Старый Крым

                Я люблю всё больней и больнее
                Каждый метр этой странной земли…
                Ю. Друнина

«Ветер в горы толкает меня…»

– Вот, Иришка, это моя Родина, – с гордостью сказал мне папа, стоя на, должно быть, самой величественной и красивой горе на свете – Агармыше. Мы поднялись всего на несколько метров, но уже отсюда, казалось, был виден весь Крым с его изумрудно-густыми лесами, бескрайними степями и морем вдали. А с далёкой и почти не видной за облаками вершины горы, наверное, открывался весь мир…
– «Так над степью и над Агармышем равнодушно плывут облака…»  – протяжно и как-то напевно произносил папа, приходя к подножию горы. Это место было самым любимым для него во всём Старом Крыме.
– Что ты загрустил? – всегда удивлялась я. – Так красиво вокруг!
Только потом я узнала, что именно у этой горы со странным названием погибла первая жена моего отца, профессиональная альпинистка.
Часто видел её во сне, – сказал однажды папа, – видел, как падала она с трёхсотметровой отметки, рвался спасти её… Бред… Наташка места себе не находила – в восемь лет остаться без матери…
Только тогда я смогла попросить у него прощения…
Тринадцатилетней девчонкой я впервые ступила на крымскую землю. Этот маленький мир с многовековой историей, с его загадочностью и неповторимостью я полюбила навсегда. Ведь этот городок – только представьте! – был столицей Золотой Орды, поэтому здесь сохранились мечети, развалины караван-сарая… Кырым, Солхат – как только не назывался этот город! «Неужели он звался Солхатом и ввергал неприятеля в дрожь?» - чьими-то словами сказал о своей Родине папа. Карадаг, Агармыш, его пещеры – как можно не влюбиться в эти места Крыма?
Подумайте: что, если среди нашего поля из средней полосы России взять – и поставить гору, большую, со снеговой вершиной, хотя бы одну? Лишнее. А если убрать из Крыма гору, тоже одну, ведь их много? Пусто будет, неуютно.
– Знаешь, Ира, если будет тебе когда-нибудь плохо, грустно, тяжело, – уходи в горы, – как-то раз сказал папа. – Здесь ты всегда сможешь подумать, успокоиться… И запомни: в горах нет времени, так же, как нет времени у счастья. Не замечаешь, как оно проходит…
Городок, где прошло детство моего отца, стоял в двадцати километрах от Феодосии, окружённый горами, лесами, огромной степью... Старый Крым, так называлось это место, поражал своей удивительной запутанностью, но в то же время простотой. В длинных и коротких, широких и узких, прямых и до ужаса кривых улицах и улочках городка, где большинство домов – частные, деревенские, нельзя было потеряться. «Старый Крым на деревню похож» – говорит папа. И правда: это место, где просто невозможно остаться одному. Стоит только выйти утром из дома, как тебе тут же кричат «Здравствуй!» с трёх сторон забора – слева, справа и спереди. И чужого горя здесь тоже не бывает. Люди с большим удовольствием помогают друг другу, легко соглашаются на любую работу, лишь бы от неё была польза. Люди, простые люди жили и до сих пор живут в Старом Крыму. И один из них – мой отец.
– Валера, ну шо так долго? – строго спросила баба Клава, стоило нам только переступить порог дома. – Ну, як маленький… – пожурила она его.
– Загулялись, мамо, – улыбнулся ей папа.
– Кушать садитесь, пока не остыло всё, – тут же сменила гнев на милость бабушка. – Я вот тут вареников сообразила…
До чего же простой, уютный, народ живёт в Крыму! Это невероятное ощущение мимолётности и лёгкости жизни появляется только здесь, в этих крымских просторах, необычайно красивых и почему-то до боли родных мне, коренной москвичке. Как хочется пронести это ощущение через всю жизнь, как хочется хотя бы в глубине души остаться той же тринадцатилетней девчонкой, впервые открывшей для себя волшебный и загадочный мир Крыма!
Кажется, люди здесь не стареют, они просто не знают такого понятия – «старость». В молодых светло-зелёных глазах бабушки Клавы всегда читались задор и уют, спокойствие и вместе с тем некоторое озорство. Лучики-морщинки, скользящие по её лицу, были похожи на тоненькие ручейки, по которым струилась нежность. Живя в южном городке, бабушка считала Москву чуть ли не Северным полюсом и всегда вязала нам что-то тёплое на зиму.
– Да, – смешно возмущалась бабушка в ответ на наши слабые протесты – всё-таки не в Магадане живём! – вот и буду я слушать погоду: «сколько там градусов в Москве? В чём сегодня Ира с Наташей в школу пошли? В чём это мой Валера операции делает?»
– Всё в том же, мамо, – с улыбкой отвечал ей папа. – В халате, маске и перчатках.
Любить нас и заботиться о нас так сильно не мог больше никто. С самого знакомства бабушка приняла нас с мамой как родных, будто и не было того ужасного дня, когда разбилась Наташина мама…
Вошла Ната. Увидев нас с папой, она тут же спросила:
– Где, где вы были? А Агармыш ты Ире показал?
– Показал. Ната, почему ты не в постели? Ты ж так никогда не поправишься!
– Пойдём, солнышко, – ласково проговорила баба Клава. – Я тебе сейчас чая с малиной принесу…
Наша Наташа в тот год плохо перенесла переезд и пару дней провела в постели. Поэтому в горы я впервые поднялась вдвоём с папой, настоящим поклонником горных походов.
– Тебе понравились горы? Правда, это великолепно? – засыпала меня вопросами сестра.
– Ира! Хоть ты её вразуми! – воскликнула бабушка. – Совсем ведь заболеет!
– Понравились! Наташ, отдыхай, а то не возьмём с собой! Кстати, может, завтра ещё прогуляемся? – обратилась я к папе.
– Завтра утром у меня дела, – посерьёзнел папа.
– Что-то случилось? – спросила я.
– Нет, ничего, – смутился он. А потом подумал и сказал:
– А всё-таки, пойдём со мной! И Наташу взять нужно…

