Хоселито

И Хоселито, писавший плохие, исполненные классового самосознания стихи, закашлялся. Врач-немец бегло осмотрел Хоселито, деликатно касаясь его ребер длинными пальцами. Доктор был также профессиональным скрипачом и математиком, и чемпионом по шахматам, и доктором международной юриспруденции с лицензией на практику в уборных Гааги. Доктор бросил черствый, холодный взгляд на смуглую грудь Хоселито. Он посмотрел на Карла и улыбнулся – улыбка одного образованного человека другому. Приподняв бровь, доктор подумал про себя: "Я вообще боюсь что-то говорить этой тупой деревенщине. Он ведь в штаны насрет от страха. Слова «Кох» и «мокрота», наверно, лучше не произносить".
- Это catarro de los pulm;nes, - вслух сказал он.
Карл разговаривал с врачом на улице, под узким навесом, где капли дождя отскакивали от асфальта прямо ему на штанины... Он думал, скольким же людям он это говорит, и видел в глазах доктора лестницы, веранды, газоны, дорожки, коридоры, улицы всего мира… душные немецкие альковы, бабочку на потолке, как просачивается под дверью беззвучный, зловещий запах уремии, как дождевальные машины орошают загородные газоны, и все это тихой ночью в джунглях под бесшумными крыльями малярийного комара. (Примечание: это не стилистический прием. Малярийные комары – бесшумны).
Скромный, увешанный коврами дом престарелых в Кенсингтоне: обтянутый парчой стул и чашка чая, гостиная в современном шведском стиле с водяными гиацинтами в желтой вазе – унылое холодное небо и плывущие облака, акварели умирающего студента-медика.
- Принесите мне водки, фрау Андершнит.
Врач разговаривал по телефону, стоя перед шахматной доской.
- Думаю, повреждение довольно серьезное… разумеется, с гороскопом я не сверялся. - Он берет в руки коня, затем аккуратно возвращает на место. - Да… Оба легких… абсолютно точно. - Он вешает трубку и поворачивается к Карлу. - В моей практике бывало, что такие пациенты, с низкой степенью инфекционного поражения, выздоравливали невероятно быстро. Проблема всегда в легких… пневмония, ну и, конечно, Старая Верная. - Врач хватает Карла за член, подпрыгивая в воздухе и разрываясь грубым издевательским хохотом. Его отвратительное поведение, присущее разве что детям или животным, совершенно идет вразрез с его европейской улыбкой. Он продолжает говорить спокойно на своем зловещем, беглом и без акцента, английском. - Наша Старая Верная Туберкулезная Палочка. - Доктор щелкает каблуками и наклоняет голову. - Иначе, эти тупые деревенщины расплодили бы свои задницы до самого моря, так ведь? - Он громко истерически хохочет, тыча своим лицом в лицо Карла. Карл пятится назад, к серой стене дождя за спиной.
- Неужели нет больницы, где его могли бы вылечить?
- Думаю, есть что-то вроде санатория, - он вытягивает из себя слова с двусмысленной непристойностью, - севернее, в столице округа. Я напишу вам адрес.
- Химиотерапия?
Во влажном воздухе его голос становится глухим и тяжелым.
- Кто знает. Там одни тупые деревенщины, а нет ничего хуже деревенщины, так называемой, высокообразованной. Им надо запретить не только учиться читать, но и учиться говорить. Нет необходимости запрещать им думать – об этом уже позаботилась природа.
- Вот адрес, - прошептал доктор, не шевеля губами.
Он сунул Карлу в руку клочок бумаги. Его пальцы, настолько грязные, что даже лоснятся, лежат у Карла на рукаве.
- Остается вопрос моего гонорара.
Карл незаметно сунул ему скомканную банкноту… и доктор растворился в сером полумраке, жалкий и незаметный, как старый джанки.

Карл увидел Хоселито в большой чистой комнате залитой светом, с персональной ванной и бетонированным балконом. И не о чем говорить в этой холодной пустой комнате, с водяными гиацинтами в желтой вазе, унылым холодным небом, плывущими облаками и страхом, мелькающим в его глазах. Когда он улыбался, на малые доли секунды страх исчезал, загадочно скрываясь в верхних прохладных углах комнаты. И что я могу сказать, когда чувствую вокруг себя смерть, и голова разрывается от навязчивых идей, которые преследуют меня всякий раз, как я пытаюсь уснуть?
- Завтра они отправят меня в другой санаторий. Приходи меня навестить. Я буду там один.
Он закашлялся и принял кодеин.
- Доктор, я понимаю, то есть мне объяснили, я читал и слышал – я, конечно, не медик и не притворяюсь им, – что явление санаторного лечения более или менее вытеснено, или, по крайней мере, уж точно дополнено, химической терапией. Как вы считаете, это правильно? Я хочу сказать, доктор, ответьте мне искренне, как человек человеку, что вы думаете на счет химической терапии в сравнении с санаторной? Вы ее сторонник?
Лицо доктора, красное как у индейца из-за больной печени, оставалось равнодушным словно лицо дилера.
- Как видите, вполне современно, - он обводит комнату рукой с багровыми от плохого кровообращения пальцами. –  Ванна… вода… цветы. Все, что хотите. – В конце он сказал что-то на кокни и самодовольно ухмыльнулся. – Я напишу для вас письмо.
- Письмо? В санаторий?
Голос доктора доносился как будто из долины черных скал и огромных радужных тенистых лагун.
- Мебель… современная и удобная. Вы тоже так считаете?

