Лазарь, иди вон

       
Теребя края выцветшей пленки, серое безжизненное пространство миазмов щелей и зияющих дыр, Ли выяснил, что молодой джанки, стоявший в его комнате в 10 утра, только что вернулся с Корсики после двух месяцев занятия дайвингом и слез с джанка...
       
"Пришел похвастаться новым телом," - решил Ли, дрожа от утренней ломки. И перед глазами у него стояла картина трехмесячной давности, когда - ах, да, Мигель, спасибо - сидел в Метрополе, отключившись над черствым желтым эклером, которым еще через пару часов отравилась бы даже кошка; он решил, что усилия, приложенного на лицезрение Мигеля в 10 утра уже самого по себе достаточно, без этой невыносимой рутины - ставить его на место ("ты че тут кур разводишь?"), хотя это сменило бы текущее изображение Мигеля на виноватое выражение лица, как у какой-нибудь большой, причиняющей беспокойство твари, лежащей на самом верху чемодана поверх других вещей.
       
- Ты прекрасно выглядишь, - сказал Ли, стирая более очевидные признаки отвращения влажной одноразовой салфеткой, наблюдая на лице Мигеля серую слизь джанка, и изучая его внешний вид как образец крайней потрепанности: это как если бы и человек, и его одежда, на протяжении многих лет, перемещались по коридорам времени, а космическая станция, где можно было бы привести себя в порядок, им так и не попалась…
       
"Вообще-то, к этому времени я бы уже поставил его на место... Лазарь, иди вон... Заплати Человеку и иди вон... С чего ради я должен пялиться на твою старую, взятую взаймы тушу?"
       
- Ну, здорово, что ты соскочил... Оказал себе услугу.
       
Мигель плавал по комнате, багря рыбу рукой...
       
- Когда ты там, о герыче вообще не думаешь.
       
- Так даже лучше, - сказал Ли, мечтательно поглаживая шрам от иглы на тыльной стороне руки Мигеля, проводя медленным волнистым движением по изгибам и узорам гладкой багровой плоти...
       
Мигель почесал руку... Выглянул в окно... Его тело двигалось небольшими толчками, по мере того как оживлялись джанковые каналы... Ли сидел и ждал. "От одной дозы еще никто обратно не подсаживался, парень".
       
- Я знаю, что делаю.
       
- Все всегда знают.
       
Мигель взял пилку для ногтей.
       
Ли закрыл глаза: "Слишком утомительно".
       
- Э-э, спасибо, все было здорово.
       
Штаны Мигеля спали ему на лодыжки. Он стоял в уродливом чехле плоти, которая в утреннем свете становилась то коричневой, то зеленой, затем и вовсе бесцветной, комьями отваливаясь на пол.
       
Глаза Ли шевелились в бесформенной массе лица...
       
- Убери за собой, - сказал он. - И без тебя грязи хватает.
       
- О, э-э, конечно, - Мигель завозился с совочком.
       
Ли убрал пакет с героином.
       
Ли жил в неизменном состоянии третьего дня торча, с, конечно, определенными, э-э, необходимыми перерывами, чтобы подкинуть дровишек в огонь, прожигавший насквозь его желто розого коричневую студенистую субстанцию и не допускавший обвисания плоти. В начале его плоть была просто мягкой, такой мягкой, что его до самой кости ранили пылинки, воздушные потоки и пролетавшие мимо подолы пальто, в то время как непосредственный контакт с дверьми и стульями, казалось, дискомфорта не вызывал. На его мягкой, неуверенной плоти не заживала ни одна рана... Его голые кости обвивали длинные белые усики грибка. Запах плесени атрофированной мошонки окутывал все тело мутным серым туманом...
       
Во время его первой серьезной инфекции, закипевший градусник выпустил ртутную пулю в голову медсестре, которая упала замертво, вопя как резаная. Врач лишь окинул его взглядом и захлопнул стальные ставни надежды на спасение. Он приказал немедленно удалить с территории больницы и пылающую койку, и ее обитателя.
       
"Похоже, он сам по себе пенициллин вырабатывает!" - проворчал доктор.
       
Но плесень инфекция выжгла... Теперь Ли жил с изменяющимся уровнем прозрачности... Хотя он и не был совсем невидимым, но разглядеть его было действительно трудно. Его присутствие не привлекало особого внимания… Люди тут же забывали о нем, будто он лишь плод их воображения, либо отмахивались, приняв за отражение в стекле или тень: "Какая-то игра света или неоновая вывеска".
       
Ли почувствовал первые сейсмические толчки старого верного Холодного Жжения. Мягким, но решительным усиком он выпихнул дух Мигеля в коридор.
       