«Отчего же и петь, и плакать мне так хочется здесь…»

На следующее утро мы быстро оделись и вышли из дома. Город встречал нас своими привычно сонными улочками и закоулками, только изредка попадались неторопливые прохожие, словно досыпающие на ходу.
«Куда мы идём?» – думала я по дороге. Спросить как-то стеснялась.
Мы шли по какой-то чрезвычайно узкой улочке, пока не упёрлись в высокий железный забор с огромными воротами. Одна створка их была открыта, на другой же висела тревожно-чёрная табличка с надписью «Кладбище».
В золотых куполах стоящей у входа церквушки переливалось солнце. Мы подошли к могиле. С фотографии на памятнике беззаботно улыбалась молодая женщина. С момента её смерти прошло три года, ровно три. А с момента рождения – почти тридцать пять… Здесь была похоронена Наташина мама, первая жена моего отца.
– Видишь, Тома, какие со мной девчонки! – сказал папа и… улыбнулся. Улыбнулся!
А Наташка разревелась на моём плече. Мы стояли с ней чуть дальше папы, так, что задорные молодые глаза с памятника смотрели прямо на нас.
– Знаешь, Тома, я так соскучился!.. – произнёс папа, а я почувствовала, как по спине бегут мурашки.
– Ты знаешь, – прошептала мне Наташа, – я не верю, уже три года не верю, что мама… погибла… Только когда сюда прихожу, убеждаюсь в этом. Твоя мама хорошая, но это всё-таки моя мама…
– Наташ, успокойся, – попросила я. – Это жизнь, понимаешь?
Ах, что я тогда знала о жизни?!
– Девчонки мои! – вдруг сказал папа. – Знайте: что бы ни случилось, я никогда вас не оставлю! Никогда! – и обнял нас обеих.
Через много лет мы поймём, что значили эти слова. Не было ни одной проблемы, в решении которой мы были бы лишены папиной помощи и просто поддержки.
Вскоре мы остановились у могилы, где были похоронены двое.
– «Алексей Яковлевич Каплер» – прочитала Ната. – Пап, а кто это?
– Это известный советский кинодраматург, он писал сценарии к фильмам, – ответил он. – Большинство из них сейчас почему-то не показывают по телевизору…
– «Юлия Владимировна Друнина» – озвучила я. – А это кто?
– А это – прекрасная и талантливая поэтесса. Когда-нибудь вы обязательно познакомитесь с её творчеством. Я почему-то думаю, наша Ира будет в восторге от стихов Друниной. А может, и больше…
Мы возвращались домой. Рядом с нами шёл совсем другой папа: странный, загадочный, вместе с тем грустный, сам на себя не похожий.
– Пап, а почему же они похоронены вместе? Почему, пап? – спрашивала одиннадцатилетняя Ната.
– Потому что это муж и жена, – хмуро ответил он.
– Пап, а почему у них фамилии разные? – не отставала сестра.
– Идите домой одни, – вдруг сказал папа.
– А ты? – в один голос спросили мы.
– А я приду позже.
Мы с Натой зашагали дальше и, сделав несколько шагов, не сговариваясь, обернулись.
Папа шёл к той самой церкви, что стояла у входа. Мы остановились.
– Что с ним? – удивилась Ната.
– Всё проходит, сестричка, – ответила я. – Может, и это…
Тогда я не смогла ответить лишь на свой вопрос: «За что ему ТАКОЕ?» Нет на него ответа до сих пор...
«Для человека нет мучителя страшнее памяти…» – гремели в ушах чьи-то слова, услышанные недавно и понятые только сейчас…
