Февраль моей мечты, или Дневник странных мыслей

                Вот это я тебе взамен могильных роз…
                А.Ахматова
***
2.02.10
Мама умерла ровно год назад. Рак – это очень страшная болезнь.
Со мной никто не хочет разговаривать после её смерти. Может, они боятся, что и у них умрет мама? Но ведь их мамы здоровы! Со мной дружит только Ветерок. Это мой розовый кролик. Может, он дружит потому, что у него нет мамы?
Жалко, что Ветерок не ходит со мной в школу. Он узнал бы много полезного, прочитал бы книжку про Татьяну и Евгения, увидел бы мою учительницу французского, которая ругает меня за неправильное произношение. А то мне приходится всё пересказывать ему. Обидно, наверное, лежать целыми днями на диване и ждать, пока тебе расскажут про ребят, играющих в снежки на школьном дворе, про таблицу Менделеева, которая о-о-очень нужна, но в которой ничего не понятно. А ещё – про то, как меня обзывают «идиоткой». Если бы Ветерок ходил в школу, он бы защитил меня.
А ещё бабушке платят деньги за то, что она одна воспитывает ребёнка-инвалида. Конечно, я для неё самая любимая, но что-то ведь во мне не так? Хотя с виду у меня всё в порядке. Я даже немного красивая. Так мне Ветерок сказал.
Я учусь в девятом классе, а мне почти шестнадцать. У меня пятёрки по всем предметам, даже по физике. Ещё мне говорят, что я «ботаник». Но я отнекиваюсь: я не развожу растения! И с биологией у меня чуть-чуть хуже, чем с другими предметами. А ребята смеются.
Но мы всё равно подружимся. Я всегда даю всем списывать, угощаю конфетами. И ребята меня прощают. Только в чём я виновата, не могу понять.

***
5.02.10
Выписываюсь под свою ответственность. А то эта пресса ещё мне чего-нибудь припишет. Наши СМИ ставят диагнозы не хуже любого врача, но меняют их со скоростью света. Панкреатит у меня. Пан-кре-а-тит. И что такого?
«Пить надо меньше» - говорит мне Дашка. Терпеть не могу, когда учат. Прости, дорогая, не в этот раз.
Она опять куда-то задевала мой «Хеннеси». А ещё объявила, что подаст на развод, если я не прекращу пить. Даш, ну я же только чуть-чуть… Зачем выписался? Достали все. Нельзя, берегите себя, осторожней… Сам справлюсь, не маленький. Но Дашка всё-таки ушла…
«Хеннеси» не нашёл, но в баре стоит «Реми Мартен». Весёлая ночь! В судорожных попытках сохранить то хрупкое нечто, в которое превратился наш брак, мы теряем и то, что когда-то было любовью. Взаимной любовью. Кажется, Даша устала меня любить.
Мы прожили вместе десять лет. И всё. Можно доставать «Реми» и погружаться в одиночество.
Комната с видом на небо. На облака. Голубые, фиолетовые, розовые. Вид на бессердечность. Привычную московскую бессердечность. Апатию.
Кусок прошлой жизни – воспоминания о десятке лет брака, о последней съёмке в сериале – встал перед глазами и никак не хочет уходить. Я хочу жить по-прежнему. Но я не умею жить.
По комнате клоками разбросаны обрывки прошлогоднего счастья. Как легко всё разрушить, Стас, как трудно исправить всё…
Ровно через месяц – премьера сериала. Больше вроде бы ничего не будет.
Ночь. Вид на неутихающее Садовое кольцо. Даша где-то снимается. А мне ничего уже не нужно. Мне нужна только она. Но её нет.

