Дорога. Отрывки из жизни, которую изменил Башлачёв

Время от времени ты в очередной раз понимаешь, что для того, чтобы в жизни началось что-то одно, должно закончиться нечто другое. Двадцать лет назад я поняла, что мне обязательно надо поделиться своими открытиями с другими, попыталась записать их - но в результате это прочитали только очень близкие друзья. А сегодня с удивлением узнала, что Сашу Башлачева помнит и знает огромное количество людей... Может быть, кому-то из них этот мой опыт познания себя и мира, ставший возможным благодаря сущности Саши, покажется интересным*...

Однажды на мой отчаянный юношеский возглас-вопрос «что же, что же мне делать в этой жизни?!!» почти сразу приснился сон: кладбище в безвременных сумерках, вроде возле какой-то могилы стоят я и двое или трое мужчин, лиц не видно — тоже — безвременные, безвозврастные и безличностные, — и один из них, обращаясь ни к кому и ко всем, говорит:

«А знаете, вышла книга «Дорога». И во сне я поняла, что эта книга – моя.
Не оригинально, банально даже: дорога жизни, дорога без конца, долго ль мне гулять по свету... ну и так далее. Каждый идет по своей дороге, что ж тут оригинального? Только вот я действительно тогда начала писать нечто, и начиналось оно со слов «Я еду к тебе». Потом один знакомый, в некотором смысле учитель мой по жизни на тот период времени, сочувствуя моим юношеским метаниям, но ничего не зная о моих литературных потугах, заявил: напиши книгу. Оказалось, это метод такой психотерапевтический, вроде — хочешь себя понять, начни описывать свою жизнь. Было бы что описывать...
Я, кажется, примерно тогда отчаянно сформулировала:

Надеюсь, жду...
Так жизнь проходит,
И ничего не происходит.

Непонятно, как выжила в страданиях этих. Наверное, все-таки Саша Башлачев помог: все мои поиски сосредоточились тогда вокруг этого мощного стержня, и это к нему, как мне казалось, я ехала в начале очередной главы своей книги. Кстати, кладбище — самое любимое место было тогда. И ничего страшного: как раз там я ощутила, что смерти — нет. Так и поняла возле его могилы под звон колокольчиков: есть боль и страдание, а смерти — нет.
Хотите доказательств? — их нет у меня. Каждый волен отнестись к этому умозаключению как к истине, или как к заблуждению — в меру своего опыта. У меня, впрочем, было тогда несколько эпизодов — хотите, принимайте как доказательство, хотите — как умопомешательство.

I. ВИШНЯ

«Выходи и ты в путь, маленькая язычница, авось, и встретимся где-нибудь... Захвати с собой бумагу и пиши мне в дороге обо всем, что ты увидишь на своем пути. Можешь наколоть свое письмо на ветку какого-нибудь дерева — ведь чудеса здесь случаются чаще, чем там, или можешь положить свое письмо просто на песок, и не пугайся за его судьбу, когда его подхватит неожиданный ветер...».
БАШЛАЧЕВ

* * *
Кажется, 13 сентября 1990 года я написала:

...Я еду к тебе.
Еду первый раз.
Не могу думать ни о чем, кроме одного: примешь ли?!
Я не знаю, где ты, и встреча наша зависит только от тебя. ЭТО я знаю точно, поэтому ни у кого не стану спрашивать о тебе.
Еду без цветов... Зачем: а вдруг — не понадобятся.
Приехали... Здесь продают цветы! — и, кажется, это твой знак, но я не верю ему: боюсь верить... Я знаю: ты ждешь меня, иначе я не оказалась бы здесь, иначе не было бы этих цветов, иначе не было бы... спичек.

Мы везли свечи, но зажечь их было нечем. Я будто в полусне еще с вокзала: как во сне спрашивала у каких-то ребят, где нужно выйти (о тебе — на слова!), как во сне купила лохматые и светлые (как ты!) маргаритки и еще 27 каких-то «ромашек». Как во сне спросила, нет ли у кого спичек? Есть — сказала одна. Она вообще-то не курит, хотела поджечь листья, первый раз в жизни взяла с собой спички... она еще долго что-то говорила, а я — слышала и чувствовала только одно: мне нужно к тебе!
Гигантское расстояние между Одессой и Ленинградом, между моим домом и твоим сокращалось. У меня все было готово для встречи: цветы, свечи, спички, желание увидеть тебя — и раствориться в слезах, которые камнем легли на душе.
Я шла, никого ни о чем не спрашивая... и шла не туда! Я всматривалась в чужие лица (о, Господи, как их много!), чувствовала холод и понимала: тебя здесь нет! нет! Я искала — но уходила все дальше, дальше, дальше... Отчаянье и страх перекрыл мой еще более отчаянный (немой!) крик: я все равно, все равно тебя найду!.. Слышишь?!!
— Девушка, вы кого-то ищете?
(Молча: да! да! да!).
— Адрес знаете?
— Нет...
— Напрасно вы... Так не найдете.
Еле слышно: «Найду! Все равно найду!».
О тебе — молчала: помнила, что спрашивать нельзя, что привести к себе можешь только ты! А он-то должен был знать — тот, что появился. Исчез... Вокруг — ледяной холод твоего отсутствия, и где-то за моей спиной — твое тепло.
За спиной: — Витка! — это меня. Обернулась и увидела, что Юлька разговаривает с каким-то парнем (тот самый?! нет, другой — подошел к ней и спросил то же, что тот — у меня, но она ему ответила). Конечно, он знает: «...пойдете по этой аллейке, потом свернете налево и там увидите, услышите...».
...Колокольчики-бубенчики...
Где-то в стороне — местные рабочие, один из них схватил тоненькое деревце, и... загремела музыка! Все колокольчики на маленькой березке позвали, пропели... Боже мой, что?! Я не знаю, но в один голос с ними душа кричала — Саша!!! Сашенька...
И подкосились ноги...
Я здесь... Здравствуй...

