Чувствую, заметут меня...

Чувствую, заметут меня, уже вижу, как они там суетятся, натаскивая своих наседок и подсылая этих дьявольских кукол ко мне, как бубнят себе под нос гимн самодовольства, заполучив мои ложку с пипеткой, которые я выбросил на станции Вашингтон-Сквер…
Я перепрыгиваю турникет и два пролета вниз по железной лестнице, успеваю на поезд в сторону окраины... Молодой, симпатичный парнишка придерживает для меня дверь. Стрижка ежиком и плющевые замашки – типичный рекламщик. Очевидно, я для него тот еще персонаж! Ну вы знаете, один из тех, кто докапывается до барменов и таксистов, рассуждая на тему хуков справа и Доджеров, из тех, кто обращается по имени к продавцу «у них» в баре. Короче, видит во мне полного кретина. Как раз в этот момент на платформу выбегает наркоагент одетый в белый плащ (представьте, следить за кем-то в белом плаще – наверное, попытка сойти за гомика). Я уже представил, как он подходит – с моим набором в одной руке, с пушкой в другой – и говорит: "Приятель, ты, кажется, что-то уронил", но вагон уже тронулся.
- Пока, свистун! - кричу я, устраивая для парнишки второсортное шоу.
Я заглядываю парню в глаза, подмечаю белые зубы, флоридский загар, синтетический костюмчик за двести долларов, застегнутую наглухо рубашку от Брукс, и "Ньюс" в качестве реквизита: "Я читаю только "Малыша Абнера".
Салага делает вид, что сечет... Рассуждает о "дури", и покуривает иногда, и держит немного при себе, чтобы при случае угостить какого-нибудь догонялу из Голливуда.
- Спасибо, парень, - говорю я. - Ты, похоже, свой.
Его лицо начинает сиять как игральный автомат, заливаясь дурацким румянцем.
- Спалил он меня, - сказал я мрачно. Я придвинулся ближе и вцепился грязными пальцами джанки в его синтетический рукав. - Скажу тебе по секрету, как кровному брату по грязной игле, ему светит горячий укол. (Примечание: это яд вместо джанка, который продают наркоману, если его надо устранить. Часто дают стукачам. Обычно, горячий укол - это стрихнин, поскольку на вкус и внешне похож на джанк).
Парень, ты когда-нибудь видел как вставляет горячий укол? Вот я видел, как это было у Хромого в Филли. Мы установили в его комнате одностороннее зеркало как в трахальнике и за десятку уселись зрителями. Он даже иглу вытащить не успел. Так бывает, если доза хорошая. Их такими и находят, из посиневшей руки торчит пипетка, полная запекшейся крови. А какой взгляд у него был, когда он вмазался… парень, в глазах у него было блаженство...
Помню, как путешествовал с Виджиланте, лучшим Вышибалой в индустрии. Поехали в Чи... Обрабатывали гомиков в Линкольн-Парке. И вот, однажды ночью Виджиланте заявился на работу в ковбойских сапогах и черном жилете с полицейским значком, а через плечо болтается лассо.
И я говорю: "Что с тобой? Ты рехнулся?"
Он смотрит на меня и говорит: "Защищайся, незнакомец", - и вытаскивает старый ржавый шестизарядник. Я – со всех ног из парка, а кругом пули. Пока его не повязали, он успел троих гомиков завалить. Я это к тому, что Виджиланте свое прозвище оправдал…
Замечал когда-нибудь сколько выражений переходит от голубых к зекам? Например, "вставляет", которое дает понять, что вы на одной волне?
"Завали ее!"
"Завали этого Колёсника – харэ мудями трясти перед лохом!"
"Слишком борзо Энтузиаст подкатывает к нему яйца".
Обувщик (это прозвище он получил, вышибая деньги из фетишистов в обувных магазинах) любит повторять: "Накажи лоха вазилином - он вернется и будет стонать о добавке". А когда Обувщик видит лоха, он начинает тяжело дышать. Лицо его опухает, а губы становятся багровыми как у эскимоса в жару. Затем он медленно-медленно приближается к лоху, вслепую нащупывая его пальцами гнилой эктоплазмы.
