Он и небо

                Выставочный зал. Он стоял у её "акварелей", она - перед его "маслом".
                Он разглядел в них лучистую тонкую солнечность, трепетную нежность, тишину, лёгкость, свежесть яркого листа и  мягкую задумчивость зелёного луга...
                Её сердце сжалось от вздыбленно- кроваво-медных всполохов, распарывающих бледно-голубое полотно, от стремительных шпилей  полуразрушенных зданий, прокалывающих небо . От конвульсий рук и вываленных глоток,  зашедшихся  в крике, вывороченных глаз и кровавых разорванных ртов, закололо в заглазье. Разодранная гео-метрия. Привет от  Дали! Жизнь среди лжи и ужаса и смерть как облегчение... Вавилония... Постагония хиросимины... Изломанные трупы ухмылялись ей своими провалившимися  пещерами.  Художник - страстоносец всехний… Его бунт и боль  властно раскроили тяжелыми басами  её сознание.

                Масло его - динамит. Человечество, облизывающее свои ценности взвоет -  они опошлены. Иллюстрации к "Тошноте" Сартра и "Чуме"  Камю - убийственны. Художник он великий... Судит мир, который для него стал помойкой.  Трагедия человеческого слабоумия – его аперетив. Она обомлела перед его требованием немедленного  отчета каждого – в смысле своего существования.  Его картины рушили, орали, взрывали, топтали весь её акварельный мир. Озноб прошелся по  открытой спине и улизнул капелькой пота, захотелось бежать. Замерла, переводя дыхание. Перевела глаза. Боже мой! Мужчина на скайтборде. Над городом. Потрясающий прыжок... отрицающий все законы физического мира... летел с полотна прямо на неё. Отшатнулась... И услышала короткий смешок. Страшно?..

                А он тоже стоял в задумчивости перед  её рисунками и напряженно вглядывался. Крутил головой. Поверхностная скользь. Однако, что-то меня в них цепляет... что?  Интеллектуальная живопись. Ни грамма назидательности. Краски от мира». Смешно потянул носом... Мда…даа… Запах раскрытой земли,  трепет крыльев  белой птицы в синем-синем небе, еле уловимый арбузный дух первого снега, шелковый шепот  былинок и бусинок дождя. Перламутрящаяся капель… Как много воды  и слёз... Желание счастья, не ожидающего боли. Дааа... в её  дождях  можно утопиться, а можно…  плыть… вот только куда? Дааа… и это  всё есть в этом  изнасилованном протухшем мире… есть… дааа… Невыносимая  нежность. Неужели счастье возможно?  Он машинально потер рукой  там, где защемило сердце, вроде  мазнули йодом. Поющая акварель, грёза...ха-ха... Пустое!. Для неё Бог – Бог! У неё нет претензий к Нему. А я сдерну Его с Его неба. Небойсь, художница дебелая крокодилица.
                ВСЁ!.. Хлебнул!
                Он резко развернулся  и  столкнулся с ней. Небольшого роста, тонкая, с золотистой копной волос, с  наплывающей грустинкой в глазах в пол-лица. Я - Соль, а вы ... "Эдакая тростинка, сошедшая с её лугов. Совсем зелёная. Нота Соль. Странное имя. Зато как изящна и  почти прозрачна. Сквозь неё, наверно, видно Луну. Он усмехнулся, откинул голову, впиваясь в её глаза. Не крокодилица, совсем -  не крокодилица... Я отниму её у... Него".

                Эта мысль почему-то как-то неправильно его взволновала. Сердце ни к черту, как разболтавшийся механизм.  Он снова дернул головой и попытался  вытряхнуть из себя какую-то неловкость, пальцы подрагивали, он зажал их в кулаки. "Покурить бы... но..." И обнял её сразу всю своими пронзительными глазами художника,  будто погрузил её в свою  взволнованную душу, впечатал  и...  протянул  ей   руку, широко распостерев ладонь. "Страшно?" Она, как проказливый ребенок, застигнутый на месте преступления, слегка порозовела и покачала головой: Не-а... рядом с вами...не-а... не страшно... опасно.  Слегка морщнула легкой  ниточкой лоб и доверчиво опустила свою узкую бледную ладошку в его широкую, как весло, крепкую... "Какая изящная рука... совсем не для кисти".
 
                ... Мы ничем друг друга не связываем. Думала она.  Мы ничего друг другу не должны! Я и ты слилось в мы. Мы ничем  не обязаны друг другу, кроме любви. Никаких условий. Всё безусловно. В этом  свобода  и смысл. Страсть их не терпела  проЗРЕНИЙ других, и они , уехали, улетели, уплыли  подальше от "шума городского". "Нам нужен остров". Один на двоих.

