Дневник Сириуса Краута, героя неудавшегося романа

                Надежда на освобождение часть 6
Жил в Клефтене человек и звали его Клиффорд Стромкел. Он был, что не наесть настоящим писателем.  Дом его можно было найти в маленьком промежутке между домом номер 23 и номером 24. Он теснился вместе с ними маленький и невзрачный сарайчик. Но он боролся за место, точно такой же был и его хозяин: болезненный и невзрачный. Но Клиф верил, что наступит его день. День,  когда он попрощается со своей жалкой каморкой и будет, есть спагетти на ужин, а после есть варенье из шелковицы, запивая все «бронкльским» вином. Он работал учителем в младших классах, а после работы заваливался кипой бумаг и строчил, строчил. Друзей у него не было, его вообще считали немного странным. Кроме того, он был нервным и раздражительным и не любил много с кем-нибудь разговаривать. Он вообще не выносил людей и не имел привычки скрывать это. Дети его, разумеется, дразнили, прозвали «брюквой», хотя Клиф совсем был не похож на нее, он был светло волос и худощав и носил очки. Но  детям нравилось  звучание этого слова. И вот Клиф писал,…о чем писал Клиф? Он писал об одиночестве, об сложных взаимоотношениях, о разлуке, о ненависти, даже о любви. Трудно было  представить, что этот человек может писать, что он может неплохо разбираться в человеческих чувствах, этот человеконенавистник  открывал в книгах совершено иную сторону своей души.
И вот настал день, когда его книги начали публиковаться. Сначала в журналах, потом уже пошли тома. Он постепенно становился известен. Скоро он выйдет из тени и заживет, думал он. Но пока оставался в каморке теснимой двумя домами. Клифа и впрямь ждало грандиозное будущее. Он был умен, и было в его душе то ценное и неповторимое, что было скрыто и открывалось только, когда он писал. Но случилось то, что неизбежно для писателя, и что погубило его. Что это было? Это были люди. Они хотели слышать его!  Не понимаете? И он не мог понять…
Как-то раз к нему зашел его знакомый, что работал продавцом мебели. А вошел он внезапно, к большому неудовольствию Клифа. А еще к пущему неудовольствию пришелец уселся на новый диван, и так как мебельщик был достаточно грузен,  пружины …ну вы понимаете.
-Зачем вы пришли ко мне, Робин? – сухо спросил Клиф и, нервно подергиваясь, глядел и слышал, как умирает его диван.
-Хотел вас навестить, знаете ли – прошамкал Робин, и отчего-то глупо хихикнул.
- О! вы зря тратите собственное время. Я плохой собеседник.
- Но вы интересный человек раз пишите такие удивительные вещи. – Робин-мебельщик  оперся локтем о пачку бумаги.
- Знаете, вы меня обяжите, если снимите локоть с моих черновиков.
-Ладно, ладно – простодушно произнес гость и, потянувшись, поудобнее уселся на почти сломанный диван.  – Я вообщем-то пришел спросить, нужны ли вам еще мои услуги?
- Ну, может быть, кресло с прямой спинкой знаете такое…- вдруг оживился Клиф. Но через пять минут Робин прервал его зевком и сказал:
- Кстати вот еще что, мечтал услышать ваши романы в вашем исполнении.
- Уходите…
- Почему же? ведь говорят, никто не прочтет так, как автор, ибо он вложил в произведение душу. Я хочу….
- Вы хотите видеть мою душу? – раздраженно спросил Клиф. – Я, знаете ли, не в настроении и во мне нет того, что вы ищите.
- Я не уйду, пока не прочтете! – настаивал Робин.
- Ладно, я прочитаю отрывок, если вы обещаете больше здесь не засиживаться.
- Да обещаю не засиживаться и сделать кресло в срок.
Бедный Клиф так хотел заполучить кресло и покой, что поддался на уговоры и взялся рукопись. И…лучше б мебельщик прошел мимо каморки Клифа, лучше бы писатель довольствовался своим продавленным сиденьем и кривой спинкой, уж лучше б это.
После пары строк Робин в ужасе прервал его.
- Клиффорд  Стромкел…это писали в-вы?
- Да.
- Но вы читаете так, будто впервые видите рукопись.
 - По-иному читать я не умею – просто сказал Клиф. – Я даже пересказать не могу ничего. Мою душу так не получить.
- Но…нет,…так не пойдет – задумчиво проговорил мебельщик и покинул дом Клифа, не сказав даже прощального слова.
Клиф в смятении закрыл дверь.
« Что же будет, что же будет» в беспамятстве  твердил писатель и, опустившись на диван, окончательно его сломал. Так  же вскоре и сломалась и  его карьера, и его мечта.
