все, от карканья ворона до колокольного звона. Он один из первых обратил внимание на оборотную сторону человеческой психики – увидел Луну с другой стороны. Мы и сегодня очень мало знаем о человеке. Наши сны, наши ночные и дневные кошмары, образы непрожитой жизни – все это остается за кадром.
Сверхидея Эдгара По – выйти за пределы жизни и смерти, пребывать где-то на грани между ними. Идея как идея, мало ли что могут придумать люди. Но Эдгар По так жил, а жизнь это уже не идея, а нечто большее. Житие ошибочным не бывает. Он мог оставаться балованным сынком своих разбогатевших приемных родителей, а стал скитальцем, бродягой, социальным призраком. Но и в призрачном бродяжничестве не растворился, стал известным писателем. Правда, писатель в Америке это совсем не то, что писатель в России. У нас это почетный титул. В Америке – род деятельности, не больше.
Читательская молва давно причислила Эдгара к инопланетянам. В нашей жизни он по касательной. Вестник из параллельного мира. Его рассказы, действительно написаны, как документальные репортажи «оттуда».
Одержимый страхом быть погребенным заживо нашел способ преодоления кошмара в писательском ремесле. Я это слово не случайно употребил. Эдгар По все свои поэтические и прозаические приемы мог объяснить и объяснял сугубо рационально. Но его объяснения забываются сразу после прочтения, а поэтические образы остаются, будь то, погребальный колокол, маятник, опускающийся все ниже и со свистом рассекающий осужденного узника или черный ворон.
Сегодня почти никто не догадывается, что песенный хит «ты не вейся, черный ворон, над моею головой» по сути своей вариация на тему «Ворона» Эдгара По. Да и «черный воронок» обязан своим названием балладе «безумного Эдгара». Ворон, прокаркавший «невермор» – это, конечно, не гордый буревестник, «черной молнии подобный».
Его рассказы по жанру напоминают детские страшилки на ночь. Чтобы до утра грезились кошмары. Уже в раннем детстве он рисовал, сочинял и был склонен к психоделическим опытам. Но что такое психология? Попытка узнать о человеке больше, чем он сам может о себе рассказать. Эдгара По интересовали пограничные состояния. Человек, замурованный в склеп, человек на падающем воздушном шаре, человек в пыточной камере. Оказывается, можно выкарабкаться даже из могилы, будучи заживо погребенным.
Возможно, он предчувствовал финал своей жизни, когда его найдут то ли умершим от передозировки, то ли отравленного с целью ограбления. Я бы сказал, что Эдгар По – это мистик без мистики. Его влечет все таинственное и роковое. Но ничего таинственного и рокового он не находит. Всюду включается разум, и появляется ключ к тайне.
Загадкой остается сказочная популярность Эдгара По в России и во все мире. Герой Эдгара По всегда один. другие люди присутствуют, как некие персонажи и тени. Но главный всегда и всюду один. Казалось бы, в России с нашим культом всеобщности и религиозной верой в колхоз, коллектив, собрание и собор этот писатель никак проходить не должен. А он пришел и в 20-й, и теперь уже в 21-й век. Вроде бы нас и удивить-то ничем нельзя, а Эдгара По не забывают. Он свой, родной, близкий и всем знакомый, давно уже не литературный, не исторический, а сегодняшний и настоящий. Он верил, что существует «Метод поэзии», и даже назвал так свою лекцию. Само это название уже поэзия.
Творчество он считал посланием, вложенным в бутылку и брошенном в океан с тонущего корабля. Послание кому? В данном случае нам. Оно гласит: из любой безвыходной ситуации выход есть.

«Известия», 13 октября 2009 г.