Гавайский архипелаг добродушно встретил их солнцем. Оаху любезно предоставил домик, у самой бровки океана, рядом с коралловыми рифами, среди которых  в прозрачной воде плескались причудливые рыбы.
                Поселились в хижине "дяди Тома," - шутил он. "Строим жизнь из ничего на таинственном острове," - вторила она. "Она моя погибель, но какая сладкая погибель. Она чудо".  "Он –мой! - первый и последний мужчина". "Без него я не жила.  Я как лодка без вёсел, как птица с одним крылом. Всё, раз  я мыслю штампами, значит счастлива!" 

                Они ловили глазами облака, заныривали в глубину  океана, снисходительно подглядывавшего за их визгами  и играми,  позволяя им ласкать его затаившиеся волны. Погружаясь в прозрачный шелк тишины её глаз, он умилялся траве, которую они  безбожно мяли. Рисовал палочкой на песке только им понятные сюжеты любви, схватывающиеся тут же  волной и уплывающие в даль океана. Они почти  не разговаривали. Говорили их тела, а души, улетев и слившись, обживали далекий зыбкий горизонт.

                Небо высокое-высокое без единого облачка  сулило долгие и долгие погодные дни... Мольберты их отдыхали,  краски томились своей нераспакованностью в душном  ящике и ждали, когда же они засияют вновь и дадут жизнь фантазиям этих двух забывших мир людей.

                "Боже мой, пусть это длится... сколько длится, и я согласен умереть... если это вдруг кончится. Интересно, о чем она думает, молча устремив глаза в даль моря. Она не со мной. А может, ей скучно? Я лишил её её аквариума. Почитателей, поклонников, букетов, газетной шумихи вокруг неё. Всего, на что так падки женщины. А ведь у неё там что-то было…".  Эта мысль забеспокоила его. Он вдруг как-то совсем отчуждённо глянул на неё и вдруг ( он этого никогда не позволял себе раньше... с другими... ) опасливо хриплым голосом спросил, резко развернув её к себе: Ты любишь меня? «Если она сейчас спросит: А ты? - я её утоплю.Ты слышишь, бог, я её утоплю…"
 
               Сердце заходилось, закипело, в голове шумно захлопали  крылья каких-то неизвестных доселе отвратительных  птиц. Из расплавленного  солнцем  мягкого металла его тело опружинилось, и он сел, вдруг облившись потом. Его прыгающие зрачки воткнулись в её глаза –  "... как два синих кротких голубя".  Она тихо смотрела на него, вспухшие губы от его поцелуев  и кусаний чуть  приоткрылись  в удивлении. Глаза подернулись невыносимой негой.  Откинувшись на песок, закрыл свои, чтобы спрятать вдруг возникшую боль от этой открывшейся ему правды. "Стыд...какой..усомнился..." Она молча придвинулась, отёрла его побагровевшее лицо нитями  мокрых волос, чуть прохладными, солоноватыми, и обняла, положив свою золотистую головку на нервно бьющееся сердце, прислушиваясь к его  неровным ударам... "Господи, помоги ему".
                Она слушала, как где-то там, в глубинных штольнях его мятущегося существа набухает и копит свои силы вулкан, который уже метастазнул в его  бунтующий ум. Он  уже пробивался горячей лавой сквозь ещё мирную благодарность его глаз.  Она почувствовала  его опасное дыхание. "Это его вулкан, который задремал на время. Вот-вот прорвется пар… кипяток, который снесет всё. Не бывает длинной любви". Она  теснее притиснулась к нему, обняла, пытаясь   
т а к   защитить их короткое  счастье... "Точная  мысль: короткое?"

                Слияние тел – не есть обладание.  Он  желал её  всю. От  розового ноготка её мизинца, до последней мысленной извилинки. Он желал проникнуть в самые потаённые уголки её сердца. Но что-то ускользало от него. Не обладал  он ею. Он брал только то, что она давала.  В ней была тайна. Утверждающий свободу, он не хотел свободы для неё от себя. "Она должна быть  открыта мне вся. Я должен знать, что  в ней там, внутри, в этом идеальном храме красоты. Хммм, я поглупел... ничего она мне не должна. Невинный дождь  её души смывает мою грязь, впитавшуюся в  поры. Боже, как хорошо     п р о с т о     любить. Боже...я благодарен Тебе. И... хохотнул своей странной нелепой мысли. "Тебе Бог- небо, а нам – земля! Мы здесь хозяева. А в небо  будем заглядывать, ощущая спиной твердь. Небо – это глаза моей любимой. Прижал её к себе крепче. Мы – боги своей судьбы. Я государь – она моя царица! Он радостно смеялся. Любимая! Я написал сейчас хокку:

                Иду по небу.
                Швыряюсь облаками
                Бог, помалкивай!
               