Ковалевское кладбище... Здесь твоя могила... Это абсурд, потому что... «Ну, Шурик, как поживаешь?» — это тот, что потряс березку. Как поживаешь, Саша?
— Хорошо: цветы, гости...
Нам повезло: в тот раз мы были одни. Наши цветы смешались с другими, хотя маргаритки мои, такие светлые и лохматые, оказались единственными, ни на какие другие не похожими. Ветер позванивал в колокольца, и вдруг я поняла, что смерти нет... Возможно, я сошла с ума, но поняла это потому, что здесь БЫЛ ты.

* * *
Смерть возбуждает и притягивает: что там, за поворотом? «Memento more» — помни о смерти — почему? Кажется, те, кто ушел, уже что-то знают. Как будто тайна жизни — там. Вот и стучала я отчаянно: «Саша! Не молчи! Эта странная музыка всегда была для меня чужой и ненужной, и вдруг — ты!».
И вдруг «услышала»:
— Посмотри на книжную полку.
...
— Возьми первую попавшуюся книгу.
...
— открой на первой попавшейся странице.
...
— Читай!
И я прочла:
«Я воспевал минувшие года,
Теперь ловлю их отголоски жадно.
От старых песен — пусть я пел нескладно —
Вскипают слезы, новые всегда.

Я пел, — давно ли? — сам забыл когда.
И был судьбой обманут беспощадно.
Но в горестях бывает так отрадна
Воспоминаний беглая чреда.

Я пел, — и что ж? — обманут в том, что свято:
Не в жажде наслаждений, но в доверье.
Я пел и слышал звон цепей у ног.

Но не Надежда в этом виновата,
Ведь в мире всюду ложь и лицемерье,
А ошибаться может даже Рок».

Это был сборник сонетов Камоэнса, который мне подарила в день рождения та самая Юлька еще зимой 89-го, но был уже май, и до этого момента томик я так и не открыла... А тут прочла единственный сонет, в котором наличествовало и признание «я пел», и образное «звон цепей у ног», и печальное — «ошибаться может даже рок». Можно понимать, как угодно: как совпадение, или как ответ на заданный вопрос. Я предпочла вариант второй...

* * *
«Время колокольчиков — славное язычество». Рок, конечно, может ошибаться, но Любовь — никогда. Мы нашли у тебя столько «подарков»: фенечки, игрушки, фотографии, сигареты и — колокольчики, колокольчики, колокольчики... «С ниточки по миру» — куча стаканов для питья, баночки и кастрюльки для воды, березка (которую все кому не лень украшали звонким звоном, и казалось, она не осилит тяжести, не поднимется, не вырастет), сирень. Еще какая-то сухая палка в земле, которую непонятно зачем поливали... Но неожиданно я вспомнила слова из «Жертвоприношения» Тарковского: «Если каждый день поливать сухое дерево...»
...то оно оживет?!.
«В мире обязательно что-то изменится».

Вспоминаю: мне шестнадцать лет, весна — кажется, апрель, все цветет. Во дворе растет вишня, и я часто хожу мимо нее. Она белая-белая, со мной одного роста, и однажды меня проняло: «в ней — святая сила!!!». Конечно, Саша, я не знала тебя тогда, да и «Вишни» твоей («В поле вишенка одна ветерку кивает») тогда еще не было, но я это почувствовала — и это осталось со мной навсегда.

«Если каждый день поливать сухое дерево...». Его поливали, это сухое тоненькое деревце, и когда я приехала туда через месяц, то увидела... свежую вишневую ветку... В августе, в Ленинграде...

Когда же я попала сюда впервые, показалось, что знала это место давно. Подумала тогда, что хорошо, что нет памятника: он напоминает о смерти. И все же, — подумалось еще, — плохо, что памятника нет: большая фотография — без имени и чисел, а чужие люди часто тихо спрашивали, «кто этот мальчик?». И тогда кто-то сделал рисованный портрет с надписью от руки:
«АЛЕКСАНДР БАШЛАЧЕВ
Русский поэт
27. V.1960 — 17.II.1988».
Он стоял так, чтобы можно было увидеть с дороги.
Я смотрела в твои глаза и чувствовала, как слова закружились и, кажется, независимо от меня складывались в стихи:

В этом доме не жгут и не гасят огней —
Здесь лампада всегда зажжена...
Здесь друзей принимают, и добрых людей,
И не пьют «ради пьянки» вина.