***
7.02.10
Интересно, приходило ли кому-нибудь в голову, почему в бесконечном потоке машин самые грубые – водители недорогих иномарок и всяких там «Жигулей»? Несутся вечно, торопятся, никогда дорогу не уступят. Только и остаётся, что выходить прямо на проезжую часть и всем своим видом показывать свою наглость и переходить. А когда на горизонте возникает огромный джип или «Мерседес», блестящий новизной, немедленно уступает дорогу, даже если ты ещё далеко и даже не подошёл к переходу. Странно, правда? У меня такое часто бывает. Бабушка говорит, чтобы я была осторожнее, внимательно смотрела по сторонам, переходила дорогу по всем правилам… Я знаю главное правило – дорогая машина всегда остановится перед прохожим. Ей некуда спешить. Все деньги её хозяин уже заработал.
Как всегда, летят машины по незатихающему Волгоградскому проспекту и все, как договорённые, сворачивают к нам на Зеленодольскую улицу. Перейти на другую сторону улицы почти невозможно – поток машин кажется бесконечным. Сейчас, вот только встанут они на светофоре, и можно идти… Иногда кажется, что в этом безумном городе машин людям просто не место. Но потом понимаешь, что управляют ими такие же люди.
На другой стороне улицы – мама. Тоже не может перейти дорогу. Вот едет какая-то шикарная машина, блестящая даже на скудном февральском солнце. Она непременно должна остановиться и пропустить меня. Её хозяин – добрый человек.
- Мама!!!

***
7.02.10
Первая мысль: «Я убил её!» Сбежались люди, позади на съезде на Зеленодольскую образовалась пробка…
Приехавшая почти мгновенно «Скорая» увезла её в больницу. Она жива…
Тогда я тяжело опустился на капот своего «Мерса». Меня кто-то снимал на камеру, пока менты составляли протокол и ещё какую-то ерунду.
- Смотрите, смотрите, суки! Смотрите, как заслуженный артист в свободное от съёмок время сбивает пешеходов! – крикнул я кому-то в странную пустоту улицы.
Да, я пьян. Да! Что мне сейчас светит – пятнадцать суток? Лишение прав? Пошли вы… Сколько тебе сунуть, скажи, чтобы ты меня отпустил без базара? Сотню? Тысячу? А про евро ты слышал? Ты в курсе, надеюсь, что у тебя проблемы будут, если я за решёткой окажусь? Актёрам в нашей стране всё можно, слышишь?!
Я напоминаю себе сумасшедшего. Если сейчас не смогу остановиться, точно попаду в отделение.
«Мальборо» этого мента не столько даже вонючие, сколько горько-гадкие. «Вы хоть понимаете, что могли убить её?!» Кажется, он готов наброситься на меня и порвать на мелкие кусочки (либо просто набить мне морду), будто речь идёт о его дочери. Я спокойно выдохнул противный дым «Мальборо». Ему в лицо.

***
10.02.10
Мне приснился странный сон: я танцую со Стасом Сорокиным. Да, с тем, из сериала про врачей. Давно уже его не видела. И сериал тоже.
Почему-то хочется горячего чаю с вишнёвым пирогом. А ещё у меня скоро день рождения. И ощущение какое-то предпраздничное. Шоколадно-тортовое. Даже несмотря на больничное уныние.
Это и есть февраль моей мечты. Почти две недели до дня рождения. Я буду самой счастливой. Несмотря ни на что.
Дома бабушка. Печёт вишнёвый пирог. Обещает, что когда я выйду из больницы, она накормит меня им до отвала.
Со мной сидит мама и улыбается мне, как будто я получила пятёрку или убралась в комнате.
- Как дела в школе? – спросила она меня.
- Всё в порядке, - вру я. Не рассказывать же о том, что сегодня меня толкнул Тимофеев, а Потапова назвала дурочкой!
- У меня тоже всё хорошо, - улыбается мама. – Ты у меня хорошая девочка, учишься хорошо, бабушку не расстраиваешь… Но как же так получилось? – это она, видимо, про машину…
- Мам, а ты правда больше никогда не вернёшься? – оставляю её вопрос без ответа.
Мама качает головой и пропадает…
- Ирма, как ты, солнышко? – приходит бабушка. Там, где сидела мама, теперь всего пара книг и Ветерок.
Хочу, чтобы мама была здесь. ВСЕГДА.
- Ветерок, скажи мне, где мама? – плачу я в серенькую жилетку маленького друга.
- Ирма, она приходит к тебе! Разве этого мало? - спрашивает кролик. – Хочет убедиться, что с тобой всё хорошо…
- Но она ведь хочет остаться? Она ведь любит меня и бабушку!
- А вдруг она не может остаться?
В прошлый раз мама говорила, что скучает по нас с бабушкой, раньше рассказывала про розовые облака на небе, и что её облачко пока маленькое, потому что ездит она на нём совсем недавно. А вот у дедушки, который мне передаёт привет, уже большое. Он умер пятнадцать лет назад.
Я тоже хочу такое облачко. Можешь в любой момент приехать в гости к другу, помочь, если что-то случится.
Я лежу и даже сейчас представляю: вон то, большое облако, чуть не вполнеба – дедушка, маленькое, в уголке оконного проёма – мама. А те, что бегут быстро-быстро, потому что совсем крохотные, - Анфискины котята. Их наша соседка тетя Оля вчера утопила.
Мама всегда хотела быть счастливой. Она там очень счастлива. Я бы тоже хотела умереть.