Евангелие от Красоты
(Красота – не выдумка. 155 лет назад родился Оскар Уайльд)


Он считал, что атеизм нуждается в религии не меньше, чем вера. Уайльд был атеистом морали и мучеником Красоты. Конфликт между грехом и праведностью он хотел преодолеть простым парадоксом: «Единственный способ победить искушение – это поддаться ему». Проще говоря, Оскар Уайльд был стихийным диалектиком гегельянцем. То, что мы называем афоризмами и парадоксами, на самом деле есть мысль и чувства в движении. Вернее, живая мысль и живое чувство. Или еще вернее – Оскар Уайльд.
«Будь собой – остальные роли заняты» – это не призыв, а констатация факта. Ему удается оставаться собой и в салоне, и в тюрьме, и в жизни, и в смерти. «Я жил и умираю не по средствам». Жил в богатстве и умер в бедности. В чем-то он даже несправедлив к себе, утверждая, что гениальность вложил в свою жизнь, а творчеству отдал только талант. Время сделало рокировку – отдало предпочтение творчеству.
Оскар Уайльд не устаревает. Он, подобно своему любимцы Дориану Грею, времени не подвластен. Дориан Грей умер в жизни и воскрес в искусстве. То же самое произошло с его создателем Оскаром Уайльдом. В жизни он умирал, но воскресал в каждом слове.
Прозорливость этого гения потрясает. Чего стоит мимолетное высказывание о нас: «В России возможно все, кроме реформ». Действительно, ни одну реформу не удалось довести до дела. Даже отмена крепостного права забуксовала в колхозах. О России он много думал, сидя в тюрьме, читая Достоевского. Достоевский обрушил личную религию Оскара Уайльда. До тюрьмы и Достоевского Уайльд поклонялся двум богам: красоте и наслаждению во всех видах. В тюрьме он понял, что красота может предстать в лохмотьях, а вершины наслаждение ничто перед глубиной страдания. Так преломился в нем Достоевский или он в Достоевском. Так возникла «Баллада Редингской тюрьмы» – поэтическая исповедь и поэтическое покаяние большого писателя. Но покаяние не отменяет его евангелия от красоты – «Портрет Дориана Грея».
Дориан служит внешним признакам красоты, которые есть ни что иное как драпировка смерти и безобразия. Для художника Дориан – живая икона, и он запечатлел его на холсте именно так. А дальше, как со всякой подлинной иконой, творится чудо. Каждый безобразный поступок Дориана оставляет след на холсте.
И тут впору говорить об открытии. Мы ведь до сих пор твердим о влиянии искусства на жизнь. А тут, пожалуй, впервые сказано о влиянии жизни на искусство. В таком направлении еще никто не мыслил. Наши злые деяния старят и оставляют шрамы на ликах. Может быть, первый или, во всяком случае, один из первых Оскар Уайльд увидел, что искусство живое, если это настоящее искусство. И бессмертное, как портрет Дориана Грея.
Марина Цветаева говорила, что эстетов будут жарить в аду не на обычном огне, а на медленном. Медленный эстетский огонь пожирал Уайльда уже при жизни, но он все искупил страданиями в тюрьме и после нее.
Если бы не Уайльд, человечество и по сей день не поняло бы, что красота не выдумка, а нечто, живущее своей, обособленной, вечной жизнью.
Вот одна из его автобиографических притч. Увидев на улице нищего в безобразных лохмотьях, Уайльд тотчас повел его к дорогому портному и заказал пошить другие лохмотья, более эстетичные. Выдумка это или реальный случай, неважно. Над смыслом этого поступка или, как сказали бы сегодня, перформанса, можно думать до бесконечности. Верный признак подлинного искусства.
Сегодня мы живем в цивилизации, изгоняющей красоту или подменяющей ее дорогим глянцем. Но тяга к прозе Оскара Уайльда становится все сильнее. Значит можно говорить еще об одном открытии – красота всегда поперек общественного сползания в мировую пропасть. Несколько по-другому это чувствовал Достоевский, обозначивший красоту как силу.
Я не знаю, в каких джоулях и ваттах следует измерять силу, идущую от Оскара Уайльда, но чувствую, что имя ей – бесконечность.

«Известия», 16 октября 2009 г.