– Пойдём домой? – неожиданно услышали мы, и бодро зашагали по запылённой просёлочной дороге. На губах отца появилась улыбка, в глазах – привычный огонёк, лицо снова сияло.
Таким, весёлым, жизнерадостным человеком и представляет мне папу воображение в картинах моего детства. Таким я узнала и запомнила этого человека в первые годы жизни с ним. Время не сумело изменить его – всё та же улыбка, те же сверкающие глаза… Пускай прошло почти десять лет, но неизменен и неиссякаем оптимизм нашего отца. Даже если больно, даже если плохо, всё равно – шутит, улыбается. Чтобы другим было хоть чуточку легче…
…Я закрыла старый фотоальбом. Сколько лет прошло, как всё изменилось…
… – Папа, папа, послушай! «Я только раз видала рукопашный…» – взахлёб читаю я папе стихотворение. – А ещё – «Целовались. Плакали и пели…» Пап, это моё любимое!
Папа улыбается. Он знал, что всё закончится именно так, как говорил он тогда, в Старом Крыме.
В детстве мы с сестрой часто ездили туда, но с возрастом появились дела, заботы, проблемы… У папы почти не было отпусков, а если и были, то не совпадали с нашими каникулами. Что поделать, профессия врача требует полной отдачи сил и времени работе, так горячо любимой отцом.
Наташке было десять лет, мне – двенадцать, когда наши родители встретились. У меня появился папа – теперь он всегда рядом! От него я узнала много интересного и полезного, и любовь к горам у меня тоже – от него. Да ещё, может быть, от тёти Тамары – той, неизвестной, далёкой – Наташкиной мамы…
– Ох, а я и не знала, что теперь в Литературном институте задают писать произведения по старым фотографиям! – услышала я голос за спиной. – Что это тебя на ностальгию потянуло? – спросила Наташа. – И Друнина здесь… – сказала она, заметив рядом томик любимой нами поэтессы. – Что с тобой? – вдруг она изменилась в лице.
– Что? А… – махнула я рукой. Да, я очень редко плачу! – Ты права, стало со страшной силой тянуть в прошлое…
– Значит, будем тянуть тебя в будущее! – убедительно сказала сестра. – Помоги мне с зарубежной литературой, у нас по ней коллоквиум намечается…
– Да, сейчас… У меня лекции оставались вроде по второму курсу… И методичку по зарубежной литературе возьми завтра в библиотеке, там много полезного написано…
– Ир, завтра вторник… – напомнила мне Ната. – Ты помнишь, что меня завтра обсуждают на семинаре? Ты смотрела мои стихи?
Я отрицательно покачала головой.
– Ира, ты же мой оппонент! Ну-ка, хватит ностальгировать, за работу! А пишешь сейчас что-нибудь?
– Да, – ответила я. – Рассказ о Юлии Владимировне. Не волнуйся, я всё успею…
Прочитав множество книг об этой поэтессе, я не перестаю удивляться её безграничному таланту, искренней вере в советские идеалы, наивности и чистоте взрослого человека.
Возвращаюсь в прежнее состояние, включаю компьютер. Перебираю сборники стихов, листаю тетради, книги… Час ночи?
«Может, поспать в порядке исключения?» – подумала я и последним, что увидела, была надпись «С.И. Радциг» на учебнике по древнегреческой литературе…

