Чужая Память

1.
Серая громада Саркофага. Величаво возвышающаяся над окрестными лесами, над мертвыми Припятью и Чернобылем, она стоит как вечный памятник тысячам людей, отдавшим жизни в жертву радиации. Сколько эмоций хранят своды, скрывающие некогда полные жизни залы, кабинеты и бушевавший когда-то неистовым пламенем ядерного распада, а ныне умолкнувший навеки реактор. Навеки умолкнувший?
Бетон тоже умеет помнить. И хохот человека, стоящего в святая святых - руинах реакторного зала, среди нагромождения оплавившихся труб, остатков ТВЭЛов и графита, отдается эхом от стен и разносится по всем помещения четвертого энергоблока, повторяется снова и снова, и кажется что это сама станция смеется над неразумными людьми, посчитавшими ЧАЭС мертвой. Но она помнит все - и ждет.
Фигура человека становилась практически неразличимой в сумерках. А он молча и неподвижно стоял в вентиляционном проеме Саркофага и который час чего-то терпеливо ждал. Сумасшедший, как будто не понимая грозящей ему даже сейчас, спустя почти тридцать лет после Катастрофы, опасности. Некому было его предостеречь: уже несколько лет как замороженная стройка нового саркофага-купола была пуста, заглушенный в двухтысячном году третий энергоблок тихо спал под контролем автоматики, научные экспедиции уже давно покинули этот район. И он был единственным живым человеком на многие километры вокруг. Что он делал здесь, чего искал в пустынных руинах навсегда умолкнувшего, но все еще излучающего невидимую смерть реактора?
И, когда совсем уже стемнело и человек ушел, никто не видел, как в глубине провала, который некогда был котлом реактора РБМК-1000, затеплился голубоватым свечением крошечный огонек. Вспыхнул, моргнул и стал озарять ровным голубым светом искореженные и оплавленные стены реакторного стакана. Поднимаясь все выше, миллиметр за миллиметром, он поравнялся с тем местом, где стоял человек и замер, слегка приугаснув.

2. 
Путь от электростанции был не близок, но трудным его не назовешь: сплошь знакомые тропы, изредка можно было выйти на старые советские дороги, поросшие кустарником, а местами и молодыми деревцами. Двигался человек свободно и ничего не опасаясь, не глядя по сторонам и думая о чем-то своем. Единственный раз он остановился посреди остатков места, которое когда-то, судя по всему, было КПП. За несколько секунд огляделся, посмотрел на небо и, словно что-то решив, зашагал в лес, быстро скрывшись по неприметной со стороны тропке.

3.
Он помнил каждое мгновение Катастрофы, каждый ее миг с детальной точностью. Он знал о ней больше, чем все исследователи и ученые, расследовавшие причину аварии. Словно находясь во всех местах электростанции сразу, он мог вспомнить, что происходило в активной зоне реактора - там, где не было и быть не могло никаких датчиков или камер: как сорвался со своего места ротор шестого генератора в момент набора мощности и, продолжая вращаться, крушил аппаратуру; он слышал, будто сейчас, скрежет падающей перегрузочной машины. Это была не его память: она появилась ниоткуда и врезалась в мозг так, что забыть он уже не мог. У него не было родителей, которые могли бы ему рассказать о тех событиях, и уж тем более он сам не присутствовал на ЧАЭС в момент Катастрофы - в те годы он был еще слишком мал. Но всю свою жизнь он отчетливо помнил каждый момент гибели станции во всех подробностях. Не желая переживать впустую, он старался не вспоминать это, забыть - но тяжелые воспоминания, чужие и невозможные, раз за разом лезли в голову, не оставляя его. Несомненно, это была не его память, чужая - но чья? И каким образом она попала в его сознание, вгрызлась в него, не желая отпускать. Что и почему, а главное, зачем наделило его этим ужасным знанием? Человек не мог понять - да впрочем, давно уже оставлены были попытки это сделать. Раньше он то вызывал из памяти каждый фрагмент, каждый кусочек Катастрофы, силясь найти разгадку, то неделями отгонял мысли о ней. Тщетно. Они все равно лезли в голову.