Капитан пьяного корабля
(155 лет назад родился Артюр Рембо)


Одним сонетом о гласных он уже в 18 лет откупорил сосуд со дна моря и выпустил из бутылки джина современной поэзии. «A –черный, белый –Е, И – красный, У – зеленый, / О – синий... Гласные, рождений ваших даты / Еще открою я... А – черный и мохнатый / Корсет жужжащих мух над грудою зловонной».
Над загадкой этого открытия по сей день бьются филологи и психологи. Уже в 20-ом веке Скрябин создаст мистерию «Прометей», где каждый звук окрашен по-своему. А футурист Велимир Хлебников напишет свою сияющую звездную азбуку. Да и одно из первых стихотворений Маяковского: «багровый и белый отброшен и скомкан / в зеленый бросали горстями дукаты…» – явная перекличка с Артюром.
Тот еще хулиган был этот Рембо. Надо же так отсалютовать поэзии, «струею оросив семью гелиотропов». Явно под влиянием этих строк Есенин хотел нечто подобное проделать с луной. Да и вообще образ разгульного поэта, едва стоящего на ногах, как матрос на пьяном корабле, многим обязан именно Рембо. А кто у нас не Рембо? И Есенин, и Губанов, и Высоцкий – все покачивались на пьяной палубе. Конечно, зеленый абсент не водка. Ныне его даже запретили везде, кроме Чехии. Якобы разрушает клетки мозга. Ничего себе было разрушение у Рембо и Верлена. У французов нет традиции соображать на троих, поэтому поэты пили вдвоем. И допились до однополой любви. Со стороны Рембо неизвестно, а со стороны Верлена страсть была очевидна. Не от этой ли страсти уплыл молодой еще Рембо в черную Африку и вместо поэзии занялся торговлей. Выстрел Верлена напоминает дуэль Онегина с Ленским. Верлен ранил Рембо в запястье и убил в нем поэта. В 20 лет Рембо порывает с поэзией навсегда. Впереди 17 лет уже не поэтической жизни.
Если бы Верлен не собрал его стихи и не издал их, не спросив разрешения у автора, мы бы и по сей день не знали, что был такой гениальный поэт Артюр Рембо. Его откроют по-настоящему лишь в ХХ веке и во Франции, и в России. Он навсегда станет капитаном Пьяного корабля, символизирующего поэзию. Странно, что в его рифмованных стихах гораздо больше свежести и свободы, чем в «Озарениях», написанных свободным стихом. Его судьба чем-то напоминая судьбу Гогена. Он вернется из экзотических стран с экзотическими болезнями, которые и прервут его земную жизнь. Саркома коленного сустава приведет к ампутации, а затем и смерти в Марселе в классическом возрасте гениальных поэтов 37 лет.
В нем узнавали себя и символисты, и футуристы, и даже сюрреалисты.
Рембо был бы крайне удивлен и своей мировой известностью, и тем, что в его родном Шарлевиле откроется музей его имени. Нигде не найдем у него даже отдаленных надежд на грядущую мировую славу. Перефразируя Маяковского, можно сказать: у поэтов собственная гордость – на изданья смотрим свысока.
Книга «Озарения», изданная в 20 лет за свой счет в количестве 500 экземпляров, не нашла ни одного покупателя. 17 лет он как Одиссей странствовал по Европе и экзотическим странам. Был в Голландии, Египте, Индонезии, но странствия ничего не прибавили к его поэзии.
Впрочем, о земной жизни Рембо мы почти ничего не знаем. Может, ее и не было вовсе, а торговлю он просто выдумал. Есть даже фантастическая теория, что поэта Рембо придумал Верлен, и он де написал за него ранние гениальные стихи. Действительно, глядя на грузного, слегка обрюзгшего господина, каким был 37-летний Рембо, трудно распознать в нем юного пылающего Артюра. Не раскрепостив полностью самого себя, он навсегда раскрепостил французскую и мировую поэзию, дав ей полную свободу чувств и воображения. Да, поэзия – пьяный корабль, всегда плывущий к свободе.
Он, как Колумб в поисках рая, отправился в опасное плавание по океану поэзии на «Пьяном корабле» и до сих пор так и не бросил якорь ни в одной бухте. Пьяный океан, пьяный ветер, пьяный капитан, пьяные матросы, пьяный груз в трюме – это ли не ответ на вопрос Пушкина: «Плывет. Куда ж нам плыть?». Юный француз вырвался сразу так далеко, что потом ему всю жизнь пришлось догонять самого себя. Так и не догнал.

«Известия», 20 октября 2009 г.


