Выздоравливающий ангел

      
                (отрывок из романа "Дойти до жизни")



       Суп представлял собой безвкусную баланду, был недосолен, и попахивал гнильцой. Но Царицына кушала его со смаком и хвалила стряпню Гапечкина так, как если бы этот суп занял первое место на международном конкурсе поваров. Она так увлеклась похвальбой, что суп остыл.
      
       - Петенька, я вынуждена пожить некоторое время здесь. Тебе необходимо сходить ко мне домой за чемоданами.
       Гапечкин, разомлевший от сладких слов в адрес его супа, не знал, что ответить на столь наглое заявление. Но Царицына продолжала, не дав Гапечкину опомнится, и что-либо сказать.
       - у тебя, Петенька, откроется третий глаз, напишешь ты великие произведения, и все будут читать только тебя. Станешь ты прославленным на весь мир.

       Гапечкин пытался что-то сообразить. Глаз сидел на голове у Царицыной, и буквально таращился на Гапечкина. Казалось, зрачок Глаза сейчас вылупится, и залетит Гапечкину в лоб. Усердие Глаза было принято за знак свыше.

       - И как долго ты должна здесь прожить? - нерешительно спросил Гапечкин, и почувствовал себя мелочным обывателем, этакой мелкой сошкой перед Великим Светлым и Разумным.
       - Ты хотел спросить, как долго я должна терпеть неудобства ради спасения других? Столько, сколько понадобится, Петенька. Наша жизнь есть жертвоприношение. Мы отмечены особым знаком. И я буду нести свой крест, пока жива. Cуп замечательный, суп - великолепный.

       Так Царицына поселилась у Гапечкина. Дом представлял одноэтажное строение, разделённое на четыре части вместе с прилегающими к каждой части земельными участками. Таким образом, в распоряжении каждого из четырёх хозяев был небольшой земельный надел, маленькая прихожая и две комнаты. Гапечкину одна комната служила кабинетом и спальней одновременно, вторая кухней. Во дворе находилась деревянная постройка, где Гапечкин мылся, стирался, и справлял нужду.

       Царицына стала устраиваться в прихожей, чтобы не нарушить привычный образ жизни Гапечкина, и не быть ему в тягость. Закончилось же её благоустройство тем, что кровать Гапечкина была отгорожена от остальной жилой площади плотной занавеской. Остальная жилая площадь поступала в распоряжение Царицыной. При этом, Гапечкин был доволен, Царицына - нет.

       Через несколько дней, после вселения к нему госпожи Царицыной, Гапечкин пошёл на заседание литературного клуба только из-за того, чтобы не оставаться дома. Задорные советские песни в визгливом исполнении действовали на него удручающе.

       В клубе он встретил только нескольких старых знакомых. Состав литераторов сильно обновился. Заседание проходило как всегда; умно, скучно и официально. Всё настоящее во все времена обсуждалось и творилось вне официальной части. Почти в конце заседания забежал высокий худой парнишка-поэт.
       "Время идёт, а ничего не меняется. Всё та же небрежная стрижка, всё те же брюки без стрелок", - подумал Гапечкин.

       После заседания, Гапечкин не стал присоединяться ни к одной группировке, отказался от всех приглашений продолжить литературные прения, и пошёл бродить по городу. Ему было очень стыдно признаться самому себе, но его раздирала зависть к молодому поэту.

       Он не заметил, как забрёл на берег реки. Глаз всё время был рядом. Гапечкин попробовал мысленно дорисовать Глазу туловище - получился спрут.

       Становилось прохладно. Он нашёл укромное место, подстелил газету, и стал смотреть на реку. Пришло время поговорить с самим собой начистоту. Гапечкин понимал, что разговор предстоит нелегкий. Вся тема мелькнула в голове сжатым сюжетом. Но предстояло разложить сюжет на действия, и действия эти совершить. "Городок небольшой, а река глубокая". Гапечкин почему-то вспомнил студенческие годы. Он приехал домой на каникулы, и попал на похороны соседской девчонки. Вытащили её из этой самой реки. Глаз сочувственно вздохнул.

       - Думаешь, я так же кончу? - неожиданно для самого себя спросил Гапечкин.
       Зрачок Глаза резко забегал по горизонтали.
       - Вот, и я думаю, что такой исход не решение проблемы. Давай, дружок, разложим всё по полочкам с самого начала.
       Глаз просиял и моргнул, что, вероятно, означало,
       - Давай.
       - В первую очередь, что меня может волновать? Правильно. Литература. Работа  задумана двадцать лет назад. Так?