«Что ж, сон как сон…»

Половина второго ночи на настенных часах. Усталость напоминает о себе: я ежеминутно зеваю, и резь в глазах порой невыносима. Жизнь в студенческом общежитии накладывает отпечаток – недосыпание стало хроническим, я кажется, уже целую вечность не прикасалась к подушке.
– «Качается рожь несжатая...» – начинает Юлька. Потрясающие стихи!..
Читаю свои стихи ей. Как же много нас разделяет! Юлька прошла огромную школу Войны, взрослела на полях её сражений. Поэт с большой буквы. А я – вчерашняя школьница, окончившая десять классов и поступившая в Литературный институт.
– Вот, послушай: «Дышит в лицо молдаванский вечер хмелем осенних трав…»
– Отлично! Юль, может, поспим? Завтра всё-таки Радциг... – предлагаю я. Сергей Иванович Радциг – это преподаватель античной литературы. А это серьёзно…
– Ложись. А я поработаю... А что ты скажешь вот об этом… – зашуршала она многочисленными листочками.
– Юля! Нам в институт… уже сегодня! Поспи хоть немного!
– Ир, я не могу, – повернулась ко мне она. – Понимаешь, у меня бессонница. И лучшее лекарство от неё – работа. Уже почти два часа ночи, а у меня несколько стихов недоработаны.
Такой я узнала поэтессу Юлию Друнину.
… – Товарищ Друнина! – вдруг услышала я.
Передо мной возникли стены актового зала Литературного института.
– Товарищ Друнина! Прочтите нам что-нибудь! – судя по всему, это был руководитель творческого семинара.
«Антокольский!» – мелькнуло у меня в голове. – «Тот, кто будет нагло приставать к Юле, а потом грубо разгромит её стихи на собрании в Союзе писателей».
«Товарищ Друнина» вышла на сцену.
– «Не знаю, где я нежности училась…» – начала она.
В зале раздались аплодисменты. Юля спокойно сошла со сцены и села рядом со мной.
– Молодец, Юлька, – зашептали со всех сторон.
– Товарищ Старшинов! – раздалось со сцены, и высокий симпатичный паренёк побежал по проходу.
– Знаешь, – прошептала мне Юля, воспользовавшись паузой, – он меня в кино сегодня пригласил!
… – Ирка, бинты давай! – услышала я Юлин крик.
Страшный бой: самолёты, танки, свои, чужие – всё смешалось перед глазами на кристально-белом снегу.
– Ирка, не стой же! – снова крикнула Юля. Я кинулась в палатку.
Из самого эпицентра боевых действий в лес, где располагался госпиталь, Юлька на себе приволокла раненного командира. Быстро скинула с себя телогрейку, расстелила на снегу и бросилась перебинтовывать голову солдата.
– Что с ним? – спросила я.
– Контузия, слава Богу, лёгкая, – ответила Юля. – Большая потеря крови… Должен выжить. Слышишь, должен, товарищ командир! В палатку его надо, – обратилась она ко мне. – Там ещё кто-то…
Вдвоём мы отнесли раненого в палатку. Там за ним присмотрят другие медсёстры. Перебежками подобрались к опушке леса. Шло сражение.
Вдруг раздался оглушительный грохот. Мы нырнули в ближайший окоп и пригнулись. Началась бомбёжка. Гремели разрывающиеся снаряды, подбирающиеся всё ближе к нашему укрытию.
– Пой! – вдруг приказала Юля.
– Что? – удивилась я.
– Пой!
Я затянула какую-то песню. Юля подхватила. Ничего не было слышно. Возможно, у нас были разные песни, но выходило так, будто пели мы хором.
– Так легче переждать бомбёжку, – потом объяснила мне она.
Всё стихло. Когда рассеялась плотная дымовая завеса, я увидела, что Юля хочет вылезать из окопа. Я последовала за ней.
– Подожди, – вдруг сказала мне она. Мы высунули головы из траншеи и стали вглядываться вперёд. Дым там ещё не рассеялся, но было видно, как боевая техника уходила в сторону. Правый берег Волги, атакованный врагом множество раз, так и не был взят сегодня. Повисла тишина, только вдалеке разрывались бомбы, гремели залпы боевых машин.
– Солдатик, миленький, ты живой? – ниоткуда выбежала девчонка-медсестра и бросилась вперёд. Мы рванулись было за ней…
И было бы ощущение, что она просто споткнулась, если бы не вскрик «мама!» и не резкие, отрывистые, как удары сердца, выстрелы из леса. Над нашими головами снова раздался грохот. Бой здесь ещё не был окончен.
Катились слёзы… Вряд ли она, так нелепо погибшая, она, которой навек суждено остаться девчонкой, была старше нас…
– Целовались.
Плакали
И пели.
Шли в штыки.
И прямо на бегу
Девочка в заштопанной шинели
Разбросала руки на снегу.
Мама!
Мама!
Я дошла до цели…
Но в степи, на волжском берегу,
Девочка в заштопанной шинели
Разбросала руки на снегу – вдруг сказала Юля.
– Юль, это ты… только что? Прямо сейчас сочинила? – удивилась я.
– Да…
… В холодный ноябрьский день я бреду по дачному посёлку Красная Пахра. Ни души, тщетно кутаюсь в негреющий шарф, пронзительно свищет ветер. Совсем замёрзла. Сейчас, только дойду до Юлькиной дачи, попрошу чашку горячего чая. Надо было зимнее пальто надевать, на дворе-то – двадцатое ноября! Зима на носу!
И вот, наконец-то, тропинка, слегка припорошенная первым снежком, знакомая калитка, дом…
– Юля! – крикнула я в пустоту дачного участка. Никто не отозвался.
Я вошла на крыльцо. Записка. Ничего не понятно: гараж, милиция…
Иду в гараж. Дверь не поддаётся! Через секунду осознаю: закрыто изнутри. Снаружи слышно, как работает мотор старенького Юлиного «жигулёнка». Она там!
– Юля, открой, это я! – кричу в какую-то щёлку. Напрасно.
Зову соседей. Вскрыли дверь.
За дверью – машина с включённой «печкой» и…
– Юлька!!!
Кто-то кинулся вынимать её из машины. Кто-то – звонить в «Скорую». Бесполезно. Она уже поставила эффектную точку в своей жизни.
Кто-то прошептал: «Всё…» Может быть, и я…

«Старый Крым – последняя обитель…»

                Бреду одна
                В степи под Старым Крымом
                В те Богом позабытые места,
                Где над тобой давно неумолимо
                Гранитная захлопнута плита
                Ю. Друнина