Мужлан похож на маленького мальчика, невинность и искренность прожигают его насквозь синим неоном. Он будто сошел с обложки "Сатердей ивнинг пост", но оброс кучкой тупиц и забальзамировался в джанке. Его лохи никогда не жалуются, а шулера даже таскают за ним иглу. Однажды «неоновый мальчик» начинает ускользать, и наружу вылезает такое, что блеванул бы даже санитар со скорой. Мужлан окончательно съезжает с катушек, бегает по пустым кафешкам и станциям подземки с криками: "Вернись, парень!!! Вернись!!!", а потом будто вслед за своим мальчиком выбрасывается в Ист-ривер, к презервативам и апельсиновым коркам, в пестроту плавающих газет, в немую черную тину, к гангстерам в цементе и пистолетам, раздробленным так сильно, что уже не привлекают внимание щупающих пальчиков похотливых экспертов по баллистике".
А этот парнишка думает: "Тот еще персонаж!!! Вот расскажу-то о нем у нас в баре!" Он любит всякие причуды, разгадка секрета Джо Гулда – занятие как раз для него. Короче, выдаю дешевые понты и договариваюсь о встрече, чтобы продать ему немного "дури", как он ее называет, а сам думаю: "Пихну сопляку кошачьей мяты". (Примечание: кошачья мята, когда горит, пахнет как марихуана. Часто продается неосторожным или неопытным).
- Ну ладно, - говорю я, постукивая по запястью, - дела ждут. Как сказал один судья другому: "Будь справедливым, а если не можешь быть справедливым - следуй прихоти".
Захожу в кафе и вижу там Билла Гейнза, скрюченного и в чужом пальто, что делает его похожим на сломленного параличом банкира 1910-х. С ним старина Барт, потрепанный и неприметный, ломает бисквит пальцами настолько грязными, что даже лоснятся.
В жилой части города у меня было несколько клиентов, о которых заботился Билл, да и Барт еще со времен плановых раскурок знал нескольких ветеранов этого дела, призрачных уборщиков, серых как пепел, эфемерных носильщиков, подметающих пыльные вестибюли медленной старческой рукой, кашляющих и схаркивающих в состоянии подкатывающей ломки, пенсионеров-астматиков – скупщиков краденого, Пантопонную розу, пожилую мадам из Пеории, мужественных китайских официантов, которые никогда не показывают своего недомогания. Барт выискивал их, шаркая своей походкой старого джанки, и все также неустанно, медленно и осторожно кидал в их худосочные руки несколько часов тепла.
Однажды, просто ради хохмы, я сходил с ним на один такой обход. Знаете, как старики теряют всякий стыд при виде еды, и от этого зрелища тянет блевать? Старые джанки ведут себя точно также с джанком. Завидев его, они начинают что-то мямлить и хрипеть. Пока они пытаются уколоться, у них с подбородка свисает слюна, в животе урчит, и кишки извиваются в перистальтике, испаряются последние намеки на благопристойный вид, кажется, что в любой момент сгусток протоплазмы выскочит наружу и схватит живительные капли. Зрелище действительно мерзкое.
"Что ж, однажды такими станут и мои ребята, - размышлял я философски. – Ну, разве жизнь не странная штука?"
Сажусь на станции Шеридан-Сквер, еду обратно в центр, на случай если этот наркоагент устроил засаду в какой-нибудь кладовке.
Я всегда говорю: это не может длиться долго. Я знал, что они бросят свои колдовские заклинания и злостную легавую магию, воздавая по заслугам олицетворяющим меня куклам. "Бесполезно втыкать в него иголки, Майк".
Я слышал, они взяли с помощью куклы Чапина. Один старый кастрат просто сидел на вахте в участке и подвешивал куклу каждый день и каждую ночь, из года в год. А когда Чапина повесили в Коннектикуте, этого старого придурка нашли со свернутой шеей.
"Он упал с лестницы", - сказали они. Ну вы знаете, эти копы вообще любят вешать.
Джанк окружен запретами и магией, амулетами и проклятиями. Я мог найти своего продавца в Мехико как по радару. "Не на этой улице, на следующей, направо… теперь налево. Теперь снова направо," – вот он, беззубое старушечье лицо и потухшие глаза.
