Секретарь округа

Офис секретаря округа находится в огромном здании из красного кирпича, известном как Старый Суд. Здесь рассматриваются гражданские дела, которые неумолимо затягиваются до тех пор, пока противник не умрет, либо не прекратит тяжбу сам. Это происходит благодаря гигантскому архиву, где можно найти абсолютно любую информацию, но все документы которого хранятся в неверном порядке, так что никто, кроме секретаря округа и его помощников не может найти нужные, да и сам он часто тратит на поиски годы. А сейчас он ищет данные, касающиеся иска о возмещении убытков, который был урегулирован без судебного разбирательства еще в 1910 году. Значительная часть здания Старого Суда лежит в развалинах, остальные участки крайне опасны, поскольку постепенно тоже рушатся. В самые опасные командировки секретарь округа отправляет своих помощников, многие из которых лишились жизни при выполнении служебных обязанностей. В 1912 году двести семь помощников стали жертвами крушения самолета, летевшего к северу через северо-запад.
Когда в Интерзоне против кого-то возбуждается дело, его адвокаты потворствуют тому, чтобы оно было передано в Старый Суд. С тех пор как однажды истец проиграл процесс, единственные дела, направляемые для рассмотрения в Старый Суд, это те, что возбуждены чудаками и параноиками, которые хотят "открытого слушания", однако получают они его редко, только если какого-нибудь журналиста не приведет в Старый Суд отчаянная нехватка новостей.
Старый Суд находится в городке Долгий-Ящик, за пределами городской зоны. Жители этого городка и окружающих его болот и непроходимых лесов - это люди такой феноменальной тупости и таких варварских обычаев, что Правительство наказало Баронету изолировать их, поместив в резервацию, окруженную радиоактивными стенами из желтого кирпича. В отплату граждане Долгого-Ящика оклеили свой городок плакатами: "ГОРОЖАНИН УСПЕЙ УБРАТЬСЯ ОТСЮДА ДО ЗАКАТА" - излишнее ограничение, потому как и без того лишь крайне срочное дело приводило горожанина в Долгий-Ящик.
Случай Ли – как раз неотложный. Он должен немедленно приложить к делу письменное показание, что болен бубонной чумой, чтобы избежать выселения из дома, где он проживает десять лет, не внося арендной платы. Он находится на бессрочном карантине. Поэтому он упаковывает в чемодан письменные показания, петиции, судебные запреты, извещения и садится в автобус до Границы. Таможенник Долгого-Ящика сражает его:
- Надеюсь, в этом чемодане у вас атомная бомба.

Ли глотает горсть успокоительного и направляется на таможенный пост Долгого-Ящика. Таможенники три часа роются в его бумагах, консультируясь с пыльными справочниками о нормах и обязанностях, из которых они вычитывают непонятные и зловещие выдержки, заканчивающиеся словами: "И как таковое карается штрафом и лишением свободы в соответствии со статьей 666". Они многозначительно смотрят на него.
Они просматривают его бумаги под лупой.
- Иногда между строк незаметно вписывают пошлые лимерики.
- Может он намеревается продать это в качестве туалетной бумаги. Это дерьмо нужно тебе для личного пользования?
- Да.
- Он говорит да.
- А откуда мы знаем, что это правда?
- Я должен дать письменное показание в суде.
- Умник, тоже мне. Раздевайся.
- Точно. Может у него там пошлые татуировки.
Они обшаривают тело, исследуют задницу на предмет контрабанды, проверяют на признаки содомии. Окунают его волосы и отправляют воду на экспертизу. "Может у него в волосах наркотики".
И, наконец, конфискуют чемодан. Шатаясь, он выходит с таможенного поста с пятидесятифунтовой кипой документов.
Около дюжины Заумников сидит на трухлявых деревянных ступеньках у здания Старого Суда. Они наблюдают за ним бледно-голубыми глазами, медленно поворачивая головы на морщинистых шеях (в морщинах полно пыли), взглядом сопровождая его поднимающегося по лестнице и проходящего в дверь. Внутри, в воздухе туманом висит пыль, с потолка сыплется, а с пола, от ходьбы, взмывает облаками. Ли поднимается по опасной лестнице – отправленной на снос еще в 1929 году. Его нога проваливается, и в плоть вонзаются сухие обломки. Лестница заканчивается малярными лесами, привязанными с помощью истрепанной веревки и шкивов к балке, почти незаметной на фоне пыли. Он осторожно останавливается перед кабинкой чертова колеса. Его вес приводит в движение гидравлический механизм (звук журчащей воды). Колесо движется медленно и бесшумно, останавливается у ржавого железного балкона, истертого как подошва старого башмака. Он ступает на пол длинного коридора, с огромным количеством дверей по обеим сторонам, большинство из которых заколочено гвоздями и досками. В одном из кабинетов, на зеленой медной тарелке сидят Ближневосточные Хлыщи, Босс ловит длинным черным языком термитов. Дверь в кабинет секретаря округа открыта. Сам он сидит окруженный шестью помощниками и жует табак. Ли стоит в дверях. Секретарь округа продолжает говорить, не поднимая глаз.