***
12.02.10
Я сволочь. Я мог убить эту девочку, мог оставить её инвалидом… Я даже не узнал, в какой она больнице, что с ней… Больше всего на свете я хотел бы иметь ребёнка, но – Дашка… И… Как я смог бы жить, зная, что убил невинное существо, только начинавшее жить? Слава Богу, она жива!
Из этой истории журналисты раздули скандал. Конечно, такие истории случаются сплошь и рядом, но ведь не всегда в них попадает знаменитый актёр Стас Сорокин! Тут, разумеется, нужно общественное порицание, множественное «ата-та» от публики. Да всем уже давно известно, что наша страна воспринимает информацию в том свете, в каком её преподносят. Скажут журналисты: это плохо – все немедленно реагируют: да, это плохо. И, конечно, всем хочется показать народу, что не боги горшки обжигают.
Теперь меня никто не позовёт сниматься. Пресса хочет распять меня на позорном столбе за то, что ежедневно совершается по нескольку раз.
Конечно, одно дело – простой человек… И думать бы забыли на следующий день! А тут – на тебе! - актёр Стас Сорокин! Будто уже и говорить не о чем!
Хотя, что тут скажешь: никуда не хожу, Дашку не избиваю, наркоту не храню… Вот и приходится журналистам к месту и не к месту вспоминать мою пьяную выходку.
Открытым остаётся вопрос о наказании. Прав меня лишили, понятное дело, а вот насчёт уголовного дела… Говорят, мне грозит от трёх до семи лет…
Оп-па! Дашка пришла. Дашка, солнышко моё… Я ждал тебя.
Молчит. Стыдно ей, что ли?
Даш, это ведь я виноват, что ты ушла. Прости меня… Давай мы с тобой заново жить начнём…
Головой качает. Не начнёшь с алкашом жить по-новому. Права ты, Дашка.
Слушай, а любовь? Мы ведь с тобой десять лет вместе! Неужели взяла и разлюбила меня? Права ты, Дашка, права. Нечего тебе со мной делать. Ты умная-разумная, а я теперь, можно сказать, деклассированный элемент общества.
Дашка, ты ведь всё понимаешь: пройдёт это всё, закончится! Ты сама, что ли, не знаешь? Прости меня, я живу неправильно, но по-другому сейчас не могу! Даш, вернись ко мне, пожалуйста!
Эй, Даш! Куда ты? Исчезла. Ладно, придёт завтра – обсудим. Может, удастся уговорить её.
«Выпьем с горя, где же кружка, сердцу будет веселей». Даже вот товарищ Пушкин к этому призывал. Ещё полбутылки водки. И кружка. Но веселее не будет.