Карл не мог разглядеть санатория из-за декоративного фасада с отделкой из зеленой лепнины, увенчанного замысловатой неоновой вывеской, тусклой и зловещей на фоне светлого неба, висевшей в ожидании темноты. Санаторий очевидно был построен на известняковом мысе, вокруг которого волнами перекатывались цветущие деревья и виноградная лоза. В воздухе висел густой цветочный запах.
Команданте сидел на длинной деревянной скамейке под решеткой, которая служила подпоркой для вьющихся виноградных стеблей. Он абсолютно ничего не делал. Он взял письмо, которое вручил ему Карл и прочел его шепотом, шевеля губами и водя по бумаге пальцем левой руки. Он насадил письмо на гвоздь над унитазом. Потом начал что-то переписывать из конторской книги, полной всяких цифр. Он все писал и писал.
Навязчивые идеи медленно вспыхивали у Карла в голове, и он исчезал из тела, пропадая в безмолвном падении. Издали, он отчетливо видел себя сидящим в закусочной. Передозировка героина. Жена тормошит его и тычет в лицо чашкой горячего кофе.
Снаружи какой-то старый джанки в костюме Санта Клауса продает рождественские значки. "Боритесь с туберкулезом, люди", - шепчет он своим отрешенным голосом джанки. Хор Армии Спасения, состоящий из искренних футбольных тренеров гомосексуальной ориентации поет: "Баю-бай, засыпай".
Карл, земное воплощение опийного духа, влетел обратно в свое тело.
"Конечно, я мог бы дать ему взятку…"
Команданте постукивает пальцем по столу и мурлычет себе под нос "Пробираясь до калитки".  Сначала еле слышно, затем громко – как сирена – доли  секунды перед страшным крушением.
Карл вытащил наполовину банкноту из кармана брюк… Команданте стоял около огромной стены из шкафчиков и ящиков с документами. Он посмотрел на Карла, болезненные животные глаза погасли, умирая изнутри, страх безысходности отражал лик смерти. Среди этого цветочного запаха и банкноты, вытащенной наполовину из кармана, Карла охватила слабость, перекрывая дыхание и останавливая кровоток. Он оказался в огромной воронке, которая закручивала его в черную бездну.
- Химиотерапия? - крик вырвался из его тела, пронесшись сквозь пустые раздевалки и казармы, заплесневелые курортные гостиницы и призрачные кашляющие коридоры туберкулезных санаториев, сквозь ворчание, схаркивание, мрачный помойный запах ночлежек и домов престарелых, огромные, пыльные таможенные склады и сараи, сквозь разрушенные галереи и грязные арабески, ржавые писсуары, стертые до толщины бумаги мочой миллионов гомиков, сквозь заросшие сорняками туалеты и затхлый запах говна, пропитавший почву, мимо эрегированных деревянных фаллосов на могилах вымирающих наций, печальных как листва на ветру в широкой бурой реке, где целые деревья плавают на поверхности с зелеными змеями на ветвях, и лемуры с грустными глазами застыли в бескрайней степи (в сухом воздухе шелестят крылья грифов). Путь усыпан рваными презервативами, пустыми капсулами из-под героина и тюбиками из-под вазилина, выдавленными досуха как костяная мука на летнем солнце.
- Моя мебель. – Лицо команданте пылало от настойчивости как проводка от короткого замыкания. Его глаза погасли. В комнате повеяло озоном. Его "novia" что-то нашептывала, склонившись над свечами, стоявшими на алтаре в дальнем углу. – Она вся от "Трак"… современная, отличная… - он по-идиотски кивает и пускает слюни. Трусливый кот дергает Карла за штанину и убегает на бетонированный балкон. Мимо проплывают облака. – Мне необходимо выплатить кредит. Откройте для меня какое-нибудь небольшое дело. – Он кивает и улыбается как механическая игрушка.
- Хоселито!!! – Когда это имя со свистом проносится мимо мальчишек и медленно угасает, они поднимают глаза к небу, отведя взгляд и от уличных игр с мячом, и боев быков, и велогонок.
- Хоселито!.. Пако!.. Пепе!.. Энрике!.. - В теплом ночном воздухе вьется печальная мольба мальчишек. Эмблема "Трак" содрогается как ночной зверь, и загорается синим неоном.