- На днях столкнулся с Тедом Затычкой… тоже отличный парень. Нет в Интерзоне прекрасней человека, чем Тед Затычка… Это была пятница, я почему запомнил, потому что супруга слегла с менструальными болями, и я пошел в аптеку д-ра Паркера, в ту, что на Далтон-Стрит, прямо напротив «Салона этичного массажа» старушки Грин, где раньше была конюшня Джеда… Тогда у Джеда, не помню фамилии, вместо левого глаза был протез, а его жена была откуда-то с востока, кажется, из Алжира… и когда Джед умер, она снова вышла замуж, а вышла она за одного из Гуков, если память мне не изменяет, за Клема Гука, тоже отличный парень… тогда Гуку было около пятидесяти четырех-пятидесяти пяти лет… Так вот, я говорю д-ру Паркеру: "Моя супруга слегла с менструальными болями. Продай мне две унции парегорика".
А док говорит: "Тогда, Арч, нужно заполнить отчетную книгу. Имя, адрес и дата покупки. Таков закон".
Я спросил дока, какой сегодня день, и он сказал: "Пятница, 13-е".
Я сказал: "Я что, уже был здесь?".
"Ну, вообще-то, - говорит док, - сегодня утром, здесь был один парень. Городской. Одетый как-то пестро. Короче, у него был рецепт на лошадиную дозу морфия… Забавный такой рецепт, на туалетной бумаге… И я так прямо ему и сказал: "Мистер, я полагаю, у вас наркотическая ломка".
"У меня вросшие ногти на ногах, Папаша. Я в агонии", - говорит он.
"Я должен соблюдать осторожность, - говорю я. - Но раз уж вы в столь тяжелом положении, и у вас имеется подлинная справка, которую вы получили от дипломированного врача, помочь вам для меня честь".
"Тот лепила действительно дипломированный", - сказал он… Наверное, одна рука не ведала, что творит другая, когда по ошибке я дал ему баночку чистящего средства… Думаю, для него так даже лучше".
"Это прочистит ему кровь".
"Знаешь, именно эта мысль и пришла мне в голову. Это гораздо лучше, чем сера и патока… Но, не думай, Арч, что я сую нос в чужие дела, я всегда говорю: у человека не может быть секретов от Бога и аптекаря… Ты все еще бодаешься со своей Кобылкой?"
"Что ты, Паркер, я думал ты знаешь: я теперь семейный человек и священник в Первой Антисектанской Церкви, и с тех пор как мы перестали быть совсем детьми, я ни разу ни один круп не позволил себе насадить".
"Ну и деньки были, Арч. Помнишь тот раз, когда я подмешал в гусиный жир горчицу? Всегда был кто-то, кому доставалась не та банка. Твои визги были слышны даже в Округе ****олизов, ты орал как горностай с отрезаными яйцами".
"Ты путаешь, док. Это тебе попалась горчица, и мне пришлось ждать, пока ты остынешь".
"Что-то у тебя с памятью, Арч, так бывает, я читал об этом в журнале, который нашел в туалете на вокзале... А на счет того, что я сказал, Арч, ты неправильно меня понял… Когда я говорил о Кобылке, я имел ввиду твою жену… В смысле, она уже не та, что раньше, со всеми этими карбункулами, катарактами, опуханиями, геморроем, ящуром.
"Да, док, Лиз действительно часто болеет. Так и не оправилась после одиннадцатого выкидыша… Тогда вообще хрень какая-то вылезла. Д-р Феррис, он так прямо и сказал мне, он сказал: "Арч, ты должен собраться, прежде чем увидишь это". Он так долго на меня смотрел, что мурашки по телу пробежали… Да, док, ты действительно прав. Она уже не та, что раньше. И твои лекарства, кажется, совсем не приносят ей облегчения. Уж как месяц она пользуется твоими глазными каплями, так она день от ночи не отличает… Но, док, ты должен знать, я бы никогда не стал бодаться с Лиз, с моей старушкой, в смысле, я не испытываю пренебрежения к матери моих мертвых уродцев. Тем более сейчас, когда рядом со мной это милое пятнадцатилетнее создание… Эта девочка раньше работала в "Салоне выпрямления волос и отбеливания кожи у Мерилу" в негритянском квартале".