Что не делать…
(Под сломанной шпагой. 120 лет назад не стало человека, который первым задал этот вопрос)


В свое время читать Чернышевского было преступлением, потом это стало наказанием для школьников и студентов на 70 с лишним лет. Слава богу, и те, и другие времена отпали. Улица Чернышевского в Москве снова стала Покровкой. Из революционных идей Чернышевского актуальной осталась только одна – свободная любовь и семья с правом каждого на измены. Впрочем, какая же это измена. Если заранее договорились, что все свободны. Но ведь и Блок с Любой Менделеевой, и Маяковский с Лилей Брик жили по законам свободного брака. Правда, недолго, по теперешним меркам. Чернышевский все же дотянул до седьмого десятка.
Про утопический социализм Сен-Симона и Фурье забудем он всем изрядно наскучил. Странная это мечта – всеобщее равенство. Какое мне дело, равен я или не равен кому-то или чему-то. Забудем про швейные мастерские для образумившихся путан. Ведь в этих симулякрах Чернышевский не отличался от Достоевского и Льва Толстого. Полупрофессионалка Соня Мармеладова наставляет с помощью евангельской притчи о Лазаре человекоруба Раскольникова. А профессионалка Катюша Маслова открывает истину заблудшему князю Нехлюдову.
У Чернышевского все умеренней. Его герои Лопухин, Рахметов и Кирсанов никого топором не рубят, хотя сам Чернышевский заподозрен в написании листовки «Барским крестьянам…», в которой призывал Русь «в топоры». Правда, справедливого суда не было. Никто не доказал, что листовку написал именно Чернышевский. Ну а если и он ее сочинил, то гражданской казни на эшафоте с ломанием шпаги над головой да и еще и с табличкой на груди: «Государственный преступник», – более чем достаточно. Хотя и это попахивает китайской Культурной революцией, когда профессоров с такими же табличками на шее выволакивали на площадь и ставили на колени недоучившиеся студенты и школьные двоечники уже в 20-ом веке.
Сломав над ним шпагу, правительство вольно или невольно причислила Николая Гавриловича к сану мучеников великого заблуждения. Из Вилюйской ссылки в Астрахань вернулся уже старик. Но не сломленный.
Его любимые философы Гегель и Фейербах нигде ни единым словом не одобрили революцию. Но у нас все по-своему преломляется. Самые губительные идеи Чернышевского не в утопии «Что делать?» и не в листовке, а в его диссертации, где он пытается подчинить искусство некой особой, крестьянской, простонародной эстетике. Прекрасное есть жизнь. Изволь подчиняться жизни, а не чувству прекрасного и прочим барским выдумкам.
Эти мысли не могли понравиться большим писателям и поэтам, но они пленили полуобразованную толпу. Чернышевский совершенно не понимал, что такое творческая свобода. Поэтому ни с того, ни с сего обругал Тургенева за его нежнейшую и лиричнейшую «Асю». Ужасное словосочетание «критический реализм» стало тяжелым камнем, утянувшим на дно искусство. Чернышевский верил, что критик имеет право учить писателя. Ладно бы от своего имени, а то ведь от лица всего народа. С тяжелой его подачи эта пагубная традиция въелась в плоть и кровь большинства читателей.
Слово «суд», более применимое к юридической практике, стало все чаще применяться в критике и эстетике. Судили Фета за его «постельную» лирику. Судили Достоевского, уже и так судимого, за «болезненность». А завершилось все разрушительной теорией соцреализма – надо изображать жизнь не такой, какова она есть, а такой, какой она должна быть. Прямо как в романе «Что делать?»
Чернышевский только в любви признавал свободу. В политике и в искусстве он лишь хотел заменить власть самодержавия властью общины или коллектива. Но коллективного разума не бывает, есть только коллективное безумие.
20-й век в России стал полигоном для идей Чернышевского. Все они оказались губительны. Впрочем, нечто подобное проповедовал во Франции главный идеолог студенческой революции Сартр, вряд ли читавший когда-либо труды Николая Гавриловича.
Что делать, каждый решает сам. А вот если хотите знать, что не делать, читайте труды Чернышевского.

«Известия», 30 октября 2009 г.