4.
Ночь с двадцать пятого на двадцать шестое апреля выдалась ясной. Огни на конструкциях станции можно было принять за звезды, во множестве рассыпанные по небу. Черный силуэт над засыпающим городом, несмотря на свою рукотворность, выглядел красиво и величаво, чем-то неуловимо отличаясь от тех технических сооружений, которые только портят своим видом любой пейзаж. Жаль только, красоваться в первозданном виде ЧАЭС осталось несколько минут. Перегретый реактор уже на пороге взрыва, а наивные люди, считающие, что управляют им, только начинают свой глупый эксперимент. Они пытаются увеличить его мощность, несмотря на то, что охлаждение уже практически отсутствует. Выведены тормозящие реакцию стержни, давление воды минимальное, а ядерное сердце уже близко к температуре звезд. Сумасшедшие, что вы делаете? Да, мощность возросла, но какой ценой? Теперь они уже и сами понимают, что не могут управлять процессом, рост набора мощности слишком высок - двести мегаватт, четыреста, восемьсот - что дальше? Максимальный порог для РБМК-1000 - один гигаватт, далее последует перегрев реактора и ядерный взрыв. Неужели они допустят это? Повёрнут ключ аварийного останова реактора, стержни опускаются в чрево котла, но нет же, слишком быстро! В первые секунды они лишь еще сильнее разгоняют реактор, и лишь затем останавливают его. Но этих нескольких секунд оказалось достаточно, чтобы температура поднялась до катастрофической. Плавятся и лопаются подающие воду трубы, и она, мгновенно испаряясь, устремляется к перегретому топливу. Пар выбивает многотонную крышку реактора и с огромной силой выбрасывает ее вверх, где она крушит стены и перекрытия четвертого энергоблока. В реакторном стакане, частично остановленный графитом тормозящих стержней, частично затушенный водой, которую все еще продолжают подавать по разбитым трубам насосы, медленно остывает уран. Ядерного взрыва не произошло, реактор остывает, но какой ценой? Разгерметизированый реактор каждую секунду выбрасывает из себя десятки тон радиоактивных веществ. Светящийся розовато-сиреневый столб разрывает темноту украинской ночи, устремляясь в небо из разверзшихся, словно ворота в ад, недр станции.
Потом еще будет эвакуация жителей, сотни тысяч смертей по всему миру, умирающие в мучениях тысячи ликвидаторов и обычных людей. Катастрофа еще примет множество жертв. А сейчас Припять мирно спит, как спят и все те, кому сегодня Чернобыльская Атомная Электростанция вынесла смертельный приговор. Эта ночь будет последней в истории молодого города. И хотя жители узнают правду не сразу, а лишь спустя пару дней, но первые жертвы будут уже утром.

5. 
Эти воспоминания не уходили из его головы уже много лет. Он свыкся с ними, стал принимать как должное, равно как и свою странную жизнь в Зоне Отчуждения. После вывода из эксплуатации третьего энергоблока в двухтысячном году на протяжении двенадцати лет у людей был какой-то интерес к Чернобылю, но в последние годы он заметно убавился. Из города постепенно уехали ученые-энергетики, физики и экологи, решив, что ЧАЭС более не представляет для них интереса; уехал для работы на других объектах и персонал третьего энергоблока, оставив уснувший реактор с так и не вывезенным топливом на попечительство автоматики, которая не даст ему проснуться; неудачей закончился проект нового саркофага-купола: после многочисленных поломок техники и аварий, после двух обрушений несущих арок, разрушивших при своем падении дорогостоящие скользящие краны, расходы на постройку купола возросли в несколько раз. Да и стоило ли строить купол, когда уровень радиации практически сровнялся с нормой, а старый Саркофаг, построенные еще ликвидаторами в восемьдесят шестом, вопреки ожиданиям, продолжал стоять и совсем не собирался разваливаться, как предсказывали инженеры? В 2008 году Верховная Рада Украины, якобы оценив результаты контрольных замеров, признала Чернобыльскую Зону Отчуждения экологически чистой. Сейчас это стало почти правдой, и именно после этого интерес внешнего мира к ЧЗО начал ослабевать. В 20012 году в Припяти прошла последняя экскурсия, и люди навсегда покинули город. Немногие жители деревень, отказавшиеся от эвакуации после Катастрофы, постепенно старели и умирали, хотя происходило это на удивление долго, словно бойким бабушкам и дедушкам, которым перевалило уже за восемьдесят-девяносто лет, жить здесь было легче, чем их ровесникам в других районах. Впрочем, возможно, так оно и было - здесь, где на десятки километров вокруг кроме леса и покинутой электростанции с мертвым городом, не было ничего, что могло бы нанести их здоровью вред. А радиация? Глядя на местных стариков, можно было подумать, что своим долголетием они обязаны именно ей. Конечно, если не залезать в такие места, где она по-прежнему опасна, как это делал тот человек. Местные старались не приближаться к электростанции, предпочитая жить ближе к границам Зоны Отчуждения, инстинктивно или по привычке все же опасаясь места, где приняли смерть тысячи людей. И человека, регулярно ходившего туда, к центру Зоны, считали помешанным, а он с ними и не спорил, так как сам не понимал смысла своих прогулок. Однако, будучи единственным относительно молодым в Зоне, он был на хорошем счету в деревнях: старики часто обращались к нему за помощью, не будучи в силах сами справиться с заготовкой леса или другой тяжелой работой. Но деревни пустели, год за годом ему приходилось хоронить все больше умерших, а люди с Большой Земли не хотели селиться здесь, несмотря на уверения правительства в экологической безопасности Чернобыльской Зоны Отчуждения. Впрочем, уже не Отчуждения - теперь она называлась Чернобыльским Экологическим Заповедником, но мало кто пользовался этим названием, а если и произносили его, то с иронией. Внутри же Зоны ее так и называли - просто "Зона".

