Минус одна тысяча четыреста тридцать семь

Толстая женщина уронила сумку и привела в движение часовой механизм: взрослые загалдели, молодежь сорвалась с места, подталкиваемая идиотизмом, охранники тревожно заговорили между собой, и бубнящие рации отвечали чем-то никому не понятным.
Здание пригородного аэропорта напоминало улей: проснувшиеся пчелы начали делать вид, будто им не все равно на конкуренцию меда и шоколада.
Раздался звонок, но на него никто не ответил.
Кутерьма была слишком заторможенной и напряженной, словно близился конец света, на который всем было плевать потому, что он был неизбежен, а вот дела преходящие вставали на первое место по важности именно потому, что они были сейчас чем-то завершающим и знаковым.

Прошел январь. Даже март. И вот сегодня, двадцать четвертого июля, пассажиры, чей рейс отложили, наблюдали, как красные точки настенного термометра, показывающего температуру воздуха за окном, высвечивали: одна тысяча тридцать семь градусов ниже нуля. По Цельсию.


Толстая женщина закурила. Ей понравилось состояние предсмертной паники.
Оно лишает жизнь всякого привычного смысла или, скорее наоборот, придает единственный настоящий.
Она, наконец, почувствовала, что она не толстая и не курящая. Не бухгалтер и не тетя. Она - существо, которое, возможно, скоро подохнет.
Ни правил, ни запретов, ни каркасов, ни корсажей, ни одежды, ни законов.

Это не пугало.
Это вызывало дрожь и возбуждало.

Поэтому какая-то молодая женщина прямо здесь бросила своего мужа и отправилась искать полового партнера в лице привлекательного узколобого мужчины, сидящего напротив.

Бывший муж подошел к термометру и запустил в него ботинком.
Не попал, но теперь температура упала на четыреста градусов. Все закричали на мужчину, но он, не говоря ни слова, ушел в сторону туалета.


Никто не говорил о том, что термометр показывает правду. Но никто и не отрицал этого.
Нет. Просто никто не хотел выходить. И все потихоньку  выстроились в очередь к продуктовым ларькам.


Один из предприимчивых продавцов закрыл ставни, явно намереваясь прожить в теплом здании еще как минимум четыре месяца, кормясь своими сникерсами и вздувшимся крахмалом.  Его примеру тут же последовали другие продавцы - просто технический перерыв.

Все понимали, что глупо верить в такую температуру за окном, но не нашлось ни одного человека, который бы вышел на улицу, символизируя победу здравого смысла.

Кто-то устроился у стены, обложившись сумками. Кто-то доставал теплые вещи.
Кто-то просто бродил возле термометра.
Кто-то вспомнил физику, пытаясь понять, как должна выглядеть улица при такой температуре.
Кто-то не верил тому, что такая температура вообще возможна.

Но что бы люди не говорили, перед ними был термометр, который ясно показывал температуру: минус одна тысяча четыреста тридцать семь градусов по Цельсию.

Кто-то достал сотовый телефон, в задумчивости повертел его в руках и передумал звонить, боясь, наверное, выставить себя идиотом.

Люди стали украдкой присматриваться друг к другу, к чужим вещам.

Как понять, когда уже можно приступать к актам вандализма?

Открылась дверь кассы, оттуда вышла девушка в плеере, на ходу запихивая в сумочку паспорт. Подошла к выходу и летящей походкой  исчезла в дверях аэропорта. Сквозь стеклянные стены еще долго было видно ее силуэт - ничего не выдавало в ней агонию от смертельно-низкой температуры.

Люди сконфуженно наблюдали за ней, затем заулыбались, некоторые  даже засмеялись и быстро потянулись к выходу, однако, с осторожностью, все еще опасаясь какого-нибудь сюрприза. Следом за девушкой дверь открыл мужчина, которого бросила жена.

"Не повезло".

Как только он оказался на воздухе, его тело резко выпрямилось и моментально покрылось белой коркой - с головы до ног. Он еще пытался двигать ногами, потому что развернулся в сторону здания, но этим только явил людям страшную картину своей смерти - белое лицо с гримасой ужаса и более явного удивления. С выпученными глазами и вздернутыми бровями. Впрочем, выражение лица быстро остекленело. Внутри своего ледяного панциря он не испытывал ничего, никакой боли. Но как только он потерял контроль над своим телом, тут же рухнул на землю, подняв ворох июльской пыли.

Мимо пролетела птица.
Рядом колыхались листья пальмы, обдуваемые легким ветерком.

Некоторые люди в аэропорту все еще не могли оправиться от ужаса, поэтому они, находясь на почтительном расстоянии от стеклянной стены, смотрели на труп мужчины, который продолжал покрываться белой коркой, едва заметно увеличиваясь в размерах. Над ним воздух плавился от жары.

Тишина внутри стала такой же холодной, как и глаза того мужчины, на улице. Она была слишком явной, слишком мертвой, что показалась Живой. Она была натянутой до предела, раскаленной и остуженной добела,  пронзительной и глубокой. Она приносила мучения, потому что нельзя было понять, это ли тишина внутри здания, или это тишина отмирающих органов слуха.

Видишь ли ты замершую картину потому, что все потрясены происходящим, или твои глаза, покрытые восьми сантиметровым слоем инея все еще видят ту картинку, которую мозг старательно переворачивал слева-направо и взад-вперед последние несколько минут?


Тогда как я, читая свой рассказ сегодня утром, удовлетворенно поставил ему оценку - минус одна тысяча четыреста тридцать семь.
Людишки задергались, приводимые в движение моими пальцами,  и я щелкнул одним пальцем.

Доброго утра, дорогая Галатея.