                Рано утром, пока ещё солнце  не раскрыло все свои плавильные печи, они сели в лодку, чтобы добраться до южной  стороны острова, там гнездились диковинные птицы. Его тренированные руки уверенно управляли веслами... Она, как на старых картинах, живописно возлежала на корме, прячась под белоснежной шляпкой. Океан - темного малахита - и голубизна неба причудливо смешивались в её глазах.   "Нужно вот так её написать, завтра же…" Этот тихий взгляд, таящий в себе опасную глубину, которая меня так волнует..."
 
                Вот и белая кайма прибрежной мелкоты скрылась. Темная непроницаемая толща  воды приняла скользящую лодку точно маленький упавший листик, небрежно принесшийся ветерком.
                Изумрудная рощица - на фоне белых вымытых и осоленных океанской волной – небольших сопочек манила и смотрелась зовущим раем."Бог,забудь про нас, а мы забудем о небе, праведность его  – иллюзия, выдумка.  Адам не ведал сомнений, пока Ты не показал ему древо познаний и не сказал: "нельзя". Наше достояние – время… мы попользуемся им без зова свыше… и я говорю тебе, Бог, "можно". Соль, давай возвращаться».

                Ему не очень нравился цвет вдруг помутневшей воды и набег на синеву неба небольшой орды странно рыжеватых тучек, которые незаметно кучились и затягивали горизонт. Он поторопил её.  И вдруг вмиг куда-то исчезла тишина. Океан  глухо  и тяжело перемешивал волны. Прилетел нехилый ветер. Небо вмиг покрылось откуда ни возьмись стаями тяжелых рваных облаков. Рявкнул   сначала глухо гром. Раскаты его, словно  по указанию  свыше, заворчали грознее.  Тучи дыбились. Волны глухо шипели.  Мчалась гроза, поджигая тучки.
 
                Он, налегая на вёсла, вдруг ощутил небо. Оно придвинулось к ним почти вплотную. Тяжко дышало. В небе заполыхал багровый бой. Лохмотья волн, вмиг вздыбились, кидались остервенело. С трудом добрались до берега. Привязали вырывающуюся лодку.  Пошли пешком, отпрыгивая от волн.  Гроза на земле  уже не страшила их, они смеялись, а он  погрозил небу кулаком,смешавшемуся с разъяренным океаном: Мы  - свободны на земле и на воде, и нам не нужно находиться в услужении у бессмертного существа, просить милости...

                Гроза вдруг как-то  ослабела, вроде, испугавшись его кулака. Присмирела.  Что-то  ещё бормотали  волны,  молясь берегу. Океан глухо сопел. Тучи убегали, подбирая свои разодранные в мелкие клочья тела. А вот и дом.

                ... Не спалось. Тёмно-сиреневый воздух  стеной стоял над ним. Духота своим пухлым дебелым телом сжимала его всё сильнее и сильнее, выдавливая из него последние соки. Пошарил рукой - Соль рядом  не было.  Выйдя наружу, он увидел её. Она  с мольбертом за спиной бегала за волной, быстро стекающей в океан. Странно, вода  умчалась  в океан, мгновенно  обнажив коралловые рифы перед самым домом. А  на берегу в песке бились в судорогах рыбы. Это похоже на цунами – мелькнуло в голове. «Соооль, возвращайся…  скорее…   назад!!!» Но вдруг вода повернулась, в мгновение ока стала атаковать берег, поднимаясь всё  выше и выше, а затем ринулась вперед. Рванулся ей наперез: Соооль… Но всё уже бурлило  и кипело вокруг него. Услыша за спиной звон разбитого стекла и треск ломающегося дерева, оглянулся. На него летели холодильник  и куча бревен  от растерзанного  дома. Откуда-то справа надвинулась  водяная стена с ужасающим рёвом.   Последнее, что он увидел, как на гребне волны мелькнуло её белое платье узкой светлой полоской:
         
                Бог, спаси её, и я поверю, что ты есть... Бог, пожал...   Гигантская волна накрыла его в этот миг...  понесла... поволокла и, разбившись на миллиарды брызг, вышвырнула его далеко на тростниковое поле, утратив свою ярость.

                ...Поселок  последним днём Помпеи лежал в руинах. В черные мешки паковали трупы.  В  тошнотворном воздухе мириады  золотистых мух. Он - черной тенью третий день мечется по берегу. Её нет ни среди мертвых, ни среди выживших после цунами. Её забрал океан, как и десятки других.