P. S. your Toy...

Пролог.
Попробовать туман на вкус можно, если осторожно приоткрыть рот и, высунув кончик языка, лизнуть воздух.
Если закрыть глаза и сделать медленный глубокий вдох, то можно почувствовать на корне языка эту безмятежную прохладную гладь мельчайших капелек воды. Свежесть, пахнущую прелыми листьями и влажной корой деревьев. Я скучаю по своему лесу, его замысловатым тропинкам, которые выучили ступни моих ног, скучаю по каждому бесстрастному и холодному, покрытому густым мхом, камню, по ласке ветра, шевелящей мои волосы, по зимним сугробам по колено, а то и по пояс. Я скучаю по той тишине, в которой нет никого, кроме меня и отца, по нашим вечерам у горящего спокойным пламенем, камина. Скучаю по своим собакам – Лайме, финской лайке,  Ричи, золотистому сеттеру и Дали, породу которого можно определить с трудом. Папа принес его домой, после того как нашел беднягу на обочине, с перебитой лапой и сломанным у основания хвостом.
Выходив его, я обрела верного друга и надежного защитника. Дали ходил за мной везде, где мог и спал у моей кровати на втором этаже, даже на отца недовольно ворча за то, что он осмелился прийти пожелать мне спокойной ночи.
А теперь получается, что я его предала. Предала лучшего друга, уехав за сотни миль в другой город. Оставив его совсем одного. Я знала только одно – если я в ближайшее время не вернусь, то сойду с ума от тоски. Вопрос о том, не сошла ли уже, остается открытым…Возможно, что уже сошла.
Отодвинув в сторону легкую занавеску из бежевой прозрачной ткани, я долго смотрела вдаль, на Эйфелеву башню, скрытую легким, как нежное безе, туманом. Привет Париж, я ненавижу тебя. Ненавижу до шипения сквозь зубы и болезненного ощущения в груди там, где раньше было сердце. Злая ирония – жить в городе Влюбленных. Прятаться в самом романтичном месте Европы в надежде никогда не испытывать это чувство.
Он говорил, что я буду считать наши встречи, для общего числа которых хватит пальцев на одной руке и оказался прав. Как всегда. Говорил, что я их не смогу забыть и от этого нам обоим будет и легче, и тяжелее жить…


Мое имя Тоинет означает «неоценимая». Назвали меня так во имя того, чтобы я не забывала свои французские корни.  Имечко так себе.  Я его не любила никогда, а к концу начальной школы появилось прозвище, созвучное с именем – Toy. Игрушка. Дома, с друзьями, в школе. Вот так из неоценимой я превратилась в пустышку. Не по сути, но по названию.
Мечты о happy end во всем всегда меня сопровождали и я в него искренне, по-детски как-то, но верила. Пинки судьбы сносятся легче с улыбкой на заплаканном лице, чем с лопатой на плече для самозакапывания. Тебя бьют – отбивайся. Не можешь, значит, не реви, не показывай, как тебе больно, но это больше всего его и злило – мы с ним дрались не на жизнь, а на смерть; с выдиранием волос, с разбитыми губами, с пробитыми головами. Однажды он схватил меня за волосы и заставил «поцеловать» асфальт носом. Шрам на переносице напоминает, как мне без наркоза вправляли смещенную кость. Без этой процедуры она срослась бы криво, а на расспросы отца я ответила, что упала с дерева.
Тогда, в одиннадцать лет мы словно всеми силами пытались уничтожить друг друга. Фамилия Каулитц стала для меня как красная тряпка для быка – нас вызывали по очереди в кабинет директора и в буквальном смысле допрашивали, стараясь выяснить причину такой ненависти друг к другу, но ни я, ни Том ни в чем не сознавались, отмахиваясь от взрослых, объясняя очередную партию синяков нечаянным падением с велосипеда или скейта. Взрослые недоумевали – как в нашем возрасте можно так серьезно враждовать. Не ради превосходства – каждый пытался что-то другому доказать, вот только не знал что и давил на все больные точки одновременно.