Я знаю, этот махила ходит везде, напевая под нос какой-нибудь мотив, и все, мимо кого он проходит, этот мотив подхватывают. Он такой серый, призрачный и безымянный, что они не видят его и думают, мелодия просто пришла им в голову. И клиентура  подсаживается на "Улыбки", или "Я готов к любви", или "Говорят, мы слишком молоды, чтобы встречаться", или любую другую песню, какую он поет в этот день. Иногда можно увидеть, наверное, пятьдесят джанки с жалким видом, стонущих от недомогания и плетущихся вслед за парнем с губной гармошкой, а рядом Человека, опирающегося на трость и бросающего хлебные крошки лебедям, и сального занудного жирдяя, выгуливающего свою афганскую борзую по Восточным Пятидесятым, и старого алкаша, что ссыт на фонарный столб, и еврейского студента-радикала, раздающего листовки на Вашингтон-Сквер, и газонокосильщика, и дезинсектора, и рекламного фрукта у Недика, где он обращается к продавцу по имени. Всемирная сеть джанки, нанизанных на нитку тухлой спермы, загибающихся в меблированных комнатах, дрожащих от утренней ломки. (Старые медвежатники сосут черный дым в подсобке китаёзной прачечной, Печальная Малышка умирает от передозировки временем или резкого прекращения употребления дыхания). В Йемене, Париже, Новом Орлеане, Мехико и Стамбуле – земля дрожит под отбойными молотками и паровыми лопатами, отовсюду доносятся проклятия, из проезжающего мимо катка высунулся Человек и я налетел на бадью с гудроном. (Примечание: Стамбул сносят и отстраивают заново, особенно бедные джанковые кварталы. В Стамбуле больше героиновых джанки, чем в Нью-Йорке). И живые, и мертвые, в состоянии ломки или под кайфом, подсевшие или в завязке, или подсевшие снова, идут на свет джанка, и Продавец ест Чоп Суи и макает бисквит в кафешке на Долорес-Стрит, пеленгаторе Мексики, выдворенный из Меняловки бешеной сворой Людей (Примечание: "люди", на новоорлеанском сленге, означает наркополицию).
Старый китаец зачерпывает речную воду ржавой консервной банкой, запивает тяговый сифилис, жесткий и черный как уголь. (Примечание: тяговый сифилис – это пепел скуренного опиума).
Что ж, у легавых мои ложка с пипеткой, и я знаю, что они выходят на мою частоту по наводке этого слепого охламона, известного как Уилли Диск. У Уилли круглый, в форме диска, рот, окруженный чувствительными, дыбом торчащими черными волосками. Он ослеп, ширяясь в глазное яблоко, нос и небо изъедены от вдыхания героина, его тело - масса рубцовой ткани, жесткой и сухой как дерево. Теперь, этим ртом он может жрать лишь наркоту, уловив неслышную частоту джанка, он вытягивает его в длинную трубочку эктоплазмы. Он ходит за мной хвостом по всему городу, в номера, из которых я уже выехал, и легавые врываются ко всяким новобрачным из Су-Фолс.
- Ладно, Ли! Выходи из-за занавески! Мы знаем, что это ты, – и дергают мужика за член.
Когда Уилли начинает чувствовать недомогание, можно услышать, где-то далеко, в темноте (он бодрствует только ночью), как он хнычет, и почувствовать ужасающую мольбу этого слепого, ищущего рта. Во время облавы Уилли теряет над собой всякий контроль, и его рот принимается проедать дырку прямо в двери. Если бы копы не явились к нему в рамках стандартного обхода и не задержали его, он высосал бы наркоту из каждого джанки, какого нашел.
Я знал, и знали все, что Диска на счет меня накрутили. И если мои ребята-клиенты когда-нибудь заявят в суде: "Он принуждает меня совершать всякие ужасные половые акты в оплату за джанк," я попрощаюсь с продажей.
Итак, мы запасаемся героином, покупаем подержанный Студебекер и отправляемся на Запад.

В суде Виджиланте прикидывается шизофреником:
- Я вышел из тела, пытаясь остановить эти ужасные повешения призрачными пальцами… Я – призрак, который хочет того же, что и любой другой призрак – тела – после длительного перемещения по непахнущим переулкам пространства, где отсутствие жизни - это лишь бесцветное отсутствие запаха смерти… Никто не может вдохнуть и почувствовать его сквозь плоть, ее розовые изгибы хрящей вдобавок к кристально-прозрачным соплям с этим сраным временем и фильтрами венозной крови.
Он стоял в тени вытянутого зала суда, вдруг на его лице возникло выражение исступления, будто порвалась кинопленка на крутящейся бобине, от вожделения и голода личиночных органов копошащихся в неуверенной эктоплазменной плоти во власти джанка (десять дней воздержания в тюрьме до Первого Слушания), плоти, которая блекнет от первого немого прикосновения джанка.