В этом доме хозяин – добряк и чудак:
Разрешает гостям прибирать
Им придуманный в доме своем кавардак,
Все потом затевая опять.

Кавардак тот из песен его и цветов –
И цветы ему очень к лицу…
Кавардак тот из ветра и из бубенцов –
Так что гости не верят концу…

Тот хозяин – Поэт. Там хозяйка – Любовь.
В этом доме нельзя не любить.
И так хочется, хочется вновь
В этот дом каждый день приходить.

Я не очень любила читать то, что в те годы писали о тебе. Каждый, кто писал, кричал о своей боли и мучился совестью — скрыто или явно. Мне тоже было больно — оттого, что узнала тебя после, стыдно — оттого, что не «до», а «после» криком кричала к тебе, и думала, что это поздно, поздно... Хотя, кто знает, Саша? Ведь сам ты пел: «Если нам тяжело, не могло быть иначе».
«Но тогда почему, почему кто-то плачет?».
Девочка Оля сидела рядом со мной и плакала. Она читала записки, «адресованные сам-себе»? или друг другу? Их, аккуратно завернутых в кулечек, было много... Девочка Оля читала и плакала, а я сидела рядом и плакать не могла. Записки эти были обращены к тебе, но написаны-то для тех, кто их прочтет: как сам ты пел, нам «в одиночку — не весело». Потому-то и писали: «Ты единственный верил в меня, и я победила...». Ты единственный нас не предашь. А мы...
В свой первый раз у тебя я прочла посвященные тебе длинные и нудные стихи, и почувствовала, что надо что-то ответить, что-то оставить здесь, о чем-то предупредить. В голове упрямо вертелись мои давние строчки — то ли признание тебе, то ли ответ на это и будущие посвящения, и, решившись, на огрызке листа я написала:
...Мы горды и жестоки: всуе
Твое имя теперь теребим,
Своей болью, как дети, торгуем,
И «подробности» знать хотим.

Так посмертны банальные речи,
Что тяжелые наши слова —
На все те же мальчишечьи плечи.
И все та же долой голова.
Прости меня, Саша.
Вита.
28.06.90.
Впрочем, дату я дописала позднее, в августе, когда нашла у тебя десятки «писем» — с адресами, городами, датами...

II. ЧИСЛА

* * *
Мы ломились к нему... Мы думали — мы сильны.
Мы думали, можно поплакать, сыграть и спеть.
Мы думали — нет и не было в этом ничьей вины,
А ему легко и просто это терпеть...

Разукрашенный каплями снег протаял и сел.
Растревоженный воздух нагрелся и стал сухим.
На пришедших упало Слово и цифра Семь,
Но никто не понял, что же случилось с ним

И с любыми из нас — у предела, здесь:
Мы привыкли стоять на краю у знакомой могилы
(Время — выкроим, место — есть),
Где навылет рвутся души и силы...

Почему не подумать: не ведаем, что творим?!
Ведь благие порывы порою — кромешный ад...
Но никто не понял, что же случилось с ним
И с любым из нас — ни сейчас, ни четыре года назад.
17 февраля, 1992 г., Ковалево.

17 февраля... какого года? С какой решающей точки начать отсчет? Магические цифры разрезали время надвое: БЫЛО — ЕСТЬ. БЫЛО — до 17-го. ЕСТЬ — 17-го и дальше, ровно год, чтобы тоже стать БЫЛО...

ДО...

«Лошади цепенеют при появлении Крыс». По этому гороскопу Крыса — "хозяин" Лошади. 1960 — год Крысы. Я родилась в год Лошади...
Вспоминаю — апрель 1989-го:
— ...Что это за диск?
— А-а, понимаешь, купила, но что-то мне не нравится. Хочу поменять.
— На что хочешь?!
— На джаз, можно на классику.
Я не могу ввязаться в этот разговор: оцепенев, смотрю на конверт от пластинки. На черном фоне вижу светлый взгляд и «слышу»: «Что ТЫ можешь сказать?».
Что я могу ему сказать? Почему-то до тошноты, до ужаса стыдно: ничего... Ничего!!! Но кто он такой, чтобы так спрашивать об этом?!
«Он уволился с работы... зажил неописуемой лунатической жизнью... надрывая душу и связки для тех, кто приходил слушать... он знает больше нас, он чувствует острее, ему даровано «что-то еще», нам неведомое».
— Что ты можешь мне сказать?.. — его глаза достают до самого дна!
— ...
«Он погиб в Ленинграде... выбросился из окна...» — «Я помню свободу полета! Но я не сделала этого...».
— Не то!
«Дар духовного озарения... любовь и смерть не были для него абстрактными понятиями, он жил, точнее, старался выжить в них каждый день».
— Что ты можешь сказать?..
Мне сказать нечего.
— Послушайте!!! Вам все равно не нужен этот диск! Отдайте его мне!