В очередной раз навешав директрисе о случайном падении с лестницы, я шла, удерживаемая отцом за руку, как приговоренная к смертной казни. Настроение портили не только обещания записать меня и Тома в какой-то там список, но и разбитые в кровь, колени, жгущей болью напоминавшие о себе.
- Это уже переходит все границы – строго произнес папа, даже не взглянув на меня, а продолжая чеканить шаг.
- Он это заслужил! – я огрызнулась, не подумав, за что получила вполне заслуженный, но не очень сильный подзатыльник. Не больно, не впервые, однако слезы все равно хлынули бурным потоком из глаз. Еле успевая за отцом, я почти бежала, едва успевая передвигать ноги. Затолкав меня в машину и захлопнув дверь, папа сел за руль, а я сжалась в углу у окна, вытирая слезы. Я знала, как отец не любит, когда я реву в голос, поэтому старалась не издавать ни звука, пока окончательно не успокоилась, разглядывая проносящийся за окном пейзаж. Мы жили достаточно далеко от школы, и приходилось каждое утро просыпаться в шесть часов, чтобы успеть в восьми на первый урок.  Это было невозможно тяжело для меня, любящей поспать подольше и драгоценные полтора часа в автобусе я, в основном, проводила в полудреме где-то в конце салона, спрятавшись за сиденьями, опустив на глаза козырек кепки.
В маленьком городке и так хватало проблем с теми, кто выделялся из общей массы домохозяек, хороших мужей и милых деток, каждый день играющих на единственной детской площадке рядом с небольшим парком. Мы с Томом оказались настоящей занозой в заднице для всех – для родителей, для школы, для всего Лойште.
Я и отец переехали сюда только из-за того, что он больше не хотел оставаться на месте, где умерла мама, которую я едва помнила – ее не стало, когда мне исполнилось два года, но даже за восемь лет для остальных, родившихся здесь, оставалась чужой. Не такой. Не своей. Что уж говорить о Каулитцах, появившихся здесь всего пару лет назад. 
- Выходи, Той…
Стараясь не смотреть отцу в лицо, я вышла из машины. Он захлопнул за мной дверь и, снова взяв за руку, потащил в дом. Никто из наших двух собак не прибежал нас встречать, верно уловив настроение хозяина.
- Я сейчас позвоню Симоне. Это так нельзя оставлять, ты стой здесь и никуда не уходи.
- Пап, не надо никому звонить! Не надо! Пожалуйста, папа!
- Замолчи.
Я стояла и слушала, как отец разговаривает с этой женщиной. Вежливо, сдержанно, быстро. Я не знала, чего ждать от этого разговора –  не могла никак вслушаться в слова отца, находясь в каком-то странном состоянии между полным отчаяньем и кипящей злостью. В ушах шумела кровь, а сердце колотилось о грудную клетку, прося выпустить его на свободу. Может, это было бы лучшим решением – мне так не хотелось жить. Не хотелось краснеть перед отцом, перед Симоной. Она была милой и интересной женщиной – не виновата же она, что один из ее сыновей настоящий…недоносок и придурок.
- Хорошо. До свидания, Симона. Удачного дня.
Серо-голубые глаза отца обратились ко мне. Он долго смотрел на меня, а я не решалась даже шевельнуться под этим взглядом. Обычно добрые глаза папы смотрели с нескрываемым раздражением и усталостью. Наверное, я никогда не забуду этот взгляд, потому что он был осязаемым…страшным для меня, еще слишком маленькой, чтобы понять его полностью.
- Вот что, Той…

На улице шел дождь. Не такой, за которым хочется наблюдать, выглядывая из окна, а противный, мелкий и непрекращающийся ни на минуту. Домашний арест, насколько я знала, назначили не только мне, но и Каулитцу. И только эта мысль день ото дня согревала мое самолюбие – он тоже вот так сидит у окна и выглядывает на улицу без возможности выйти даже в такую мерзкую погоду.