Стихия, заключенная в стихи


Бывают странные сближения, сказал когда-то Пушкин. И действительно, есть какая-то мистика и трагическое предчувствие в том, как внезапно вырвалась Нева из отмеренных ей гранитных берегов и затопила весь Петербург. Город Петра Великого и не менее великого Пушкина наводнениями не удивишь. Вовремя зажглись предупредительные огни, и горожане высыпали на набережную полюбоваться разгулом стихии, которая к тому времени считалась обузданной и покоренной. Говоря словами Пушкина, «Нева метались как больной в своей постели беспокойной». Может быть, в том же ритме, что и отразилось в этих строках из «Медного всадника». Но потом случилось непредсказуемое, нечто, предвещающее стихотворную революцию футуристов уже в ХХ веке. Нарушив все привычные размеры и ритмы стихи, вышла из берегов и затопила весь Санкт-Петербург.
Волна высотой в человеческий рост, сметала все на своем пути. Из размытого кладбища выплывали на поверхность гробы и плыли по Невскому, ударяясь о дома. Водоворот образовался на Дворцовой площади, и брызги долетали до верхнего этажа. Император Александр I, переживший и разгром Аустерлица, и взятие Москвы Наполеоном, и взятие Парижа войсками союзников, беспомощно взирал с балкона на стихию, которая была сильней всех наполеонов и всех кутузовых вместе взятых. «С божией стихией царям не совладать!» – эта историческая фраза стала камертоном гениальной поэмы. Кто же не угадает в этом разгуле вод, затопивших площадь вокруг дворца, разул другой стихии, когда через 11 месяцев ту же площадь затопят мятежные войска, а затем в гранитные берега войдет уже не вода, а кровь. Пушки палили по мятежникам. Снег, лед и даже вода в Неве надолго стали кровавого цвета. И как не угадать в том, втором разгуле стихии предвестие еще более ужасающего мятежа – октября по старому стилю и ноября по новому – 1917 года. «С божией стихией царям не совладать».
Пушкин, насмотревшийся на холерные бунты в Петербурге и начитавшийся в архивах про восстание Пугачева, восславит гармонию и порядок: «Красуйся, град Петров, и стой / Неколебимо как Россия, / Да умирится же с тобой /
И побежденная стихия». А уж Евгений бедный грозит своим кулачком Петру Великому: «Ужо тебе…» и догрозился до революции.
Вот как все в мире взаимосвязано. Страшный разгул стихии в октябре 1824-го вдохновил Пушкина на создание «Медного всадника», поэму, полную тревожных предчувствий за судьбу России и твердой уверенности в том, что выстоит и Россия, и Санкт-Петербург. И все-таки очень жалко Парашу, невесту Евгения, и обезумевшего от горя жениха, и 4000 утонувших. По другим отчетам всего 400, но от этого не легче. Жалко и одного. Ведь по сути в поэме всего три героя – два императора и один Евгений. Между прочим, и Петр Великий погиб, простудившись во время великого наводнения, когда спасал гибнущих.
С Александром I у Пушкина сложные отношения. Император сослал поэта сначала в Кишинев, потом в Михайловское. Только заступничество Карамзина и Жуковского спасло от ссылки в Сибирь. Но в конечном итоге Пушкин царя простит: «Он взял Париж. Он основал Лицей».
И все же Петр, спасающий тонущих, и Александр, взирающий с балкона на гибель подданных, – два разных человека, два противоположных образа власти. В одном поэт согласен с обоими императорами: стихию следует усмирять. Позднее он упрекнет третьего императора, вернувшего его из ссылки под невыездной надзор, за излишний либерализм во время холерного бунта. Николай I бесстрашно выехал навстречу разъяренной толпе, убивавшей врачей, и одним своим присутствием усмирил погромщиков. Пушкин заметил, что на сей раз сошло, а ведь второй раз может и не сработать. Хотя, кто знает. Вышел бы 9 января Николай II навстречу народу, может быть, и не было бы двух кровавых революций 1905 и 1917 года.
Гениальные поэты всегда пророки. Они чувствуют стихию и умеют ее читать. В наводнении 8 октября 1924 года Пушкин прочел и угадал будущее. Угадал и предостерег своей поэмой. Если бы цари и властители внимательно читали поэтов, вместо того чтобы слать их в разные уголки необъятной империи, не было бы никаких революций.
Усмиряя стихию, Петр I основал Санкт-Петербург. Пушкин продолжил его реформы, вводя стихию стиха в гранитные берега поэзии.