       Глаз никак не отреагировал на вопрос Гапечкина.
       - Двадцать лет назад было другое время, и я сам был другим, - Гапечкин недолго помолчал. - Ну, конечно, я не прав. Я же быком упёрся в свою мечту – стать писателем. А на фиг мне это теперь надо? Или надо? Хотелось бы.
 
       Казалось, Гапечкин замолчал. На самом деле он спорил с самим с собой. Ожесточенно спорил. Решался основной вопрос философии в натуральном виде: творчество или быт? Идти по направлению к литературной славе? Или плюнуть на всё, и довести до ума, то, что навеяно было двадцать лет назад. То невидимое, не сразу понятное, но ощутимое. Оно имеет свой характер. Гапечкин продолжил свои рассуждения вслух.

       - Оно имеет свой характер. Оно живое. Только то, что написано под его диктовку – действительно написано. Я болен связью с ним, с тем, что Он диктует, а вовсе не литературой.
       Глаз смотрел на Гапечкина и радовался.
       - Ты меня понимаешь? Жаль, что не умеешь говорить. А ведь твоё существование предполагает, что я либо шизик, либо оригинальность. От великого до безумного один шаг. На великого я, пожалуй, не тяну. А вот ещё недельку поживёт у меня Царицына, и заскрипят мои петельки. Принесла же её нелегкая. Смотрит в глаза и врёт. А ты, как дурак, ответ дать не можешь. Это ж надо такое, голой по городу пройти, и тем самым так поднять свой рейтинг, что теперь от пациентов отбоя нету.  С нравами наших горожан её должны были заплевать, а они здороваются, да еще и кланяются ей. Интересная тема. Впрочем, чтобы подчинить  человека, не обязательно насилие – достаточно наглости. Тот, кто не может противостоять наглости – воистину Божье творение! Значит, простолюдин и есть Божье творение. Я а, значит, какой-то особенный?

       Гапечкину стало не по себе за это разделение, он увидел, что Глаз совершенно отвернулся. Гапечкин заволновался:
       - Ты, не хочешь со мной общатся?
       Глаз повернулся на одно мгновение, но Гапечкин успел увидеть слезу.
       - Наверное, я сказал что-то, что тебя обидело. Прости, если это так, я не нарочно. Три дня назад у меня было всё в порядке, а теперь, хоть в петлю лезь. А что, собственно, произошло? Война не началась, землетрясения не случилось, никто не умер. Почему же всё рушится, как песочный замок?

       Был уже поздний вечер, и Гапечкин порядком озяб.
       - Холодно, пошли домой, - сказал он Глазу, - я - точно не гений. Я просто шизофреник. Кто-то ведёт меня, кто-то говорит со мною, диктует прекрасные образы. Я знаю, что могу отличить жизнь от смерти, пока верю Ему.


       Подходя к дому, Гапечкин услышал душераздирающие крики Царициной, он понял, что с ней кто-то разбирается. Глаз куда-то пропал, окна прилегающих домов насторожились, обратились в уши, плотно стиснули рты. Причем каждому рту прилагался указательный палец, а каждой душе – стягивающий пластырь. Небо припало к земле, и, казалось, вот-вот начнет чихать от человеческой пыли.

       Гапечкин замычал, как учила его Царицына, замолчал и рассмеялся.
       Войдя в дом, он увидел юношу-поэта, не сразу заметил пистолет в его опущенной руке. Царицына же кричала как резанная, закрыв глаза. Гапечкин осторожно тронул юношу за плечо, и показал дорогу на кухню. Тот кивнул и пошел следом за Гапечкиным. На кухне поэт положил пистолет на стол, и Гапечкин увидел, что это детская водяная стрелялка. Они познакомились, обменялись рукопожатиям. Гапечкин поставил на газ чайник и кастрюлю с супом. Оба сели за стол смотрели друг на друга и улыбались. Царицына продолжала кричать. Они поужинали, попили чаю, спокойно прошли мимо визжащей Царицыной, и вышли на улицу. Только после того, как они свернули на следующую улицу, крики затихли, небо поднялось на свою обычную высоту, Петр и Саша (так звали юношу-поэта) облегченно вздохнули и рассмеялись.