- Боже мой! - сказал Мигель. - Мне пора!
       
Он выскочил из квартиры.
       
Розовое пламя гистамина разлилось по раскаленной основной, заполняя сырую периферию. (Комната была огнеупорной, железные стены покрыты пузырями и лунными кратерами.) Он принял большую дозу и решил пересмотреть свое расписание.
       
Он решил навестить коллегу, Джо, который подсел во время эпидемии Бэнг-утота в Гонолулу.
       
(Примечание: Бэнг-утот, буквально, "стонет и не может проснуться..." Смерть, наступающая во время ночного кошмара, во сне... Такое состояние встречается только у граждан мужского пола некоторых стран южно-восточной Азии… Каждый год в Маниле регистрируется около двенадцати смертей от Бэнг-утота.
       
Один исцелившийся рассказывал, что на груди у него сидел "человечек" и душил его.
       
Часто жертвы знают, что скоро умрут, высказывают страх того, что их пенис войдет в тело и убьет их. Иногда они хватаются за пенис в состоянии истерии, визжа и зовя на помощь, как бы пенис не сбежал и не пронзил тело. Эрекции, которые обычно бывают во сне, считаются особенно опасными и становятся причиной неизбежного приступа... Один человек изобрел хитроумное приспособление в духе Руба Голдберга для предупреждения эрекции во сне. Но он умер от Бэнг-утота.
       
Тщательный анализ тел жертв Бэнг-утота при вскрытии не выявил никаких естественных причин смерти. Часто наблюдаются признаки удушья (вызванного чем?); иногда небольшие кровотечения в поджелудочной железе или легких – но недостаточные, чтобы вызвать смерть, и к тому же неизвестного происхождения. Автору пришло в голову, что причиной смерти является дистопия сексуальной энергии, приведшая к эрекции легкого с последующим удушьем... [См. статью д-ра Нильса Ларсена, "Мужчины со смертельным сном" в "Сатердей ивнинг пост", от 3 декабря, 1955. А также статью Эрла Стэнли Гарднера для журнала "Тайм".])
       
Джо жил в постоянном страхе эрекции, поэтому его привычка все росла и росла. (Примечание: есть хорошо известное утомительное обстоятельство, весьма тупое и вызывающее тошноту обстоятельство, заключающееся в том, что любому, подсевшему из-за разного рода беспомощности, будет предоставлен, в периоды нехватки или потери [якобы это очень весело] возмутительно раздутый, увеличивающийся в геометрической прогрессии, быстрорастущий счет.)
       
Электрод, подсоединенный к одному из яичек, раскалился на мгновение, Джо проснулся в запахе горящей плоти и потянулся за заряженным шприцем. Он свернулся зародышем и скользнул иглой в позвоночник. Вздохнув от удовольствия, он вытащил иглу и осознал, что в комнате - Ли. Из правого глаза Ли выполз длинный извивающийся слизень и написал на стене переливающейся жижей: "Моряк в городе - скупает ВРЕМЯ".
       
Я стою у входа в аптеку, жду открытия в девять часов. Двое арабов катят мусорные баки к массивной деревянной двери в побеленной стене. Пыль на двери вся в полосках от струек мочи. Один из парней наклонился, перекатывая тяжелый бак, брюки плотно обтягивают его тощую молодую задницу. Он смотрит на меня безразличным, спокойным взглядом – как смотрит животное – и вдруг я очнулся в состоянии шока, как будто этот парень – тот самый, и я пропустил встречу, назначенную у меня с ним на сегодня.
       
- Мы ожидаем дополнительной коррекции, - говорит Инспектор в интервью "Вашему журналисту". – Иначе не избежать, - инспектор задирает ногу в типично нордической манере, - кессонной болезни. Но, возможно, мы сможем предоставить подходящую декомпрессионную камеру.
       
Инспектор расстегивает ширинку и принимается искать мандавошек, втирая мазь из глиняного горшочка. Очевидно, интервью подошло к концу.
       
- Вы не уходите? – восклицает он. – Что ж, как сказал один судья другому, "Будь справедливым, а если не можешь быть справедливым – следуй прихоти". Сожалею, что не могу придерживаться привычных непристойностей.
       
Он протягивает правую руку, покрытую вонючей желтой мазью.
       
Журналист бросается вперед и хватает грязную руку обеими своими.
       
- Было очень приятно, инспектор, несказанно приятно, - говорит он, снимая перчатки, комкая их и бросая в мусорную корзину.
       
- Представительские расходы, - улыбается он.