«Известия», 10 ноября 2009 г.


Дуэль поэтов
Волошин и Гумилев


Странно, что музу серебряного века Дмитриеву звали так же, как музу футуристов, – Лиля. Любовный треугольник Гумилев – Дмитриева – Волошин образовался в Коктебеле в прекрасном 1909 году, ровно сто лет назад. Трудно даже представить это после всех бурь и потрясений ХХ века, но и тогда так же величественно замыкал справа коктебельскую бухту скальный профиль легендарного Макса. И могла ли Дмитриева, изучавшая еще в Париже старофранцузский язык под руководством Волошина, устоять в Коктебеле перед его каменной глыбой.
Роман с капитаном, так называла она Николая Гумилева, начинал меркнуть, и все ярче разгорался пожар Волошина. Пожар в прямом смысле слова. Он на глазах у Лили Дмитриевой жестом воспламенил сухую траву. Забавно, что на Цветаеву Макс пытался воздействовать, загасив у нее на глазах пожар с помощью какого-то заклинания.
В свои магические способности Волошин верил, как верил Гумилев в свое природное капитанство. Именно после разрыва с Дмитриевой он написал своих «Капитанов», тех, что «бунт на борту обнаружив, / из-за пояса рвут пистолет / так, что золото сыплется с кружев / розоватых брабантских манжет». Пистолеты появились позднее, в серебряной оправе пушкинских времен. И стрелялись Волошин и Гумилев на той самой Черной речке, но этому предшествовало магическое рождение поэтессы Серебряного века – прекрасной католички Черубины де Габриак.
Лиля Дмитриева с детства страдала костным туберкулезом, была хромоножкой. Когда Волошин привел ее в журнал «Аполлон» к редактору Сергею Маковскому, тот остался холоден и к стихам, и к автору. Тогда Волошин и Дмитриева стали действовать из-за кулис своего магического театра. Под псевдонимом Черубина де Габриак фактически таились два автора. Волошин и Дмитриева сначала придумали поэтический герб с намеком на масонство Волошина: «Но что дано мне в щит вписать? / Дитуры тьмы иль розы храма? / Тубала медную печать / Или акацию Хирама?» Дальше свершилось чудо. Сергей Маковский влюбился в эти стихи. он гнался за Черубиной по пятам. Молил о свидании. Они обменивались букетами, которые в символике Серебряного века что-то означали. «Я ненавижу в светских лицах / Акаций белые слова / Даны ушедшим и забытым, / А у меня по старым плитам, / В душе растет разрыв-трава».
Все это печаталось в «Аполлоне». Читающая публика, затаив дыхание, следила за их романом. А роман действительно был. К удивлению Волошина Черубина не осталась безучастна к любви Сергея Маковского. Мучительный разрыв Волошин переживал всю оставшуюся жизнь. Но и Гумилев не смирился с потерей. Где-то публично сказал о Дмитриевой что-то резко неуважительное с разоблачением интимных подробностей. Прямо скажем, поступил не по-капитански и не по-рыцарски. Волошин влепил поэту публичную пощечину, после чего дуэль стала неизбежной.
Почему-то вокруг этого трагического эпизода уже тогда началось зубоскальство. А дело принимало нешуточный оборот. Гумилев, профессиональный военный, целился в абсолютно штатского Волошина, но, к счастью, промазал. Видимо, положение спасла устаревшая конструкция пистолета. Волошин вообще не смог выстрелить, произошла осечка. Гумилев потребовал, чтобы Волошин снова стрелял. Тот выстрелил, не целясь, в воздух. Слава богу, скажете вы. А мне в этой дуэли уже мерещится грядущий расстрел поэта.
А ведь подобная дуэль описана еще у Льва Толстого в «Войне и мире». Пьер Безухов, внутренне и внешне похожий на Волошина, стреляется с Дороховым. У романа ест еще и эпиграф, мысль очень простая: если плохие люди объединены и составляют силу, значит хорошим людям надо сделать то же самое. Но не могут хорошие люди объединиться. Объединяются, как всегда, плохие. «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» Соединились. И расстреляли Гумилева. Отправили в ссылку Лилю Дмитриеву – Черубину за увлечение антропософией. До смерти затравили ее соавтора, коктебельского мага Макса Волошина. Как еще скалу с его профилем не взорвали.
А Елизавета Ивановна Дмитриева была и осталась поэтессой. В этом нет никакого сомнения. Вот ее стихи, написанные в 22-ом, еще до ссылки: «Под травой уснула мостовая, / Нал Невой разрушенный гранит… / Я вернулась, я еще живая, / Только поздно – город мой убит». Нет, это не мистификация. Была и есть поэтесса Черубина де Габриак – Лиля Дмитриева. Было из-за кого стреляться на дуэли двум прекрасным поэтам.