       - Куда идем? – спросил Саша.
       - К себе пригласить не могу, у меня в доме убивают невинную женщину. Не хотелось бы мешать, - смеясь ответил Гапечкин.
       - К себе тоже не могу позвать: родители считают меня придурком, а всех, кого рядом со мной видят – шизофрениками. Так куда идем? – во второй раз спросил Саша.
       - У реки холодно, в ночном баре шумно и душно. – Гапечкин смотрел под ноги, как будто там могут появиться стрелки, указывающие им направление движения. Но решение оказалось на удивление простым. – Делаем так, - продолжил Гапечкин, - идем к очистным сооружениям. Ты полчасика побродишь, а я отпущу сменщика домой. Так сказать, добровольно безвозмездно отдежурю за него ночь.

       Пока они шли, Саша читал стихи. Гапечкин не слушал. Юношеские стихи хороши уже тем, что они юношеские: корявые, с угрями, веснушками и бородавками. Но в стихах Саши было что-то еще. Это что-то и заставило Гапечкина остановиться. Этим чем-то были стихи с мужской логикой от женского лица.

                Прокричала тишину
                Протаранила,
                Приглушала боль души
                Да поранила,
                Ветер буйный не помог,
                Счел не нужным,
                Я за кругом, а кругом –
                Все не дружны.
                Прокричала тишину
                Сдуру, походя,

       - Постой, - прервал его Гапечкин  - Почему «прокричала»? Ты кого читаешь?
       - Себя! Иногда я пишу от лица женщины, злые языки видят в этом признак голубизны. Я не голубой – я заболевший ангел. Говорят, что ангелы бесполы. Неправда. Ангелы двуполы. В них поровну: мужчины и женщины, плюса и минуса, добра и зла. Скажи, могу ли я равность разности поменять местами, и сказать: женщина и мужчина; минус и плюс; зло и добро? Могу. Но так не принято. А теперь маленькая психологическая задачка. Первые слова соединяем со вторыми, и получается: мужчина плюс добро, женщина минус зло. Разве это не есть образ ангела? Подумай.

       Не дав Гапечкину высказать свое мнение по поводу данного уравнения, Саша продолжил:
                Прокричала тишину
                Сдуру, походя,
                И горланит в ухо мне
                Кто ни попадя,
                Черный ворон пролетит –
                Не окликнет,
                Белый аист постоит,
                Да присвистнет.
                В легких звон от табака,
                В горле – алкоголь,
                Мне бы крикнуть как тогда –
                Прота –  Ранило.

       - Слушай. Слушайте! – Саша уже не читал, а кричал. Он вышел на середину дороги, распахнул руки, словно хотел докричаться до неба:

                Через поле, напрямик,
                К дому строгому,
                Мне бы шепотом…
                А я вновь кричу…
                Небо черное – чрево Богово,
                Душа рОдная –
                Не – до – ро – же – на.

       Дальше - визг колес, удар, визг других колес, звон битого стекла. Маты водителей. Сашина улыбка. И его еле слышное:

       - Спасибо, Господи.
       И откровенно радостное:

       - Вот родители обрадуются!

       Потом уверенное и осуждающее:
       - Я не голубой, я выздоравливающий ангел.

       Ясное небо за несколько секунд покрылось свинцовыми тучами. Царственная тишина окружила Сашу. Он продолжал читать шепотом, но Гапечкин, водители, пассажиры, прохожие  стояли вокруг Саши, как часть тишины и словно загипнотизированные слушали юношу.

Дождь – нет,
И ливнем не назвать –
Душа небес кричит о чём-то,
Здесь, на Земле по-своему безмолвно!
Положена тоска?
Что ж, буду тосковать.
Мне б помолчать…
Принять тоску небес,
Как душ холодный будоражит тело,
Так этот ливень в назиданье мне
О чём-то говорит…
Лишь мне одной,
Но… наравне со всеми.
Как душ холодный будоражит тело,
Так этот дождь положен мне
Для очищенья от восторга.
Уймись, тоска –
Я спутала, где небо, где земля!
Положена хандра?
Пожалуйста. Готова,
Хандрить неделю, месяц, год.
Положена тоска?
Что ж, буду тосковать,
Хоть, слава Богу, есть по ком,
О чём, над чем, и прочее…
Ночь. Тишина.
И только дождь кричит о чём-то.
Здесь, на Земле,
По-своему безмолвно!

       Но дождь не хлынул. Небо вновь стало ясным. Были: носилки, сирена, очерченный мелом силуэт на асфальте, брань водителей. Двое в форме высчитывали какие-то сантиметры. А небо высоко-высоко и выше неба только Сашина улыбка.

                Здесь, на Земле,
                По своему безмолвно.