За дверью в комнату раздался шум. Часы показали пять утра. Никто в нашей семье не встаёт так рано! Хотя, если у папы срочный вызов…
Я обнаружила себя лежащей головой прямо на столе, перед компьютером, уже давно ушедшим в «ждущий режим», встала, вышла из комнаты. В коридоре стоял заспанный папа, сжимающий в руке мобильник.
– Я тебя разбудил, Ира? Прости, пожалуйста, – сказал он.
– Что случилось, пап? На работу? – спросила я.
– Нет, – ответил он. – Мама заболела. Я уезжаю в Старый Крым.
– Какая мама? – спросонья растерялась я. – Баба Клава? Что с ней?
– Да, Ирина, мне некогда, нужно собираться.
Я помогла ему собрать чемодан и больше ни о чём не спрашивала.
Неделю мы прожили как на иголках. У папы были разные новости: бабе Клаве было плохо, но она идёт на поправку, всё обойдётся. Что ему, бедному, пришлось пережить, неизвестно. Ободряет, поддерживает нас, чтобы «не вешали носы».
Следующая неделя будто и была придумана кем-то для того, чтобы творились всяческие несчастья. Началась она, как и всё плохое, с хорошего. Папа позвонил и сказал, что всё хорошо, и наша баба Клава скоро встанет на ноги.
- Ириш, там, в моём столе, найди, пожалуйста, папку синюю… Её надо в больницу Анне Ивановне отвезти. Сделаешь?
Да, если Анна Ивановна, заведующая хирургическим отделением, просит о чём-то папу, которого и в стране-то сейчас нет, то выполнять это нужно срочно.
Я открывала папины ящики один за другим, пока взгляд мой не упал на потёртую синюю папку с надписью «2009 год». Я достала её и увидела под ней кучу тетрадных листов, мелко исписанных папиным неровным почерком.
«Не могу поверить в то, что эта удивительная женщина – моя жена. Именно она помогла мне справиться… У Лены есть дочь – бойкая, зеленоглазая Иришка, старше Наты на два года. Не прошло и полгода, как она стала звать меня папой… Чего я никогда не смогу сделать – это оставить их. Повторения того, что сделал с ними тот, другой, не выдержат ни Ира, ни Лена…»
Листаю. Так много о нас…
«Ната не зовёт Лену мамой. Для неё ещё жива Тома. Но они подружатся – им поможет Ира…»
«Всё это так странно, мама… Кажется, что я предал Тому – перестал приезжать, даже думать о ней… Я знаю, ты бываешь на её могиле – приноси ей цветы. Мы не должны забывать её…»
Фрагменты неотправленных писем бабе Клаве мелькали перед глазами. Сколько всего хранят в себе эти строчки! В них – весь наш папа – прямой, категоричный… За что он казнил себя все эти годы? А если…
Я отдала Наташе папку и попросила съездить в больницу.
– Знаешь, мне такой сон приснился… – рассказала я Нате по её возвращении.
Та всё отнесла к моей безграничной любви к стихам Друниной.
– Слишком ты увлеклась своим рассказом… – сказала мне она. – Скажи, осталась хоть где-нибудь какая-то книга о Друниной, которую ты не читала? Но что-то не нравится мне этот твой сон… Что бы он мог означать?..
Ната уже спала, когда я сидела за компьютером и страницу за страницей дописывала рассказ. Перед глазами мелькали эпизоды сна, перемешиваясь с картинами детства и Старого Крыма. Бабушка… Тёплые и нежные воспоминания роились в голове.
Неожиданно на мобильном телефоне заиграла любимая мелодия. Машинально отметив про себя, что на часах – половина третьего ночи, я взяла трубку. Звонил папа…
Не помню ничего из нашего разговора. Только последнюю, беспокойную и тревожную фразу:
– Её больше нет…
В эту сумасшедшую ночь не спал, наверное, никто. Я разбудила сестру и маму. В квартире странно запахло тревогой.