6.
Человек, тяжело дыша, забрался на холм, за которым в низине виднелся пустой котлован, бурно поросший травой и колючим кустарником. Когда-то это место было красивым озером, но перед постройкой ЧАЭС оно было осушено, и на его месте осталась лишь огромная яма с нетвердой болотистой почвой. В темноте ночи трудно было различить противоположный берег высохшего озера, но все же можно было увидеть какие-то строения за бетонным забором.
Человек никогда еще не был здесь. Идти по болоту в темноте он не решился, а путь в обход занял бы слишком много времени. И он решил дождаться рассвета, до которого оставалось несколько часов.
Не найдя разгадки тайны своей-чужой памяти в Припяти, он отправлялся в самые разные места Зоны, зачастую находя множество интересных вещей и знаний, но так и не узнал ответ на главный для него вопрос.
О высохшем озере Янтарь и стоящей на его северном берегу фабрике ему рассказал старик Леонид - местный рыбак и охотник из деревни Жиглово. Сам старик видел эту фабрику еще до Катастрофы, заплутав и выйдя к Янтарю с южного берега - там же, где вышел на него сегодня и он. Леонид тогда не стал приближаться к строениям, не без оснований полагая, что, возможно, если фабрика стоит в глухом месте, вдали от поселений и даже дорог, то ему, честному охотнику, о ее существовании знать и вовсе не положено. А в Советском Союзе «не положено» обычно означало «смертельно опасно». Тогда Леонид поспешил унести ноги с озера, обозначенного на карте как Янтарь, и в течение тридцати с лишним лет не вспоминал о нем. Но недавно, разговаривая о странных поисках человека по всей Зоне, он упомянул и об увиденном на Янтаре. Теперь уже отмолчаться не удалось; старик рассказал, как он вышел к озеру, тогда еще бывшему именно озером, а не болотистой впадиной, описал вид и размеры сооружений на его берегу.
Старый Леонид же и дал ищущему ключ к загадке памяти человеку и имя, под которым его знали жители Зоны – Пес.
- Ты как собака-ищейка рыщешь по Зоне, словно вынюхиваешь что-то, - говорил ему Леонид, - сегодня здесь, завтра там. Охотником тебя не назовешь, ученым тоже, а всё про нашу землю знаешь: и как она стала такой, и какой прежде была. Молчишь постоянно, пока не спросят, как не хочешь невзначай сказать что лишнее, а ответишь – захрипишь глухо, что собака залает. Так чего же ты без имени ходишь, хоть Псом назовись, всяко лучше, нежели совсем без имени да клички ходить. Ежели не против ты, да не обижаешься за имя такое – заслужил ведь! – буду тебя Псом звать, да другим накажу.
Человек не был против. Как его назвали родители, он не помнил, равно как и их самих; сам себя он вовсе никак не называл, а как его будут звать местные старики, ему было безразлично. Хоть пёс, хоть кот, да хоть кузнечиком его назови - разве это что-то изменит? Пусть будет Пес, если деду так нравится.