Я видел как это произошло. За десять минут он потерял десять фунтов, стоя со шприцем в одной руке и придерживая штаны другой, его отрешенная плоть пылала холодным желтым ореолом, здесь, в номере нью-йоркской гостиницы… тумбочка забита коробками из-под конфет, из трех пепельниц вываливаются окурки, мозаика бессонных ночей и внезапных приступов голода кайфующего наркомана, нянчащего свою младенческую плоть…
Виджиланте попадает под следствие в Федеральный Суд по обвинению в линчевании и оказывается в Федеральной Психушке, специально предназначенной для сдерживания призраков: очевидное, банальное воздействие предметов при столкновении… умывальник… дверь… унитаз… решетки… здесь они есть… вот и все… все связи обрублены… дальше ничего… Тупик… И Тупик в каждом лице…
Физические изменения вначале были медленными, затем обрушивались на изможденную ткань резкими скачками, размывая человеческие черты… В кромешной тьме его комнаты рот и глаза - один орган, огрызающийся прозрачными зубами… но ни один орган не постоянен в отношении его функции или местоположения… половые органы сеют семя куда угодно… прямая кишка открывается, испражняется и снова закрывается… за доли секунды тело полностью меняет цвет и плотность…

Мужлан – обуза для общества из-за своих, как он их называет, приступов. Когда Лох Внутри всплывал на поверхность, это означало разборку, которую утихомирить не в состоянии никто; в Филли он выскочил из машины, чтобы разобраться с патрульными: легавые один раз взглянули на его лицо и арестовали нас всех.
Семьдесят два часа и пять недужных джанки с нами в камере. Поскольку я не желаю обнаруживать свою заначку перед этими голодными кули, придется проявить маневренность и позолотить ручку надзирателю, чтобы нас перевели в одиночные камеры.
Предусмотрительные джанки, иначе белки, имеют при себе заначку даже во время облавы. Каждый раз, ширяясь, я капаю несколько капель в карман жилета, от этого подкладка затвердела. В ботинке у меня пластмассовая пипетка, а к ремню приколота английская булавка. Знаете, как эту операцию с булавкой и пипеткой описали бы: "Она схватила английскую булавку, всю в запекшейся крови и ржавчине, расковыряла на ноге огромную дырку, казалось, будто это открыт некий похабный, гноящийся рот, застывший в ожидании невербального общения с пипеткой, которую она теперь уже яро погрузила в зияющую рану. Но ее ужасная неистовая нужда (голод насекомых в засушливых районах) сломала пипетку прямо в глубине ее изуродованного бедра (которое выглядит, скорее, как плакат с изображением эрозии почв). Но какая ей разница? Она даже не побеспокоилась вынуть осколки стекла, глядя на свою окровавленную ляжку холодными пустыми глазами торговки мясом. Какое ей дело до атомной бомбы, клопов, мучительной арендной платы и Доброжелательного Кредитодателя, готового изъять за неуплату ее не выполняющее обязательств тело… Сладких снов, Пантопонная Роза".
В реальности же, нужно защипнуть немного плоти на ноге и быстро проколоть булавкой отверстие. Затем, приложить пипетку сверху, не засовывая в отверстие, и медленно и аккуратно подавать раствор, так, чтобы не вытекало по краям… Когда я схватил Мужлана за бедро, плоть его вытянулась как воск и такой и осталась, и из отверстия медленно вытекла капелька гноя. Я никогда прежде не прикасался к такому холодному живому телу как у Мужлана тогда в Филли…
Я решил от него избавиться, даже если бы это означало душную пьянку. (Это английский деревенский обычай, придуманный для уничтожения стариков и больных, прикованных к постели. Семья настолько угнетена, что устраивает "душную пьянку", во время которой гости заваливают матрасами старую обузу, залезают сверху и надираются вдрызг). Мужлан – мертвый груз для индустрии, и ему пора на помойку. (Это африканская практика, известная как "Выкидка" – стариков выводили в джунгли и там оставляли).