Еще раньше, летом 1988-го:
— Мама, я хочу в Ленинград!
Это странно, но мне действительно захотелось именно в Ленинград, хотя из детства помнила только ненавистное ощущение скачки по Питеру — по паркам, по музеям, по магазинам... В меня старались впихнуть побольше полезного и красивого, а я тоскливо не понимала, зачем эта гонка. И вдруг...
Ленинград!
— Питер...
И вот — я действительно еду в Питер! В поезде читаю свежий (6-й, за 1988 год) номер «Юности»: пьеса «Второй год свободы», театр «Третье направление», рассказы Платонова... короткая статья «Судьба скомороха» — какой странный мальчик: фигура на плохонькой фотографии будто скорчилась от боли, на нее даже больно смотреть. Я читаю: «...прощались с Александром Башлачевым». Что-то написал Градский. Я не знаю, кто такой Башлачев, но в искренность Градского почему-то не верю. Надо прочесть настоящее — «Время колокольчиков»: «Долго шли зноем и морозами. Все снесли и остались вольными...». Но я ничего не поняла. Ах, да, это же ПЕСНЯ: ее надо слушать. Но здесь что-то не так: «Это будет первое напечатанное в «Юности» СТИХОТВОРЕНИЕ поэта Башлачева». Читаю еще раз: «...рок-н-ролл — славное язычество». Но ведь рок-н-ролл, кажется, танец, а он написал — «звонари черными мозолями рвали нерв...», «купола растеряли золото», «выводи коренных с пристяжкою...». Нет, это — не танец, а я — так ничего и не поняла. Надо слушать. Когда-нибудь... Отложу до времени...
Я еду в Питер.

Что же я собиралась делать в Питере? Шаталась по городу, но ничего не происходило. Куда бы ни пошла, всегда оказывалась не там. Наконец, наступил последний день, вечером нужно уезжать, но я так и не поняла, зачем сюда приезжала. Ощущение, будто должна была кого-то встретить, но — опоздала. Задыхаясь от ужаса, выскочила на Невский, взяла старт с Московского вокзала — и вперед, вперед... Пробежав-проехав Аничков мост, опять почувствовала: не туда! По инерции добралась до Невы, где, жадно глотая оживляющий воздух, пыталась успокоить-уговорить сорвавшееся сердце: я приеду сюда еще раз.

СЕМНАДЦАТОЕ

17 февраля 1990 — 2 года... Мы с Маринкой приехали на один день из Москвы в Питер, чтобы найти...
«Был вечер памяти в Рок-клубе, панихида в красном уголке...». «В красном уголке, в рок-клубе... в рок-клубе... рок-клуб...». Надо найти.
Зачем?

В Питере 8 утра. Я приехала сюда еще раз, но по-прежнему ничего в этом городе не знаю.
— Идея: надо купить карту!
В зале ожидания Московского вокзала мы составили «стратегический план»: рок-клуб — улица Рубинштейна, «?». В это время там вряд ли кто-то есть. Решили сначала найти Смоленское...

На Смоленском кладбище — часовня Блаженной Ксении Петербургской. Говорят, если попросишь ее о чем-нибудь — просьба будет услышана.
«Блаженная мати Ксение. Помолись, чтоб его простили...».
За... самоубийц... молиться нельзя...
«Блаженная мати Ксение. Молись за его грешную душу... Пусть его простят... пожалуйста».

...Но что же я скажу в рок-клубе?

Оказалось, что улица Рубинштейна — возле Аничкового моста. Рубинштейна... номера не знаем. Рубинштейна — туда, Рубинштейна — назад. Рок-клуб... Где ж этот чертов рок-клуб?! Стало быстро темнеть, но я решила во что бы то ни стало его найти.
Но сперва — нашли «Дом народного творчества». Там на лестнице сидела весьма живописная компания длинноволосых парней. «Спросить у них?» — Спросили. Ответили: «Рок-клуб? Хм... Ну, выйдите и идите налево, потом еще раз налево, и еще раз налево». «Спасибо». Вышли.
Налево, налево, налево. А ведь нас послали! Но двор № 13 по улице Рубинштейна мы все равно нашли. Темно. И ни души: 17-го здесь ничего не было. Да и рок-клуба для нас — еще не было. Кто-то вышел из дальней двери в глубине двора. Нам туда: больше идти было некуда.
В подъезде — тусклая лампочка, тусклые расписанные стены, разбитая лестница и — тишина. Хотя… можно подняться на второй этаж. Мы поднялись. И здесь наконец-то увидели открытую дверь, а за ней, как в матрешке, еще одну, за которой были слышны голоса.
На стене — афишка: «20 февраля... мемориал памяти Александра Башлачева». Ну, вот и нашли. Прислонившись к стене, медленно съехала на пол: двадцатого у нас билеты из Москвы на Одессу.
— Ты чего уселась? — вдруг дернула меня Маринка. — Вставай, иди: ведь там кто-то есть.
— Я боюсь.
— Ты что, с ума сошла?! Зачем же мы сюда столько ехали!!!
— Оказывается, я не знаю, о чем говорить, что спрашивать...
— Ну, знаешь ли!..
— Не знаю... Ладно, пошли.