"Так ты теперь тискаешь шоколадные булочки, Арч?"
"О да, я без ума от ее булочек, док, мы не можем оторваться друг от друга. Ну ладно, пойду я, а то работа за жопу кусает. Снова надо за двигатель взяться".
"Уверен, с ней без смазки никак".
"Ты прав, док, дырочка-то суховата… Что ж, спасибо за парегорик".
"Спасибо за покупку, Арч… Хи хи хи… Дружище, как замучает ржавый груз - заходи, выпьем Йохимбинчика".
"Конечно, док, обязательно. Посидим, как в старые добрые времена".
Так вот, я вернулся домой, согрел воды, смешал немного парегорика с гвоздикой, корицей, сассафрасом и дал это Лиз. Вроде, ей стало немного лучше. По крайней мере, она перестала меня раздражать… Позднее, я снова пошел к д-ру Паркеру, купить резинку… и когда я уходил, столкнулся с Роем Бичем; тоже отличный парень. Нет в Интерзоне прекрасней человека, чем Рой Бич… Так вот, он мне сказал: "Арч, выдишь там на пустыре негра? Короче, информация надежна как дерьмо и налоги: он приходит сюда каждую ночь в одно и то же время, по нему часы можно сверять. Видешь его там, за кустами крапивы? Каждый вечер, около половины девятого он ходит по пустырю и натирается металлической мочалкой… Говорят, у него такие проповеди".
Так я узнал который был час. А минут через двадцать или через полчаса я добрался до д-ра Паркера и купил у него немного порошка шпанской мушки и он начал действовать, когда я проходил мимо Грэннелского болота по дороге в негритянский квартал… Там, где болото изгибается, раньше стояла негритянская хижина… Того старого негра заживо сожгли в Округе ****олизов. Негр подхватил ящур и совершенно ослеп… Так вот, эта белая девчонка, которая из Тексарканы, визжит:
"Рой, этот старый черномазый так грязно смотрит на меня. Господи, меня как будто грязью облили".
"Не волнуйся, милая. Мы с ребятами его сожжем".
"Только на медленном огне, ладно? Пусть он помучается. Одна головная боль от него".
Короче, сожгли они негра, и мужик этот с женой вернулись обратно в Тексаркану, а за бензин не заплатили, и старый Сплетник Лу, хозяин бензозаправки, всю осень только и твердил об этом безобразии: "Эти городские шманают здесь, поджигают негров и даже не удосуживаются расплатиться за бензин".
Так вот, Честер Гук разобрал эту негритянскую хижину и отстроил ее заново у себя за домом в Кровавой-Долине. Завесил все окна черной тканью, а о том, что там происходило лучше не говорить… Честер, он вообще странный тип… Это было там, где раньше стояла негритянская хижина, прямо напротив дома старика Брукса, это тот, который затапливает каждую весну, только тогда этот дом уже не принадлежал Бруксу… там жил парень по имени Скрэнтон. А ведь этот участок был отмерен еще в 1919 году… Думаю, вы знаете, кто занимался этим… Парень по имени Хамп Кларенс искал где-то там воду… Тоже отличный парень, нет в Интерзоне прекрасней человека, чем Хамп Кларенс… Как раз недалеко от того места я и встретил Теда Спигота с амбистомой на поводке".
Ли перхнул. Секретарь посмотрел на него поверх очков.
- Молодой человек, если вы потерпите, пока я закончу, я займусь вашим делом.
И он начал рассказывать историю о нигре, который заразился бешенством от коровы.
- Так вот, мой старик говорит мне: "Бросай дела, сын, пошли посмотрим на сумасшедшего негра…" Черномазого приковали к кровати, и он мычал как корова… Вскоре, этот старый негр мне надоел: "Что ж, извините, но у меня еще дела в Тайном Совете". Хи хи хи!
Ли слушал в ужасе. Секретарь округа часто проводил недели в каталогах, посвященных жизни скорпионов и районам Монтгомери. Бывали случаи, когда его помощники взламывали дверь и выносили его в состоянии сильного истощения. Ли решил пустить в ход свой последний козырь.
- Мистер Анкер, - сказал он, - я обращаюсь к вам как один Кабан к другому, - и вытащил корешок Кабана, память о молодости, когда он обрабатывал пьяных.
Секретарь подозрительно посмотрел на корешок:
- По мне, так вы не выглядите как здоровый откормленный Кабан… Что вы думаете о  е-в-р-е я-х?".
- Мистер Анкер, вы и сами знаете: этим евреям лишь бы мять сиськи какой-нибудь христианке... Но рано или поздно мы все равно их уничтожим.
- Что ж, для городского вы говорите довольно разумно… Выясните, что ему нужно и займитесь этим… Он отличный парень.