Приступы Мужлана становятся обычным явлением. Копы, швейцары, собаки, секретарши огрызаются, если он приближается к ним. Белокурый Бог пал до неприкасаемого ничтожества. Зеки не меняются, они ломаются, разбиваются вдребезги – вспышки материи в холодном межзвездном пространстве, превращаются в космическую пыль, оставляя пустое тело. Хаслеры во всем мире, есть только один Лох, которого нельзя победить: Лох Внутри…
Я оставил Мужлана на углу высотки из красного кирпича, в трущобах, под бесконечным дождем копоти. "Тут у меня есть один знакомый лепила, схожу, может, что и получится. Тут же вернусь, принесу отличного чистого аптечного морфия… Нет, ты лучше побудь здесь – вдруг он станет выделываться. Неважно как долго меня не будет, Мужлан, жди здесь на углу. Прощай, Мужлан, прощай, парень". Куда они идут, когда выходят из тела и оставляют его?
Чикаго: скрытая иерархия наряженных макаронников, запах чахлых гангстеров, привязанный к Земле призрак сбивает с ног на углу Северной и Холстид, Цицерон, Линкольн-парк, попрошайка снов, прошлое вторгающееся в настоящее, тошнотворное очарование игровых автоматов и придорожных закусочных.
Внутри: гигантское подразделение, телевизионная антенна направлена в бессмысленное небо. В жизнеупорных домах наблюдают за молодежью, впихивают понемногу то, от чего они отгораживаются. Только молодые способны что-то привнести, а молоды они не долго. (Через бары восточного Сент-Луиса проходит мертвая граница, период речных судов). Иллинойс и Миссури, миазмы сооружающих курганы народов, раболепствующий культ Источника Пищи, жестокие и уродливые празднества, безысходный страх Многоногого Божества простирается от Курганвилля до лунных пустынь перуанского побережья.
Америка - земля не юная: она была старой, грязной и злой еще до первых поселенцев, еще до индейцев. Зло таилось здесь в ожидании.
И вечно эти копы: дружелюбные, обученные в колледже копы штата, отрепетированный примирительный треп, электронные индикаторы оценивают вашу машину и багаж, одежду и лицо; ворчащие детективы больших городов, любезные сельские шерифы с чем-то мрачным и зловещим в старых глазах цвета выцветшей серой фланелевой рубашки…
И вечно эти проблемы с машинами: в Сент-Луисе обменяли Студебекер 1942-го года (в нем был фабричный инженерный брак как в Мужлане) на старый перегретый лимузин Паккард, доехали только до Канзас-Сити, купили Форд, который, как оказалось, щедро жрал топливо, отказались от него в пользу джипа, слишком сильно на него напирали (они не подходят для езды по шоссе) – и сожгли что-то внутри, сильно трещало, вернулись к старенькому Форду V-8. Чтобы добраться наверняка, с этим движком не сравниться ни один другой, неважно жрет он топливо или нет.
И как никакая другая в мире, нас окутывает американская тоска, хуже чем Анды, маленькие городки высоко в горах, спускающийся с живописных гор холодный ветер, разряженный воздух как смерть в горле, речные городки Эквадора, серая как джанк под черной ковбойской шляпой малярия, заряжающиеся с дула дробовики, грифы, клюющие грязные улицы – и то, с чем сталкиваешься когда сходишь с парома в Мальмо (на пароме нет налога на бензин): Швеция вышибает из тебя весь этот дешевый, необлагаемый налогами бензин и, буквально, вытирает о тебя ноги: в глаза не смотрит, а в центре города - кладбище (кажется, все города в Швеции построены вокруг кладбищ), и делать днем нечего, ни бара, ни кинотеатра, и последнюю сигаретку танжерской травки я выкурил, ну я и говорю: "К.Э., давай обратно на паром".
Никакая тоска в мире не сравнится с американской. Ее не видишь, не знаешь откуда она берется. Возьмем одну из тех закусочных, что в конце улицы – в каждом квартале есть свой бар и аптека, и гастроном, и винный магазин. Заходишь, и она тебя оглушает. Но откуда она берется?
Ни от бармена, ни от посетителей, ни от кремовых кантов барных стульев, ни от тусклой неоновой вывески. Даже не от телевизора.