7.
Пес хотел отправиться из дома Леонида сразу же на Янтарь, лишь дождавшись наступления утра. Но что-то толкнуло его, словно позвало, ещё раз вернуться в Припять; какое-то беспокойство овладело им, и чувствуя, что там происходит что-то важное, он понял, что должен, просто обязан присутствовать при этом.
В Мертвый Город человек вошел уже после полудня. С каким-то отстраненным видом, медленной, даже беззаботной походкой он ходил по пустым улицам, оглядываясь по сторонам как провинциальный турист, попавший в большой город. Пса, обычно мрачного и безэмоционального, по крайне мере внешне, было не узнать: с каждым шагом его лицо приобретало все более счастливый и радостный вид, и только глаза оставались безразличными. Как странно, как неуместно он сейчас выглядел – веселый и беззаботный гуляка в пустынном городе, среди руин жилых домов и упавших стволов деревьев, неторопливо идущий где по поросшему травой асфальту, где по гнилым листьям, которых уже несколько лет некому было убирать. Наполнившее его чувство приближающегося важного события все усиливалось, но оставалось неясным. Ощущение можно было сравнить с тем, что чувствует слепой, «глядя» на солнце. Кожа теплеет под его лучами; он знает, что их источник существует – но увидеть его никак не может. Пятнадцать лет он рыскал по Зоне, обшаривая ее самые скрытые уголки. Исхожены тысячи троп, прочитаны тысячи документов, опрошены сотни людей. И всегда он возвращался сюда, в Припять. Он помнил город наизусть, как если бы сам строил его. Серые дома с облупившейся краской и поросшими кустами первыми этажами, подъезды, пропитанные запахом сырой бумаги обоев и гнилого дерева, потрескавшиеся плиты главных улиц с пробившейся в щелях травой, не так давно рухнувшее колесо обозрения. Он впитал в себя весь город, целиком. Всю его грусть, печаль, тоску по людям, которые построили его и ушли, чтобы уже не вернуться. Он принял Припять такой, какая она есть сейчас – пустынную и молчаливую, но всем своим видом показывающую ему, что она помнит своих былых обитателей.
Ни разу с момента Катастрофы не было в Припяти места веселью. Как вообще оно возможно среди мертвых стен, где может существовать лишь печаль и тоска? Но все же Мертвый Город не удивился радости человека. Они настолько привыкли друг к другу, что не эмоции Пса не казались городу неуместными.
Припять была его домом, он знал ее вдоль и поперек, облазив когда-то каждый уголок города. Неужели он что-то упустил, и разгадка его тайны скрыта именно здесь? Все его поиски были бессмысленными, он проходил мимо ключа и не замечал его? Так где же он? Пес рассмеялся. Он был уверен, что пройдет еще несколько минут, и он узнает все о своей памяти. Не это ли есть величайшее счастье? Внезапно он оборвал смех, поняв, что сходит с ума. Все ощущения будто срезало. Пес прислушался к городу, который уже начинал погружаться в сумерки. Взгляд остановился на виднеющемся вдалеке силуэте станции. Да, это она звала его. Пес зашагал по дороге, ведущей от города к Чернобыльской Атомной Электростанции.

8.
Фигура человека становилась практически неразличимой в сумерках. А он молча и неподвижно стоял в вентиляционном проеме Саркофага и который час чего-то терпеливо ждал. Сумасшедший, как будто не понимая грозящей ему даже сейчас, спустя почти тридцать лет после Катастрофы, опасности. Некому было его предостеречь: уже несколько лет как замороженная стройка нового саркофага-купола была пуста, заглушенный в двухтысячном году третий энергоблок тихо спал под контролем автоматики, научные экспедиции уже давно покинули этот район. И он был единственным живым человеком на многие километры вокруг. Что он делал здесь, чего искал в пустынных руинах навсегда умолкнувшего, но все еще излучающего невидимую смерть реактора?
И, когда совсем уже стемнело и человек ушел, никто не видел, как в глубине провала, который некогда был котлом реактора РБМК-1000, затеплился голубоватым свечением крошечный огонек. Вспыхнул, моргнул и стал озарять ровным голубым светом искореженные и оплавленные стены реакторного стакана. Поднимаясь все выше, миллиметр за миллиметром, он поравнялся с тем местом, где стоял человек и замер, слегка приугаснув.