Когда мы вошли, все замолчали, а ОН поднялся со стула и отошел к окну.
Волоча сумку, я шагнула вперед, так и не придумав, — зачем?
— Зд-дравствуйте.
— ...
— Я... мы... хотели узнать... Саша Башлачев...
— Ну? — и опять воцарилось молчание.
Я обращалась к тем, что сидели за столом, но они не хотели со мной говорить: глаза — в стол, в пол, куда угодно, а в глазах: «Ну, какого черта ты сюда приперлась?!».
«И действительно, какого черта я приперлась?!».
Нас просто выживали, но вдруг я поняла, что не должна уходить. Да уже и не могла: поняла, что Башлачев "принадлежал" не только им. Но они совсем не гостеприимно не предлагали присесть, и я поставила сумку на стул, где только что сидел...
ОН безотрывно смотрел мне в глаза и тоже молчал, но я чувствовала, что он единственный, кто хотел, чтоб я уже что-то наконец сказала.
— Я слышала, должен выйти Сашин сборник...
Раздраженное молчание.
— Вы не знаете, когда?
— Нет... Ну?
— Девушка, а вам зачем? — вот ОН и заговорил.
— Ну... надо.
— А, все-таки, зачем?
— А ВАМ — зачем?!
В ответ — опять молчание, но теперь — растерянное.
— Ладно, извините. Мы пойдем.
ОН вышел вслед за нами.
— Девчонки, не обижайтесь: разные приходят, спрашивают. Ну, в самом деле, зачем вам Башлачев?
— ...Понимаешь, я не знаю — ЗАЧЕМ, я знаю, что — НАДО. Когда я услышала его песни, потом его стихи...
— Не стихи, а песни.
— Да, действительно песни... Стало так больно, и обидно...
Пауза. Потом он спросил:
— На кладбище были?
— Нет. Это, наверное, далеко?
— Да. И поздно уже...
Пауза, и осторожный вопрос:
— А ты его... знал?
— ... Да.
Мы вышли на улицу и увидели, что пошел снег: вдруг стало теплеть. Мы говорили о Саше, но с кем — я не знала, а выяснить не приходило в голову. Или не решалась? Не помню. Какая разница? Я приехала, чтобы что-то узнать, и вот слушаю — ничего особенного. Я ведь почти и не спрашиваю, да и о чем спрашивать? ОН сам все рассказывает — о Саше, о молитве, о роке... Мы просто шли по Рубинштейна, шел снег, и вдруг, у перекрестка Невского, — ехидно-насмешливое: «Девчонки, а вам куда?».
«Господи, действительно, куда я собралась? Совсем потеряла ориентацию во времени и пространстве». А ОН неожиданно сказал:
— Я пригласил бы вас выпить, помянуть, но — денег нет.
— Ладно... мы пойдем...
«Вот бы взять у него номер телефона...».
И вдруг — ОН:
— У тебя есть дома телефон?
— Д-да, а что?
— Я буду летом в Одессе, позвоню.
— З-зачем?
Удивленный взгляд и насмешливые искорки в глазах:
— Ну, помогу, чем смогу. Как тебя зовут-то?
— Вика... нет! Вообще-то, Вита, — сбивчиво начала объяснять, а потом поспешно, ни к селу ни к городу, добавила: — я в роке ничего не понимаю.
— Ну, это я понял, — ответил, еле сдерживая смех.
ОН все записал, но почему-то не уходил. Не уходили и мы. И тогда ОН сказал:
— Знаешь, запиши мой телефон.
— Зачем?! — вопрос нелепый и испуганный: я не верила в реальность здесь, на углу Рубинштейна и Невского, происходящего. — Я не люблю звонить. Хотя вообще-то собираюсь летом в Питер приехать, — последнюю фразу добавила виновато.
— Вот и позвонишь, — ОН явно смеялся, но в поисках блокнота я предпочла этого не заметить. Уже готова была записывать, но:
— Давай-ка, я сам запишу... Ну, все. Привет, звони, — взмах рукой — и ОН оказался на другой стороне Невского.
 Я открыла блокнот, а там...
— А-а!!! Дура, какая же я дура! — отчаянный крик посреди Ленинграда: ОН забыл свою ручку, которой записал телефон и — «Слава (Алиса) Задерий». («Помню только его замечательную инсценировку «Егоркиной былины», что они разыгрывали втроем со Славой Задерием и Костей Кинчевым» — когда-то читала о Башлачеве).
Услышав мой крик, Задерий обернулся, и еще раз махнул на прощанье рукой.
Зачем же все-таки мне, «ничего не понимающей в роке», нужно было ехать в Питер?

ДО...