И тоска лепит наши привычки, как будет лепить вас кокаин, предупреждая отвыкание. А джанк уже на исходе. В этом захолустье вообще нет героина, и мы сидим на сиропе от кашля. Сблевали мы этот сироп и двинулись в путь; сквозь щели этой старой развалюхи, вокруг наших дрожащих больных потных тел со свистом проносится холодный весенний ветер, а когда из тела вытекает джанк, вас всегда валит с ног простуда… Едем мимо обветшалых пейзажей, валяющихся на дороге мертвых броненосцев и кружащих над болотом и кипарисовыми пнями грифов. Мотелей, с фанерными стенами, газовым нагревателем и тонкими розовыми одеялами.
Бродячие зеки и слезливые нытики уже спалили техасских лепил…
Но никто в здравом уме не позарится на лепилу из Луизианы. Закон Штата о Джанке.
Наконец, приехали в Хьюстон, где я знаю одного аптекаря. Я не был здесь лет пять, однако он поднимает на меня глаза, бросает скользкий взгляд, просто кивает и говорит:
- Подождите за прилавком…
И вот, я сажусь, выпиваю чашку кофе, через некоторое время он приходит, садится рядом и говорит:
- Что вам нужно?
- Кварту парегорика и сотню нембиков.
Он кивает:
- Приходите через полчаса.
И когда я возвращаюсь, он отдает мне пакет и говорит:
- С вас пятнадцать долларов… Будьте осторожны.
Ширяться парегориком ужасно хлопотно: сначала необходимо выжечь спирт, затем выморозить камфару и отсосать пипеткой эту бурую жидкость – впрыскивать нужно в вену, иначе будет нарыв, неважно куда именно вколешь. А вообще, лучше всего пить его вместе с каликами… В общем, наливаем мы его в бутылку из-под Перно и отправляемся в Новый Орлеан, оставляя позади радужные озера и оранжевые сполохи газа, болота с грудами мусора и ползающими по битым бутылкам и консервным банкам аллигаторами, неоновые арабески мотелей и одичавших сутенеров, выкрикивающих  из помойки в проезжающие мимо машины непристойную брань…
Новый Орлеан – это мертвый музей. Мы обходим Меняловку, вдыхая парегорик, и тотчас же находим Человека. Городок маленький и полиция всегда знает кто продает, поэтому он решает: какая к черту разница, и продает всем подряд. Мы запасаемся героином и возвращаемся обратно в Мексику.
Обратно через Лейк-Чарльз и территорию сломанных игровых автоматов, через южную границу Техаса, убивающиечерномазых шерифы изучают нас и проверяют документы на машину. Когда пересекаешь мексиканскую границу, что-то в тебе умирает, и вдруг пейзаж оглушает тебя пустотой, которая между вами, только пустыня, горы и грифы; крошечные парящие в воздухе песчинки, и все остальное так близко, что слышишь рассекающие воздух крылья (сухой шуршащий звук), а когда они что-нибудь замечают, рвутся вниз из этого голубого неба, этого проклятого сокрушающего голубого неба Мексики, черной воронкой… Ехали всю ночь, добрались до одного теплого туманного местечка, лай собак и звук журчащей воды.
- Томас и Чарли, - сказал я.
- Что?
- Так называется этот городок. Уровень моря. Нам подниматься еще десять тысяч футов.
Я ширнулся и пошел спать на заднее сиденье. Водителем она была хорошим. Когда человек садится за руль, это видно сразу.
Мехико. Лупита сидит как ацтекская Богиня Земли, скупо выдавая пакетики низкосортного дерьма.
"Привычка продавать сильнее привычки употреблять, - говорит Лупита. - У не потребляющих продавцов есть привычка связей, и вот от нее-то избавиться нельзя. У агентов она тоже есть. Возьми Брэдли Покупателя. Лучший наркоагент в индустрии. Никто не сделал бы его на джанке (Примечание: сделать означает заметить или опознать). То есть, он может запросто подойти к продавцу и обчистить его. Он такой безымянный, серый и призрачный, что продавец потом его и не вспомнит. Поэтому он надувает одного за другим…
Короче, Покупатель все больше и больше становится похож на джанки. Он не может пить. У него не стоит. Зубы выпадают (как беременные женщины теряют зубы, вскармливая чужого младенца, джанки теряют свои желтые клыки, вскармливая свою привычку). Он все время сосет конфету. Особенно он любит "Бэби Рутс". "Невозможно скрыть отвращение, видя как мерзко Покупатель сосет свои конфеты", - говорит один коп.