Мельник всем разболтал, что, мол, Клиф самозванец!
Горожане  сразу решили проверить эти слухи. Почти все жители  Клефтена, кому было до этого дело, собрались около его дома и звали хозяина. Клиф все понял, да если честно и понимать ничего не надо было и так ясно, что это была мышеловка, которую ему, несмотря на все усилия, не удалось обойти. Он вышел…
Его возили по разным  местам, слушали и пришли к заключению, что писатель, который даже не может объяснить, почему он  не в состоянии ни пересказать, ни одну свою историю, ни разъяснить глубокий смысл написанного, ни прочитать с выразительностью, не окупается. И сотрудничать с ним не имеет никого смысла, тем более к ним в редакцию стали приходить куда более интересные повести и их автор просто мастер, а к тому же приятный и открытый веселый человек.
Так вот о Клифе, как о писателе забыли. Его книги пропали с прилавков, денежную премию отдали другому «за веселые гримасы».
Но Клиф был непростым неудачником. Он пришел в свою коморку, лицо его корчилось в злобной гримасе, сердце колотилось так, как будто сейчас выпрыгнет и пойдет собирать ромашки. Он развел огонь и собрал кипу…да Клиф воистину был иной психологии, чем многие писатели. Последние, после того как их карьера окончательно погибла, швыряют в огонь свои книги и рукописи, заламывают руки, безутешно поливают  мебель и пол  слезами или керосином или же всем сразу, а в конце кончают жизнь суицидом.  Но, то они, а совсем другое Клиф. Он не видел в этом прока, а он во всем даже в эмоциях, обязан был видеть прок. И огонь вместо Клиффордских творений заключил в своих жарких объятьях: учебные пособия, листки с  планами проведения уроков, журналы с оценками, папки – в общем, в огненное жерло полетело все кроме: старой лампы с рваным абажуром, чернильницы, пера, промокашки, кипы бумаг и старых сочинений.
- Я отомщу, отомщу каждому жителю этого городка, все они получат сполна. Они почувствуют, насколько я могу быть остроумен.
И он сел писать, он писал почти без продыху, с молниеносной скоростью. Он становился грязен и сер, он седел от напряжения, рука покрылась волдырями, но он исписал несколько сотен листов за неделю.
Сначала все в школе думали, что он болен, и его заменили другим учителем, но Клиффорд Стромкел не появился и на вторую и на третью неделю. И тогда все подумали, что он уже давно убил себя и пошли  к его дому. Они взломали дверь,…но Клифа не было. Дом его вообще был на себя не похож, теперь он выглядел подобно настоящему сараю, густой слой пыли, сломанные стулья, веники, клюшки для гольфа, паутина, заклеенные окна. Его  искали по всему городу, но его не было не в одном закоулке, даже не нашли не одной вещи, которая намекала бы на существование бывшего школьного учителя.
Скоро все начали сомневаться, существовал ли Стромкел  вообще. Может, это был массовый гипноз. Может, кто-то подшутил над ними.
И вот в одну обычную ночь жители как обычно мирно легли спать и проспали сладко до утра, а когда открыли  глаза….один маленький мальчик даже дернул свою маму за подол и спросил, неужели летом, как и зимой можно лепить снежную бабу. Ибо всем сначала показалось, что их засыпало снежной лавиной. Все в ужасе выбежали из своих домов, но и на улицах все было просто белым бело. С крыш тоже посыпался снегопад.
И  вдруг кто-то из жителей закричал.
- Так ведь это бумага! Бумага! Это же сочинения Клифа. Это его рука.
Всем было страшно!
-Он проклял нас, проклял, его мстительный дух не обрел покоя! Он мстит нам.
Но полисмены были не так суеверны или точнее не так глубокомысленны, чтобы задумываться, что такое «мстительный дух». Перед ними нарушитель. Они отгоняли толпу, которая в испуге металась из стороны в сторону. А страницы все падали, падали. Установители порядка опять проверили коморку писателя, но опять, же никого в ней не нашли.
Но среди толпы находились любопытные смельчаки, которые хватали кипу бумаг в охапку  и,  садясь в доме Стромкела, что один был, не тронут  листопадом, читали, читали…
Спустя одну неделю от бумаги город удалось очистить лишь наполовину. Но Клиффорда Стромкела никто так и не смог  забыть, и им до сих пор пугают маленьких детей.
А Клиф живой, такой же как и мы с вами, только потрепанный, болезненный, худой, голодный, но удовлетворенный продолжал свой путь. Он намерен был засыпать все вокруг своей писаниной, пока он может идти, пока он не умер, он будет рассыпать их тысячами, миллионами эти исписанные листы писчей бумаги.
Такова была месть Клиффорда Стромкела, писателя не умеющего читать свои романы.