Потом я все-таки придумала, зачем мне нужно в Питер: решила стать артисткой, поступить в театральный. И летом того же года действительно приехала, но первым делом мы с Юлькой отправились на Ковалевское, искать могилу – которую, как уже сказала раньше, мы действительно нашли... Через несколько дней, перед собеседованием в ЛГИТМиК, я опять отправилась на кладбище. Хотелось побыть здесь одной, но вдруг...

Девушка в стиле хиппи приводила в порядок могилу. Сначала я злилась, но потом, решив, что так, видно, надо, выдавила: «Давайте, я помогу». «Давайте», — просто ответила она, и больше мы не сказали друг другу ни слова. Но раздражение мое куда-то пропало. Мы прибрали и посидели вместе, потом я услышала: «Пойдем?». «Пойдем», — послушно ответила я, потому что хотела сказать ей то же самое.
Мы вышли с кладбища, и только тогда она спросила: «Ты откуда? В Питере живешь?». «А ниоткуда, — вдруг ответила я. — Нигде не живу...». «Ух, ты! Как это?». «Ну, вообще-то я из Одессы, там и живу, но меня все время мучает ощущение, будто у меня нет дома». «А...» — понимающе протянула она, и мы разговорились. Мы говорили, говорили до самых дверей совершенно ненужного уже ЛГИТМиКа, к тому же, я опоздала, и вообще нам не хотелось расставаться. Таня продиктовала мне свой номер телефона и нехотя сказала: «Ну-у, пойду я». «Пока», — нехотя ответила я.
Конечно, я не поступила.
«Алло, здравствуйте. Можно Таню». — «Таня у бабушки».

«Алло, здравствуйте. Можно Таню». — «Таня у бабушки», — неизменный ответ до... Но «до» был еще тот август, когда я «увидела... свежую вишневую ветку». И записку: «Девчонки, я ждала вас, не дождалась — и ушла. Вишенку полила. Татьяна». Ой-ёй... Мало ли Татьян в Петербурге? «Алло, здравствуйте. Можно Таню?». — «Таня у бабушки» — привычный ответ уже в феврале, и я поняла, что у меня есть единственный выход...

СЕМНАДЦАТОЕ

17 февраля 1991 года.
Пришла на Ковалевское и увидела памятник. Он вызывающе выделялся на фоне остальных: казалось, это место вывернуто наизнанку. Я приехала к Саше — но не увидела его глаз: осталась наша память, тяжелая, как этот могильный булыжник.
В тот день здесь собиралась тусовка с гитарами, водкой, сигаретами. У меня же был термос с чаем и сладкой «закуской». Я собиралась сидеть здесь долго: мне очень хотелось встретиться с Таней!
Я боялась, что не вспомню ее, но добросовестно всматривалась в лица, уверенная в том, что она обязательно будет здесь. Люди приходили и уходили, чаще — уходили не сразу, еще чаще — оставались надолго. Вот очередная девушка подошла к могиле, положила цветы, постояла чуть-чуть и стала уходить. Все это время я внимательно смотрела на нее и упорно сомневалась в мелькнувшей догадке. Но вдруг «услышала»: «Бегом, за ней!!! Ведь это Таня!».
— Девушка, простите... — пауза, чтоб отдышаться. — Вы... Таня?!
— Да...
— А я...
— Вита?!
— Вита.

Мы гуляли по Питеру, в котором сказочно шел снег, забредали погреться в метро или в магазины, потом — опять гулять по улицам и закоулкам, где я взахлеб глотала «рыбий жир ленинградских речных фонарей»... (Накануне своего прошлогоднего однодневного вояжа в Питер «гадала» на томике Мандельштама, и мне открылось: «Петербург! Я еще не хочу умирать: у тебя телефонов моих номера»).
— Тань, я ведь в августе приезжала, пыталась тебя найти, но нашла лишь записку у Саши: «...вишенку полила. Татьяна». Это не ты ли написала?
— Похоже, что я. Мы вообще-то с девчонками зря с этой вишней затеяли.
— Так это вы ее посадили?!
— Да мы... она плохо приживается, земля там плохая. Холодно... А Егору — три года... — у Татьяны возникла новая тема в нашем бесконечном разговоре.
— Какому Егору?
— Ну, у Саши есть сын...
— Правда?! Я так и думала, что этого не может не быть!
— Так ты не знала? У тебя, наверное, и «Посошка» нет?
— ...Это что?
— Сашин сборник.
— Нет.
Через два дня у меня в руках был «Посошок» и Танина тетрадка с Сашиными песнями. Следующим вечером я должна была уезжать, поэтому всю ночь переписывала тексты, которых у меня не было. Таня пришла провожать меня на вокзал, и я вернула ей сборник и тетрадку. Я уже знала, что приеду сюда летом, и приеду не напрасно: у меня есть телефон, где Таня жила — «у бабушки».