– Ведь она шла на поправку… – твердила Наташа.
На следующий день мы уехали в Старый Крым.
Этот городок снова встретил нас сонными и запутанными улицами, молочным туманом над степью. На лицах прохожих была отпечатана печаль. В Старом Крыме все знали и любили бабу Клаву – отличного детского врача…
В доме всё напоминало о бабушке, пахло её теплом, её нежностью, добротой – тем, чего нам так не хватало в Москве. Папа сразу ушёл из дома. Я вышла за калитку. Ноги сами понесли меня к подножию Агармыша.
Там я встретила папу.
– Прости меня, – сказал он.
– За что?! – удивилась я.
– Я ушёл и оставил вас там одних… Но там невозможно находиться!
– Невозможно, – подтвердила я. – Поэтому я тоже ушла. Помнишь, ты говорил, что если будет плохо…
– … Идти в горы, – продолжил он. – Правда, здесь необъяснимо легче. Знаешь, раньше здесь часто собирались наши с Тамарой друзья, всегда лежали живые цветы… А теперь – никого… Предать живого человека стыдно, а мёртвого…
Он не забыл! Он до сих пор ничего не смог простить себе!
– Легче, пап, легче, – согласилась я. – Но одному не легче! Ото всех можно уйти, только от себя не уйдёшь. И никого ты не предал! Она поняла бы всё, папа… И вообще, «у человека должен быть крепкий тыл» – напомнила я папе слова Юлии Друниной. – Не смей сдаваться, слышишь?
Не передать словами всей печальности Агармыша… Здесь одновременно поётся, плачется и пишется. Однажды папа сказал мне, что «Агармыш» переводится с тюркского языка как «седой». Папа… Неужели он навсегда прикован памятью к этому месту?
– Спасибо тебе, Иришка, – сдавленно произнёс отец. – За всё спасибо!
Мы пришли на кладбище. Ветер шелестел лентами венков на могиле бабы Клавы. Почему-то мы с папой одновременно опустили глаза и долго не могли поднять. Странное это место. Странное и страшное.
– Знаешь, здесь, как никогда, хочется жить, – сказал мне папа. – Не для родных, не для детей, – для себя.
Он остановился у могилы Наташиной мамы. Чувствуя, что папе нужно побыть одному, я решила потихоньку идти домой. Блуждая между серых могильных плит, я набрела на ту самую могилу, что видела в детстве – Юлии Друниной и Алексея Каплера. Я присела около неё и неожиданно для самой себя заговорила:
– «Знаешь, Юлька, я – против грусти, – начала я, – но сегодня она не в счёт…»
Юлька, скажи мне, это я во всём виновата? В том, что не приехала раньше, что столько лет не видела родного человека, а потом навсегда потеряла его? Мы ведь могли приехать раньше – помочь, поддержать… Всё было бы по-другому, если бы мы…
– Ира, – неожиданно услышала я и обернулась.
За спиной стоял папа.
– Я так и подумал, что ты пойдёшь сюда, – сказал он, смахивая слезинки с моих щёк.
– Пап, я только теперь поняла, насколько мы с ней похожи, – сказала я.
Мы уже выходили из сурового и скорбного места, когда папа сказал:
– Давай зайдём в церковь?
Я кивнула. Папа понял меня!
В церкви стояла непривычная, гудящая тишина. В этой тишине и странном полумраке мне казалось, что я могу читать папины мысли, что вижу его насквозь, что… Что он точно так же видит и понимает меня…
Случайно поймав взгляд отца, я прочитала в нём непонятную смесь грусти и радости, необъяснимой тоски и счастья…
«Всё в порядке» – говорил его взгляд.
«Я знаю» – попыталась ответить я.
Я знаю… Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, за кого молишься и чего просишь у Господа Бога. И я знаю, что Он поможет тебе…