Покупатель становится зловещего серо-зеленого цвета. Дело в том, что его тело само вырабатывает джанк или его эквивалент. У Покупателя устойчивые связи. "Человек Внутри", можно сказать, или он так думает. "Я просто засяду в своей комнате и все, - говорит он, - пошли все в жопу. Одни мажоры кругом. Я - единственный профессионал в индустрии".
Но желание пробирает его до костей словно могучий черный ветер. Поэтому, Покупатель находит молодого джанки и предлагает ему чек в обмен на то, чтобы сделать это.
- Э-э, ладно, - говорит паренек. – Так а что вы хотите сделать-то?
- Да я только потрусь о тебя и сразу оклемаюсь.
- Фу… Ну, ладно… Но почему нельзя как все нормальные люди?
Позже, паренек сидит в Уолдорфе с двумя коллегами, макая бисквит:
- Это самое противное, что мне когда-либо приходилось терпеть, - говорит он. – Он каким-то образом сделался мягким типа студенистой массы и так мерзко меня окутал. Потом он испустил такую как-бы зеленую слизь. Думаю, в этот момент у него было что-то вроде жуткого оргазма… Я чуть не врезал этой зеленой дряни вокруг меня, он еще и вонял как гнилая канталупа.
- Ну, все же, легкие деньги.
Паренек покорно вздохнул.
- Да, наверное, ко всему привыкаешь. Завтра я встречаюсь с ним снова.
Покупатель подсаживается на свою привычку все крепче. Подзарядка ему нужна уже каждые пол часа. Иногда он обходит полицейские участки и дает взятки тюремным надзирателям, чтобы те впустили его в камеру с джанки. Все заканчивается тем, что ни один  контакт уже не вставляет его. В этот момент он получает повестку от Окружного Инспектора:
- Брэдли, ваше поведение дает пищу слухам, и ради вашего же блага я надеюсь, что это только слухи и не более чем, настолько они неописуемо отвратительны… Я имею ввиду, жена Цезаря… кхе-кхе… то есть… Департамент должен быть вне подозрений… безусловно вне тех подозрений, которые возбуждаете, судя по всему, вы. Вы порочите незапятнанную репутацию всей индустрии. Мы готовы принять вашу незамедлительную отставку.
Покупатель кидается на пол и подползает к О.И.
- Нет, Шеф, нет… Департамент – это вся моя жизнь.
Он целует руку О.И., засовывает его пальцы себе в рот (О.И. должен чувствовать его беззубые десны), жалуясь, что потерял зубы "на щлюшбе".
- Пожалуйста, Шеф. Я буду подтирать вам задницу, стирать ваши грязные гондоны, начищать вам ботинки салом со своего носа…
- Нет, правда, это отвратительно!!! У вас что совсем нет гордости? Должен вам сказать, я испытываю явное отвращение. Я имею ввиду, в вас есть что-то, ну, гнилое, и пахнет от вас как от компостной кучи. - Он подносит к лицу надушенный носовой платок. - Я вынужден просить вас немедленно покинуть этот кабинет.
- Я сделаю что угодно, Шеф, что угодно. – Его пустое зеленое лицо трескается в ужасной улыбке. – Я еще молод, Шеф, и довольно силен, если разозлюсь.
О.И. отрыгивает в платок и указывает на дверь вялой рукой. Покупатель стоит и мечтательно смотрит на О.И. Его тело начинает опускаться как прутик лозоискателя. Он наклоняется вперед…
- Нет! Нет! – вопит О.И.
- Хлюп… хлюп-хлюп.
Через час Покупателя находят в кресле О.И. в отключке. О.И. бесследно пропал.
Судья:
- Все указывает на то, что вы неким непонятным образом, э-э… ассимилировали Окружного Инспектора. К сожалению, доказательств этому нет. Я бы рекомендовал взять вас под арест или, точнее, определить вас в специальную организацию, но я знаю, что для человека вашего калибра подходящего заведения нет. Весьма неохотно вынужден распорядится о вашем освобождении.
- Нужно посадить его в аквариум, - говорит арестовавший его офицер.
Покупатель наводит ужас на всю индустрию. Пропадают джанки и агенты. Как вампир, он испускает ядовитые снотворные испарения, влажную зеленую дымку, которая анестезирует его жертв и окутывая, делает их беспомощными. Насытившись, он на несколько дней впадает в спячку, как обожравшийся удав. Наконец, его застают за перевариванием комиссара по делам о наркотиках и уничтожают из огнемета – следственная комиссия постановляет, что такие средства оправданы, поскольку Покупатель потерял человеческое гражданство и являлся, следовательно, существом неопределенного биологического вида и угрозой для наркоиндустрии на всех ее уровнях.