* * *
17 июня 1991 года я опять оказалась в Питере. Оказалась... Сразу после защиты диплома вдруг сорвалась и заметить не успела — как была уже здесь... Конечно, к Саше, первым делом — к Саше... «Я здесь. Здравствуй».
Кажется, не было его фотографии — только памятник, немножко цветов, березка в колокольчиках, одна записка. Совсем одна. Что-то заставило ее прочесть, какое-то настойчивое уговаривание: прочти, прочти... Зачем?
«Саша, милый, здравствуй! Я очень тебя люблю. Ты меня здорово вытаскивал. И Янка... Саша, милый, за что?! Сначала держал ты, потом я услышала Янку — и осталась... Она держала меня до 20 мая (официальное сообщение о ее смерти). Не знаю, что теперь... Я пойду за вами! Саша, Янка, милые. Я люблю вас... Нинка».
Я ухватилась за это письмо и боялась его выпустить: «Нет, нельзя так, нельзя! Боже мой, ведь она так погибнет...». «Напиши ей: ты можешь ей помочь...». «Что?! Что за странные мысли. Я — кто? Чем я могу ей помочь?». «Напиши... Там ее адрес — оставь его у себя».
«Саша, Янка, милые...».

За несколько дней до своей гибели Янка поразила меня песнями «Прогулка по трамвайным рельсам» и «От большого ума». Понять остальное я просто не смогла: никогда такого не слышала. Это перечеркнуло мои жалкие потуги «писать и петь песни»: то, что я услышала, было здорово, но так мне никогда не написать. Даже пытаться не стоит. Но именно после Янки, 9 мая, я внесла последние правки в странное, явно «не-мое», стихотворение-песню «Обидный день...».
«9 мая... ушла Янка» — как бомба средь черного неба, как взрыв среди мутного дня... Да что ж это такое происходит-то, что?!

«Нинка, не умирай, не уходи», — приговаривала я про себя незнакомой девчонке, которую никогда в жизни не видела. Почему-то отчаянно сопротивлялась мысли написать ей, но вот, в мой последний день в Питере — «Здравствуй, Нинка. Ты меня не знаешь, а пишу я потому, что ты оставила свой адрес у Саши... Я не верю, что ОНИ умирают...».
Я не написала ни тогда, ни после: «не уходи: нельзя так умирать!», а писала-то все только поэтому — потому, что чувствовала: если с ней что-то случится, это будет и моя вина. Я могла ей помочь. Должна. Не помню дословно текста моего письма, помню лишь, что свой одесский адрес я поместила в самом письме, а на конверте, на том месте, где он должен быть, написала фразу из Сашиной песни: «Этот город скользит и меняет названья...».
Через несколько дней после первого с Нинкой «знакомства» на могиле Башлачева я увидела ее листик измятым и в дождевых подтеках, и с изумлением поняла, что, судя по дате, в тот первый раз ее записка больше двух недель ждала меня абсолютно новенькая, хотя не раз до этого здесь проливался дождь, да и другие «письма» непонятно куда тогда подевались: ведь новые появлялись там каждый день. А Нинкино письмо я оставила на кладбище: «А вдруг ей еще кто-то захочет написать?». Никто, кроме меня, ей не ответил.

Мы встретились с ней в следующем феврале, конечно, семнадцатого, на Ковалевском...
Узнав, что у меня нет Сашиного «посошка», Нинка подарила мне его, переслав по почте из Анапы, где жила.

ПОСЛЕ
...Было несколько встреч с Задерием — в Одессе и в Питере — совершенно мистических. Я поняла, что они будут продолжаться, пока не скажу ему о чем-то важном. И вот встреча в Питере летом 1992 года, когда я поняла, о чем должна сказать и — сказала, действительно оказалась последней в истории нашего странного знакомства:
— Славочка... Я давно должна была тебе сказать... Хотела, чтобы ты знал: я очень тебя люблю. Мне ничего от тебя не нужно, просто хочу, чтоб все у тебя было хорошо... А хочу, чтобы знал, потому что — вдруг тебе это знание поможет... хоть чуть-чуть...
— Конечно, поможет... Ты ведь у нас Огненная. А на Огненной Лошади мы далеко уедем... — зачем-то обидно пошутил он, а на самое прощанье тихо добавил:
— Спасибо тебе**...
Будто и не мне вовсе: в сторону куда-то... Но это «спасибо» было без маски: без шутки, без лживого добро-желания, без обязательной вежливости...
«Спаси... Бог» — так прочла я это слово в первый раз в первом Нинкином письме: она отвечала мне так, будто нам всю жизнь не хватало друг друга...

ПРИЛОЖЕНИЯ.
I. Сны 1990-91.

Сон 1-й (на святки 90-го).
«Миленький дружок, переведи через мосток: кто приснится, тот...».
Снится: много-много ребят. Все в театральных масках. Я должна выбрать одного, но я его не знаю... Почувствую. Прохожу мимо одного, второго, третьего, пятого... За руку — к себе. Кто?! Не знаю. Проснулась.