 «А ведь могли бы друг друга совсем не встретить…»

Всю ночь я мучилась своими мыслями… Неужели это и впрямь – наказание?..
На следующее утро я решила вновь отправиться в церковь. Здесь был источник жизни – вера…
Потом я вновь пришла на могилу Юлии Друниной и Алексея Каплера. В голове завертелись мысли, замелькали строки моего рассказа… Я присела на корточки и стала записывать.
– Девушка! – позвал меня кто-то. Я вынырнула из своего творчества.
За моей спиной стоял мужчина лет двадцати пяти.
– Вы… Вы кто? – растерянно спросил он. – И что вы пишете?
– Рассказ, – улыбнулась я.
– Вы писательница? А о чём? – поинтересовался молодой человек.
– О Юлии Друниной. Это моя любимая поэтесса! – воскликнула я. – Я студентка Литературного института, можно сказать, полуфабрикат писателя…
– Вот это да… – проговорил незнакомец. – Нет, таких совпадений не бывает…
– О чём вы? – спросила я.
– Понимаете, я учусь на режиссёра и хочу снять фильм, то есть дипломную работу об этой замечательной поэтессе.
– Я могу вам чем-то помочь? – удивилась я.
– Да, – ответил мужчина. – Я боюсь, что с моей стороны это выглядит наглостью, но не могли бы вы написать сценарий?
– Конечно, могу, – не раздумывая, согласилась я. – Только если вы доверяете мне, я ведь не драматург… Я, правда, стихи пишу, а в прозе делаю только первые шаги…
– Отлично! – обрадовался режиссёр. – Вы должны лучше всего понимать Друнину, ведь вы – поэтесса! Да, меня Игорь зовут…
– Ира, – представилась я. – Очень приятно.
– Взаимно. Где вы живёте? – спросил Игорь.
– В Москве, – улыбнулась я.
– Ну и ну… – протянул он. – Странно… Я ведь тоже! Всю столицу объехал – никто не хочет браться! Приехал в Крым и встретил – москвичку! Простите, а вы зачем на могилу Друниной пришли?
– Понимаете… – и я тут же, не раздумывая, выложила всё наболевшее абсолютно незнакомому человеку. Всё было бы по-другому, если…
– Ира, на правах старшего человека осмелюсь дать тебе совет: не преувеличивай. Что «по-другому»? Ты спасла бы? Прости, Ира, но ты не Господь Бог, чтобы распоряжаться судьбами людей и решать, кому сколько жить на свете, – сказал Игорь.
– Спасибо тебе, – произнесла я. Он был прав…
Увлечённые разговором, мы не заметили, как перешли на «ты». Заговорили и о Друниной.
– Насколько ты знаешь, она не хотела, чтобы кто-то знал её возраст, считал старой… – рассказывал Игорь. – Я не хочу искать двух женщин на её роль. Пускай будет одна молодая девушка, какой всегда мечтала остаться Юлия Владимировна. Я поговорил с её родственниками, нам предоставят весь необходимый материал для съёмок: фотографии, книги, записи… Даже по поводу дачи в Пахре удалось договориться!
«Насколько же увлечённый и интересный человек Игорь!» – думала я.
– «Старокрымские» съёмки я планирую закончить уже летом, – делился планами Игорь. – Потом будем снимать в Москве и Пахре. Это не отнимет у тебя слишком много времени?
– Нет, что ты, мне очень интересно! – заверила я. Ехать сейчас домой, в пустую и душную московскую квартиру не хотелось.
Наташа часто давала мне советы, помогала искать в биографии Друниной наиболее значимые места, старалась всячески помогать Игорю с подбором реквизита. Вскоре мой рассказ, в срочном порядке переделанный в пьесу, был закончен.
– Кто будет играть Друнину? – спросила я у Игоря.
– Как это – «кто»? – удивился он. – Ты!
– Я?! Ну, Игорь, конечно, может, у меня и есть талант, но за рамки школьных спектаклей моя актёрская деятельность не выходила…
– Режиссёр видит каждого человека насквозь и знает ему цену, – вдруг сказал он. – Ты – настоящая. Может быть, ты и не актриса, но тебе не нужно ничего играть: ты – это Друнина. Ты безумно на неё похожа. Не внешне – внутренне. Я вижу её в тебе.
– Знаешь, Игорь… – я решилась рассказать ему о своём сне.
– Что ж ты раньше молчала?! – закричал он. – Невероятно! Скажи, что у тебя произошло после этого сна? – строго спросил Игорь.
– Бабушка… – проговорила я, ощущая, с каким трудом произношу слова…
– Прости, – прошептал Игорь.
– Игорь, а это – знак? – с ужасом спросила я.
– Знак, – согласился он, – знак того, что у нас всё получится!
Наступил последний день нашей «крымской эпопеи», как в шутку называл свои съёмки Игорь. Всё получилось, на мой взгляд, отлично. Моё «внутреннее сходство» с Друниной по-прежнему удивляло Игоря. Он смотрел фильм, не упуская из виду ни одной детали, ведь всё должно быть идеально! Наташка носилась по съёмочной площадке и помогала убираться и складывать технику.
– Когда вы в Москву? – спросил Игорь, оторвавшись от просмотра.
– Не знаю, – пожала я плечами. – Может, через неделю…
– Мы уезжаем завтра, на утреннем поезде, – грустно произнёс Игорь.
Я растерялась. Значит, сегодня в последний раз мы вместе в Крыму… Невольно вспомнилось всё: странная встреча на кладбище, съёмочные дни…
– Давай погуляем вечером, Ира? – предложил Игорь.
Я согласилась. Столько раз я бродила по Старому Крыму, но, кажется, только с Игорем увидела всю его красоту. После долгой прогулки по городу мы пришли к нему в гостиницу…
…Горели звёзды, густели сумерки, в открытом окне дрожали шторы, на столе белела чашка с недопитым кофе… Я чувствовала тепло и какую-то необъяснимую потребность быть рядом, ловить дыхание и читать мысли, угадывать каждое движение… «Я так твои целую губы, как будто бы в последний раз…» – вспомнилось мне… А вдруг?
Утро мы встречали у подножия Агармыша.
– Удивительное место, – неожиданно сказал Игорь. – Всегда в голову приходят интересные мысли. Например, Ира, что было бы, если бы мы не встретились? Помнишь, у Друниной: «Ты рядом, а ведь могли бы друг друга совсем не встретить…»
– «…Единственный мой, спасибо, за то, что ты есть на свете!» – закончила я.
А Игорь обнял меня и сказал:
– Запомни: мы с тобой теперь никогда не расстанемся!

«А всё равно меня счастливей нету!»

И когда я изверилась, сникла, устала,
И на чудо надеяться перестала,
Позвонил человек из далёкой страны,
И сказал человек: "Вы мне очень нужны"
Ю. Друнина