В Мексике трюк в том, чтобы найти какого-нибудь местного джанки с легальным рецептом, по которому каждый месяц ему выдают определенное количество джанка. Нашим Человеком был Старик Айк, который провел большую часть жизни в штатах.
- Путешествовал я с Айрин Келли, женщина она была отвязная. В Бьютте, штат Монтана, от кокса у нее начались глюки, и вот она бегает по всей гостинице и орет, что китайские копы гонятся за ней с мясницкими тесаками. Я знал в Чикаго одного копа, он обычно нюхал кокс в виде кристаллов, голубых кристаллов. Так вот, он тогда совсем рехнулся и начал орать, что за ним охотятся Федералы, несется по переулку и сует голову в мусорный бак. Я ему говорю: "Ты чего?" а он отвечает: "Пошел вон или я тебя пристрелю. Я  спрятался лучше некуда".
В этот раз на нашего Получателя нам достается немного кокаина. Коли его прямо в вену, сынок. Сразу почувствуешь как пошло, чистый холодный запах в носу и горле, затем прилив чистого удовольствия прямо в мозг, по мере того, как стимулируются кокаиновые каналы. Голова твоя разрывается белыми вспышками. Через десять минут хочется повторить… через весь город прошел бы за новой порцией. Но если затариться коксом возможности нет, ты поешь, поспишь и забудешь о нем.
Тяга к нему только в мозгу, эта нужда - неощутима и бестелесна, нужда привязанного к Земле призрака, тухлой эктоплазмы, выметаемой старым джанки, кашляющим и схаркивающим в утреннем недомагании.
Однажды утром просыпаешься, колешь спид-болл, и чувствуешь, как под кожей копошатся жуки. 1890 копов с черными усами блокируют двери и высовываются в окна, оскалив самодовольные отчеканенные бляхи вместо зубов. По комнате вышагивают джанки, распевают мусульманский похоронный марш, несут тело Билла Гейнза, шрамы от иглы мерцают тусклым голубым сиянием. Целеустремленные детективы-шизофреники обнюхивают твой ночной горшок.
Это коксовые глюки… Расслабься, не суетись, лучше ширнись вволю этим казенным морфием.
День Мертвых: на меня напал жор и я съел сахарный череп сынишки Уилли. Он плакал и мне пришлось выйти за новым. Прошел мимо бара, где устроили разгон букмекеру.

В Куэрнаваке – или это было Такско? – Джейн знакомится с торгующим тромбонистом и исчезает в облаке марихуанового дыма. Этот торгаш – один из тех спецов по вибрациям и диетам, которые служат им средством унижения женского пола: они принуждают своих телок жрать все это дерьмо. Он постоянно расширял свои теории… регулярно устраивал телке экзамен и грозился бросить ее, если она не запомнит всех нюансов его последней атаки на логику и человеческий образ.
- Так, малыш. У меня для тебя кое-что есть. Но если ты не примешь, я просто ничего не смогу сделать.
Он был ритуальным курильщиком и пуритански относился к джанку, как иногда к нему относятся некоторые травники. Он утверждал, что трава позволяет ему соприкоснуться с голубыми гравитационными надполями. У него были телеги на любую тему: какое нижнее белье безопасно, когда пить воду и как подтирать задницу. У него было блестящее красное лицо, сплющенный гладкий нос и маленькие красные глаза, которые загорались, если он смотрел на какую-нибудь телку, и гасли, если он смотрел на что-нибудь другое. Плечи у него были очень широкие и наводили на мысль об уродстве. Он вел себя так, будто других мужчин не существовало, передавая распоряжения мужскому персоналу в ресторанах и магазинах через посредника женского пола. И ни один Мужчина никогда не вторгался в его запущенное, тайное жилище.
И вот, значит, джанк он зажимает, достает траву. Я делаю три затяжки, Джейн посмотрела на него – ее плоть кристаллизовалась. Я вскочил с криком "Мне страшно!" и выбежал из дома. Выпил пива в одном маленьком ресторанчике – мозаичная стойка, результаты футбольных матчей, плакаты с корридой – и стал дожидаться автобуса в город.
Год спустя, в Танжере, я узнал, что она умерла.