Сон 2-й (на следующую ночь).
За руку — к себе. Кто? Снимает маску и смотрит прямо в глаза — мне. Русый, светлоглазый... Саша, ты?! Нет... Русый, светлоглазый. Я его не знаю. Смотрит прямо в глаза и ждет: что я скажу? Я ошиблась: это не ОН. Такая боль — опустил глаза, развернулся и молча стал уходить.
Я никогда его не верну!!! Это — ОН!
«Постой!!! Не уходи!...».
Он ушел — и не обернулся.

Сон 3-й (февраль 90-го в Москве, перед поездкой в Питер).
Я хожу по незнакомому городу и ищу рок-клуб. Адреса не знаю, но вдруг, глядя на один из домов, понимаю, что это тот самый, который мне нужен. Захожу в подъезд, поднимаюсь на второй этаж, открываю дверь в комнату, где сидят несколько человек. Начинаю что-то говорить или спрашивать о Башлачеве, а один, в общем-то не такой уж молодой, светловолосый мужчина, глядя на меня с тоской, спрашивает: «Девушка, кому сейчас все это нужно?».

Сон 1991-го.
Ко мне в гости приехал... Костя Кинчев. Он нарасхват, все его приглашают в гости, а я понимаю, что люблю его, но при этом мне ничего от него не нужно. Ничего, кроме одного: он должен знать об этой любви, потому что тогда эта любовь будет помогать ему всю жизнь.
Во сне я замужем, хотя мужа не люблю, а, скорее, жалею: он вроде младше меня, и какой-то неприкаянный, жалкий. Понимаю, что никогда ему не изменю. И даже если признаюсь в любви к другому, это не будет изменой, а, напротив, — спасением, спасением для всех. Эта странная мудрость меня все же смущает, и я оттягиваю признание в любви к К*. Наконец, в последний день его пребывания я все-таки решилась, однако узнала, что он уже уехал, сожалел, что не простился, желал всего лучшего... И я поняла, что никогда его не увижу, и ощутила ужас, смертельный ужас от того, что не совершила...
И услышала ясный бесстрастный голос: «НИКОГДА НЕ ОТКЛАДЫВАЙ НА ЗАВТРА ТО, ЧТО ХОЧЕШЬ(!) СДЕЛАТЬ СЕГОДНЯ: ЗАВТРА ТЫ МОЖЕШЬ НЕ УСПЕТЬ».
И я проснулась.

II. О «свободе полета»...

Действительно, случились в жизни такие обстоятельства, когда я почти уже «летела», но все же здравомыслие помешало «сделать это». В 1984-м окончила школу, и сама, вопреки робко навязываемому родительскому мнению, приняла решение поступать не на юридический, а на филологический факультет тогда еще ОГУ (ого, это звучало гордо, не какое-то там невнятное ОНУ!) — Одесского государственного университета. Ну ничего я не смыслила во вплотную подступившей взрослой жизни, и не научилась ничему, кроме как — книжки читать и на отлично — как правило — писать сочинения.
...И вдруг — на тебе!.. двойка на вступительном!!. по сочинению!!! И за что: за стилистические ошибки! Даже тогда я понимала, что меня бессовестным образом «зарезали»: ну за какие стилистические ошибки можно наказать выпускника школы, который термин «стилистика» объяснить не смог бы даже под страхом пыток?
В общем, «все пропало, все пропало!» — и я чуть было не сиганула в открытое по случаю августовской жары окошко. Только остановил меня трезвый голос в голове: ну и как ты, пролетев с шестого этажа, будешь выглядеть на асфальте? Выглядела бы я некрасиво, это представилось живо. И мгновенно подумала о том, что несправедливая двойка — ничтожный повод для завершения жизни, даже глупый.
В университет я поступила — через два года, отучившись это время в тогда еще непрестижном педагогическом тогда еще училище: таких бедолаг, как я, вылавливали в коридорах вузов откомандированные специально для этого сотрудницы не пользующихся спросом средних учебных заведений. Через какое-то время училище выросло до колледжа, где конкурс начал зашкаливать до десяти человек на место. Могу сказать, что те мои два года были далеко не самыми худшими в жизни, и, возможно, даже самыми светлыми, в некоторой степени продлившими детство, позволившие плавно перейти в осознанно самостоятельное существование.
А специалисту, который не нашел ничего лучше, как за неимением других ошибок отыскать в моем сочинении несметное количество стилистических, я даже благодарна за такой опыт, хотя не без некоторого удовольствия «отыгралась» за него — на других "специалистах"...
Но это - уже совсем другая история.

1990 — 1995 — 2002 - 2006 - 2010
_______________________
*немного о поэзии Саши Башлачёва и о магии ее воздействия - здесь:
http://stihi.ru/2009/05/12/5691

**В ночь с 6 на 7 мая 2011 года Слава Задерий умер - после обширного инсульта...
В 90-м, после первой с ним встречи, я поняла нечто очень важное, даже основополагающее, пожалуй, - и написала тогда же стихотворение. Сейчас можно сказать - посвящается памяти Славы (Алисы) Задерия:
http://stihi.ru/2009/05/19/2483