Я не плакала. Плакала лишь крыша старенького домика, плакала частыми горькими слезами-дождинками. Лишь жалобно выла калитка, то и дело тревожимая ветром. В это утро я сидела на крыльце и молчала. Никто не смог бы помочь мне, даже я сама... Он не звонил. Я не звонила ему...
За моей спиной застонала дверь. На крыльцо вышла заспанная Ната.
– Что происходит? Где ты была всю ночь? – спросила она.
– Понимаешь, Натка... Я была у него... Не знаю, что на меня нашло, не могу понять, правильно это или нет... Просто я знала одно: я люблю его, а значит... Значит, можно – в омут с головой, значит, на всё наплевать! Только теперь думаю: а вдруг использовал, а вдруг предаст или уже предал?
Мы встречали рассвет... Было так светло и тихо... Я спросила его: «Это любовь или просто так?!» «Зачем ты это спрашиваешь?» – удивился он. «Просто я люблю тебя...» Он промолчал, вздохнул, а потом выговорил: «Странная ты... С человеком жизнь прожить мало, а ты уже – люблю». Я не нужна ему. Просто – сняли фильм, переспали, разбежались в разные стороны, как тараканы. Боже, как наивно! Знаешь, я всё равно сейчас – самая счастливая! И ни о чём не пожалею!
Он не звонит. Я не звоню – доказываю свою независимость. Не хочу сейчас даже слышать его, это больнее... И ещё – я чувствую себя какой-то продажной дрянью, потому что не смогла отказать ему. Я, наверное, всё-таки... Знаешь, на букву "ш" мне есть множество определений...
– Ира, ты не права, – чуть слышно сказала сестра. – Он любит... А если нет, что ж, переживём как-нибудь! Тебе и впрямь не о чем жалеть! Одного не понимаю: как ты можешь не звонить ему? Как ты можешь не плакать? Ты удивительно сильный человек, Ира...
– …Что с тобой, Иринка? – спрашивал меня отец. Однажды я не выдержала и всё рассказала ему…
– Думаешь, буду осуждать? – серьёзно спросил он. – Ни капли. Какими-то глубинами своего подсознания я чувствую: он не предаст. Идеальные люди не предают… А плохо тебе оттого, что кажется – идёшь на сделку с совестью. Пусть так, но это всё же лучше, чем сделка с чувствами…
Мы с Наташкой теперь считали дни до отъезда в Москву. Узнали, что после того, как мы уедем из Крыма, папа продаст домик бабы Клавы.
– Девчонки, я понимаю, вы любите Крым, – говорил папа. – Я и сам чувствую себя предателем – всё-таки Родина… Но жить здесь некому, а вы уже взрослые…
Мы поняли его. Ему было гораздо больнее, чем нам…
Мы уезжали из Старого Крыма… Город, любимый наш сонный город вышел нам навстречу, вышел навсегда проводить нас в столицу. Никто не скрывал грусти. Папа покидал свою Родину, свой дом… Я убегала от памяти о первой встрече с Игорем… «У счастья нет времени…» – вспомнила я папины слова…
Память сжимала сердце, давила на него. «Я вернусь к тебе, Старый Крым!» – мысленно пообещала я.
В тамбуре поезда папа нервно курил. «Как тоскуют в ночи поезда, пролетая угрюмый Сиваш!» – повторял он. Я стояла рядом с ним и смотрела в окно. «Сказать бы что-нибудь ему…» – думала я. Да что тут скажешь? Как утешишь?
Вспомнилось продолжение этого стихотворения: «я тебя никогда не предам, ты меня никогда не предашь…» А что, если он предал? Если использовал? Если красиво врал? Если…
Я легла на верхнюю полку и сразу заснула. Проснулась лишь от резкой остановки поезда и громкого Наташкиного голоса:
– Белгород! Таможня!
Из коридора вошёл папа. Ната копалась в сумке, ища паспорт. Вдруг отец громко и строго сказал:
– С вещами на выход, девушка!
– Как? Почему? Вот паспорт же… – растерялась Ната и повернулась, видимо ожидая увидеть за спиной таможенника…
Со смехом я спрыгнула с полки.
Позвонил Игорь. Сказал, что сценарий полностью обработан, и можно начинать съёмки в Москве хоть завтра, и пригласил меня прогуляться. Я не отказала.
– Ира, извини,  – говорил при встрече Игорь. – Я не знал тебя всю жизнь, а, стоило ненадолго расстаться... Может, это будет выглядеть странно, может – глупо, но… – он потупился, как пятиклассник и выпалил:
– Я люблю тебя, Ира! Всё время думал о тебе и не мог понять, почему... Прости меня за тот разговор, я знаю, как это важно для тебя... Мне без тебя... трудно, понимаешь?
– Тебе не стоило извиняться. Я всё простила и пережила, – ответила я. – Игорь… Папа продаст дом бабы Клавы, и… мы больше никогда не вернёмся в Старый Крым… – труднее всего было не заплакать в ту минуту…
– Знаешь, Ира… – начал было Игорь.
– Ты – «против грусти»? – усмехнувшись, перебила я.
– Вообще-то да, – улыбнулся он. – Я купил дом в Старом Крыме! И ты прямо сейчас получила приглашение стать его хозяйкой!
– Да, – растерянно ответила я…
– …Представляешь, – вспоминал Игорь, – в детстве я думал, что, как только вырасту, куплю себе вертолёт и привезу из Старого Крыма хотя бы одну гору. Так, на память. А теперь – они меня к себе манят…
– Если гора не идёт к Магомету, значит, Магомет идёт к горе, – засмеялась я, вспоминая свои детские впечатления о Крыме…
Вечер томно бродил по старым московским тротуарам, наблюдая за нами. Мы держались за руки, разговаривали, шли куда-то в неизвестность незнакомых улочек, а навстречу нам со скоростью света неслось будущее…
– «А всё равно меня счастливей нету!» – неожиданно вырвались и повисли в воздухе, наверное, главные слова в моей жизни…