***
15.02.10
- Ирма, что ты плачешь? – спрашивает бабушка.
Я показываю ей маму. И дедушку. И котят.
- Кто тебе такое сказал? – удивляется она.
- Мама. Когда она снова придёт, я скажу ей, что хочу такое же облачко, чтобы ездить в школу.
- Ирма, ты сама прекрасно знаешь, что мамы нет, - бабушкин голос дрожит.
- Мама там, - указываю ей на маленькое облачко, проплывающее мимо окна. – И она иногда приходит ко мне. Часто не может. Она говорит, что у неё там много работы.
- Ирма… - вздыхает бабушка. – Я отлично понимаю тебя, но всё-таки мама умерла… Как это ни печально, но это правда.
- Бабуля, ты вот веришь, что мама умерла, а я нет! – говорю я. – Понимаешь, люди – мёртвые для тех, кто в это поверил… Для меня вот мама – жива.
Бабушка вздыхает. Бабушка теряется. Выходит в коридор. Пьёт валокордин. Ей трудно со мной. Людям вообще трудно с аутистами.
- Ирма, - тяжело обращается ко мне бабушка. – Ты сейчас болеешь, тебе трудно общаться, ты рано потеряла маму… Пойми: всё, что ты видишь – твоё воображение. Лекарства так действуют на людей. Ты просто никак не можешь пережить смерть мамы. Тебе кажется, что она здесь, потому что… Ты этого хочешь.
- Ты не права, я разговариваю с ней! Как ты можешь её не замечать?!
- Ирма, посмотри, где же она? Её нет, солнышко, справься с этим! Мне ведь тоже больно, для меня она была дочкой, и единственным ребёнком. Мне больно, когда ты плачешь, но мамы с нами нет, и надо научиться жить с этим.
Я посмотрела в окно. Мама уехала на облаке. Бабушке не понять меня. А вот Ветерок понимает.
- Ирма, не плачь, - говорит он. – Там, куда прибывают облака, другая, интересная жизнь. Там не плачут, не дерутся и не ссорятся. Только улыбаются и смеются. И дают конфеты. Но для этого нужно вырасти.
- Я не хочу вырасти. Я хочу к маме. Почему она не приходит?
Может, бабушка всё правильно сказала? И нет мамы, и нет облаков, нет сказочной жизни на небе?
Пустота охватывает душу. Это ведь неправильно – жить без мамы. У каждого должна быть мама. Вот и у меня есть. Просто она живёт на облаках. Она там работает. Или не работает… Или – не живёт?..
Но мама почти не приходит. Может, это неправильно – верить, что она вернётся?
Она не вернётся. Бабушка права. Я ей не нужна теперь. Там живут красивые и светлые люди, вот и нашла там себе другую дочку и приходит к ней. Теперь у меня нет мамы.

***
25.02.10
Пытаюсь говорить связно – не выходит. Кто-то звонит, что-то спрашивает… Я пьян в стельку… Слава Богу, отец не знает, что мне нельзя пить. Ни капли. Ни молекулы.
Нужно уметь жить. Я не умею. Потерял Дашу, работу, друзей… Зачем людям тень, которая пала на меня, а заодно и на них? У меня нет ничего, кроме съёмной квартиры на Арбате и пары оставшихся бутылок коньяка.
Чему теперь я могу научить людей с экрана? Я был для всех воплощением силы, справедливости, защиты… А оказался преступником. Слабым, несчастным, самовлюблённым. Таким сейчас меня рисует пресса. Что мне остаётся? «Хеннеси» и иллюминированная арбатская ночь.
Всё осталось позади: любовь, популярность, успех, работа… Зачем всё это сейчас, когда каждый шаг неминуемо отзовётся в прессе: «Это тот Стас Сорокин, который сбил девочку в состоянии алкогольного опьянения». Даже маму как-то раз журналисты назвали «мать преступника».
Вспомнилось, как пять лет назад – Господи, уже пять! – снимался в «Мастере и Маргарите». Там Понтий Пилат, вынося смертный приговор Иешуа, встаёт с кресла и трижды кричит: «Преступник!» только ради того, чтобы услышали все, кто был во дворце. По-моему, наша пресса тоже кричит ради того, чтобы быть услышанной.
Всё, чего я хотел от жизни, я получил. Пришло время собирать камни и платить по счетам. Всё, что я могу сделать – напиться. К чёрту позавчерашний панкреатит! Я знаю исход этого. Но ничего не могу поделать. Выбора нет. Выхода тоже.
Надо уметь жить. Надо хотеть жить. Я не хочу.
Дикую физическую боль можно заглушить алкоголем. Не унять только ту, что изнутри рвёт мою душу.
Что же, Стас, надо уметь проигрывать. Нужно уметь уходить.