«Известия», 7 декабря 2009 г.


Миру - мiр
(140 лет назад вышел в свет главный роман Льва Толстого)


Трудно даже поверить, что когда-то не было любовного треугольника: князь Андрей – Безухов – Наташа. Не было дуэли Пьера, соблазнительной Элен с мраморной грудью, и в школьных сочинениях не анализировали встречу Болконского со старым дубом.
"Война и мир" – на первом месте в списке самых читаемых произведений на земном шаре. А ведь сначала Толстой написал лишь несколько глав под общим названием "1809 год". Был еще замысел романа "Декабристы", но всё растворилось в любви Наташи. Всё - да не всё. В сухом остатке, шутка сказать, 1812 год. Очень обижались ветераны на Льва Толстого. Мол, не так отобразил, принизил их подвиг, высмеял не только Наполеона, но и Кутузова. Знакомая песня – люди хотят видеть мир таким, каким хотят. Но ведь и Толстой имеет право видеть по-своему. История субъективна, потому что без людей ее нет.
Взялся Толстой словами передать две битвы – Аустерлиц и Бородино. В обоих сражениях главное действующее лицо – хаос. К этому современники, да и потомки, оказались не готовы. Обвиняли Льва Николаевича, что он поделился опытом Севастопольской кампании, в которой участвовал лично и где хаос действительно имел место. Но Толстой пошел еще дальше. Стал отрицать воинское искусство как таковое, отказывая в умении сражаться даже Наполеону. Наполеон проиграл, потому что вмешался. Кутузов победил, потому что не вмешивался в ход событий. Всячески оттягивал начало Аустерлица. А во время Бородинской битвы ел курицу.
Так почему же, почему Толстого с одинаковым интересом читают и русские, и французы? И бонапартисты, и убежденные пацифисты? Да потому, что литература важнее войн. Все происходящее в душе Толстого нам интересно. Настоящая мировая душа - с бородой и в толстовке. Потому и роман "Война и мiр" называется. Мiр в душе - вот что обретают Пьер и Наташа. Потому и не захотелось дальше о декабристах писать.
В школе почти не изучают сонное видение Пьера в плену. Он видит учителя, француза, который показывает ему хрустальный глобус, состоящий из множества капель, каждая из которых отражает весь глобус. Так устроен мир - говорит учитель. В каждом человеке весь мир. Уточняю: война и мир.
Один американский издатель решил приумножить популярность романа и выбросил из него все философские ремарки и батальные сцены. Мол, вполне достаточно любовной канвы. Это издание читатели так и не раскупили. Вот она, загадочная русская, американская и какая угодно душа.
В свое время Виктор Шкловский написал целую книгу об исторических моментах 1812 года, которые Толстой обошел молчанием. Тут и крестьянские бунты, и "обычные" военные зверства, вплоть до поедания трупов. И Тургенев заметил однажды, что не удержался граф, пустил-таки патриотического петуха в рассуждениях о силе русского духа. Что поделаешь, ведь и олимпийские боги подыгрывают в "Илиаде" то троянцам, то грекам. Толстой подыграл своим, иначе это был бы не Толстой, а кто-то другой. Духовное превосходство было на нашей стороне изначально - потому, что мы защищались, а Наполеон нападал. Так, по крайней мере, это выглядит у Толстого.
"Война и мир" стала русской библией XIX столетия. Приятно, что в начале XXI века эту библию читает и перечитывает весь мир.

«Известия», 17 декабря 2009 г.
-----------------------------------------------------

Гоголь в небе Таганки


После прогона "Арабесок" я невольно вспомнил известную фразу: "Вдруг стало видно далеко во все концы света". Такого многомерного Гоголя мы не видели до сих пор и не знали.
На сцене три Гоголя в зеленых фраках, но на самом деле намного больше. Когда Кафка, а он тоже участник действия, восклицает, что Россия - это большая розга, мы понимаем: это мог бы сказать и Гоголь. Но дело не в том, кто что сказал, а в том, что на сцене многоголосие, которое воспринимается как единое целое. Та самая полифония, о которой много размышлял и мечтал Бахтин, опережая искусство своего времени. Вдруг кто-то восклицает, что Гоголь хотел построить храм в Москве с тремя приделами: для православных, католиков, протестантов - чтобы молились вместе. Да ведь почти таков же был замысел храма Христа Спасителя на Воробьевых горах.
И тут же смешнейшая фраза: мол, моя фамилия Гоголь, а Яновский - это так, поляки придумали. То вдруг все вместе запоют украинскую песню, знакомую нам всем с детства, - про коханку и серденько. А потом откуда-то, прямо с неба, голос Юрия Любимова: "Дар напрасный, дар случайный, / Жизнь, зачем ты мне дана...". Конечно, это Пушкин, но ведь и Гоголь. Портрет Николая I с таким леденящим взором, что невольно вжимаешься в кресло, написал художник Юрий Чарышников на белой парусине. И все декорации - на таких же белых парусах карандашным штрихом. И портрет Гоголя, которым сам писатель весьма возмущался, мол, нарисовали какого-то хитреца, тоже реконструировали. А при воспоминании о России по белизне ползет громадный коричнево-золотистый таракан в половину человеческого роста. Ползет прямо к небу.
Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна в безукоризненных кремово-белых туалетах парижского покроя. В таком же кремовом фраке Иван Федорович Шпонька. А шинель Акакия Акакиевича с меховой опушкой вдруг взмывает ввысь вместе с портретом императора, да так и остается висеть над рампой. Не то нимб, не то крыло. И вдруг фраза императорская, опять же с небес: "А Гоголь - это тот, что "Тарантас" написал?"
Юрий Любимов за своим режиссерским пультом очень был похож на Гоголя, склонившегося над камином, где в огне пляшут страницы из "Мертвых душ". Что-то шептал, иногда возвышая голос. Вспыхивал фонарик, озаряя острый профиль. Если переселение душ существует, то мы наблюдали его воочию.
А овеществленная душа Гоголя - как раз парящая над сценой шинель с меховой опушкой. Но была еще и земная шинель на одном из трех Гоголей. Как бы небрежно щеголеватый Гоголь ее распахивает, обнажая манящую изнанку. Почему-то вспомнил Маяковского: "Душу вытащу, растопчу, чтоб большая! - и окровавленную дам, как знамя". И тут же скорбный момент над умирающим Гоголем - католический священник в черной сутане, с молитвенником...
Это арабески в полном смысле этого слова, где, говоря словами Гоголя, каждое слово неисчерпаемо и многомерно. Никакой морали, никаких пошлых назиданий. Если слезы вдруг подступают на слове "кушанье", когда это произносит Афанасий Иванович, вспоминая Пульхерию Ивановну, то тут уж ничего не поделаешь. Для того и театр, чтобы люди не разучились смеяться и плакать.
После прогона в кабинете у Юрия Петровича долго вспоминали мы гоголевские фантасмагории тех времен, когда Некто (Любимов его фамилию не открыл) три часа прорабатывал мятежного режиссера Таганки, пока тот не прошептал главнейшему из советских бонз: "А пошел ты..." "Что? Что он сказал?" - грозно спросил главнейший у двух помощников справа и слева. "Я ничего не говорил", - невозмутимо ответил Любимов, но вышел из царских покоев на негнущихся, холодея...
Ближе к полуночи выходили мы из театра через фойе. Сначала Юрий Петрович окинул взглядом уже пустую сцену. Таков обязательный ритуал. Потом по знаменитому коридорчику прошли навстречу Чарли Чаплину. "Это я наивно повесил, чтобы актеры помнили, какими надо быть на сцене". "Арабески" Гоголя остались позади на пустующей сцене, а впереди уже маячит "Мед" Тонино Гуэрра. Еще не на афише, но уже в замысле.

«Известия», 25 декабря 2009

 .