***
- Здравствуй, Стас. Тебе, наверное, хорошо там… А ты видел мою маму? Если увидишь, скажи ей, чтобы приходила поскорее. Я жду её.
Стас, я видела тебя во сне… Это было предсказание? Тогда прости меня, пожалуйста, прости меня, Стас, за то, что не попыталась найти и остановить тебя. Но искала – подсознательно. Так же, как искала маму. Ты был очень одинок, правда? Я тоже очень одинока. У меня нет никого, кроме бабушки, Ветерка и мамы. Бабушка говорит, что мамы нет, а кролики не разговаривают. Стас, я не понимаю, почему это тебя нет, если я могу поговорить с тобой, даже коснуться тебя? Ты же был всегда, а вдруг раз – и нету? Так ведь не бывает, правда? А как тебе работать с моей мамой? Она хорошая, правда? Я бы тоже хотела там у вас работать. Там все хорошие и никто не обзывается.
Стас, я ни в чём не виню тебя, знаю, что ты сбил меня по неосторожности. Да сейчас, пожалуй, ни у кого нет права обвинять тебя. А те, кто обвинял раньше, - что ж, пусть они сами смогут простить себя… Почему я оправдываю тебя? Это Бог тебя оправдал, смертью все грехи искупаются.
Стас, Стасик – прости, что так называю тебя, между нами много лет, - ты ведь жив, только не хочешь отвечать… А я верю, что ты обязательно придёшь к своим родным, у тебя ведь есть мама и папа… У всех они есть. Они очень обрадуются, ведь они, наверное, соскучились… Я тоже скучаю по маме. Стас, почему она не приходит?
Неужели и тебя тоже нет? Вот так – был несколько дней назад, улыбался, смотрел в окно, а теперь – нет? И никогда уже не будет? Самое страшное во всей этой истории, вообще в истории, слово НИКОГДА. Никогда не придёт мама, не вернёшься ты, мне больше не будет пятнадцать и тринадцать… У меня больше не будет дня рождения. Потому что в этот день не стало тебя. НИКОГДА.
- Ирма, не плачь, - кто-то мягко коснулся её плеча большой горячей ладонью. Это был Стас. – Все мы живы, и я, и твоя мама… Иногда мы и впрямь слишком много работаем, но очень часто возвращаемся в родной дом, к близким людям. К тем, для кого потеря стала трагедией. Поэтому мама и вернулась к тебе. Ты можешь её увидеть, поговорить с ней…
- Стас, а какого цвета твоё облако? Оно большое? – спросила Ирма.
- Что ты?! – удивился Стас. – Крохотное! Его с земли даже не увидишь, надо забраться на крышу самого высокого дома, чтобы его разглядеть. Оно фиолетовое. Это мой любимый цвет.
- Стас, а к кому ты приходишь? Ты ведь… - Ирма осеклась.
- Я был у мамы с папой. И у тёти. Больше меня никто не ждёт на земле.
- А жена? – Ирма выронила слова нечаянно, будто скользкую от воды кружку из мокрых рук. С таким звоном рассыпались по кладбищенской тишине эти слова.
- Она винит себя в том, что я... Но это не так. Она же не наливала мне… Она жива и работает. Но ей очень тяжело жить с осознанием вины перед моими родителями. Если бы я мог помочь ей…
- Стас, может, тебе стоит сказать ей, что она невиновна?
- Нет. Я не должен к ней приходить. Никогда. Да, Ирма… Я не знаю, как сложилась бы моя жизнь, не будь того случая… Прости меня, если я этого хоть немного заслуживаю.
- Стас! – укоряюще вскрикнула Ирма. – Это не твоя вина, ты сам это понимаешь! Ты придёшь ко мне когда-нибудь ещё? – спросила Ирма.
- Я пришёл к тебе, - улыбнулся тот. – Потому что ты ко мне пришла. А ещё… Больше нет ничего, что держит мою душу на земле. Я больше не вернусь сюда.
- Стас, а можно я пойду с тобой? Меня тоже ничто не держит здесь!
- Стой, а как же бабушка, Ветерок? Разве ты их оставишь?
- Нет, никогда. Я приду к ним и расскажу, как мне весело, что у меня совсем ничего не болит, и я катаюсь на работу на жёлтом облаке. Я их не оставлю.
- Пойдём, Ирма! Пойдём…
Ирма подала Стасу маленькую ладошку, и они вдвоём зашагали прочь от Кунцевского кладбища. В звенящую тишину и непредсказуемость будущего. Или не-будущего. Того, что уже никогда не случится. Две фигурки спешили к горизонту. На нём горела полоска абрикосового варенья. Большая фигурка спешила навсегда покинуть землю. Маленькая, еле различимая – уйти, чтобы вернуться. Не навсегда. Навсегда ещё никто не возвращался.