Отец запер меня на две недели. Тому тоже предстояло столько сидеть, протирая штаны на месте и это то единственное, что фрау Каулитц и мой папа смогли придумать. Директор их поддержала, наказав нас еще и отрицательными оценками по поведению с занесением соответствующей записи в, пока еще для нас, туманное «личное дело».
Я думала, что легко вынесу две недели без школы, но зря радовалась – меня лишили и ТВ, и всех книг, кроме учебников, и даже собак папа на время отвез в питомник. Даже маленького Дали не пожалел! В комнате не осталось ни одной игрушки и единственным развлечением было смотреть или в окно, или в учебники.
Моя голова, казалось, с каждой минутой пухла, опухала от скуки, и хотелось выть на невидимую луну. Мало того, папа лишил меня всех сладостей и вкусностей и сам ходил угрюмый настолько что мне с ним разговаривать не хотелось.
 Уже к четвертому дню мне стало казаться, что рядом со мной есть кто-то невидимый, добрый, кто очень мне сочувствует, понимает, гладит по голове, когда я засыпаю. Сон вообще оказался полезной штукой – когда мне было совсем невыносимо скучно, я ложилась на кровать и засыпала: так время бежало раза в два быстрей, но голова болела больше. Все синяки и царапины зажили, оставив после себя еле заметные розоватые следы на коже. Я пыталась хоть как-то занять себя, но ничего лучше наблюдения за проходящими мимо нашего дома людьми, не могла придумать. Мне отчаянно хотелось на свободу. Даже отравленную этим недоумком Каулитцем. Даже если придется ходить в школу каждый день, даже если папа отберет у меня скейт, даже…даже…даже…больше беды, чем потеря скейта я не могла себе представить! В голове крутилось столько «даже», что стало казаться – высидев невероятными усилиями воли домашний арест я загоню себя в клетку своих «даже», как условий освобождения. Из клетки в клетку мне выползать не хотелось, поэтому, клятвенно и туманно себе пообещав «я буду хорошей девочкой», я продолжала ждать. Изо дня в день. Каждое утро поднимаясь в шесть часов, потому что организм отказывался спать. От нечего делать я прибралась в комнате и нашла мамину фотографию на верхних полках шкафа. Она улыбалась фотографу на фоне Эйфелевой башни…Я пораженно разглядывала эту фотографию каждый вечер перед сном, проводя кончиками пальцев по стеклу рамки. Это так…невыносимо тяжело. Я не видела ее и совсем не помнила, но каждый раз, смотря на эту фотографию, мне почему-то становилось легче – не потому что она, таким образом, была рядом, хотя и это являлось безусловно важным, а потому что у меня в голове что-то шевелилось, как будто я начинаю припоминать…как она улыбается мне, какие у нее нежные, теплые руки, как она целует меня, покачивая…
И я совсем не замечала, что засыпаю в обнимку с этой фоторамкой – только утром, когда папа приходил меня будить, я прятала ее под подушку. От всех. Моя мама только моя и я не собиралась ни с кем делиться этой маленькой тайной.

По истечению срока домашнего ареста я с удивлением обнаружила, что мало того, что обогнала свой класс на добрых полгода за то время, пока от скуки «общалась» только с учебниками, так еще и Каулитцы не появлялись в поле зрения на протяжении месяца, таким образом постоянно настораживая свое внимание только на себе. Я злилась из-за того, что они опять в центре внимания, из-за того, что у меня не было возможности воплотить в жизнь месть ,которую я задумала для Каулитца старшего. Младший меня недолюбливал только из-за того, что меня на дух не выносил старший, но никогда не помогал Тому в драке. Никогда. Он только стоял рядом и смотрел, как мы выбиваем друг из друга пыль, выдираем волосы, выбиваем зубы и наставляем друг другу живописные синяки.
Всегда так не было, но уже начало казаться, что это норма – Той и Том опять подрались по какому-то совершенно дурацкому поводу и домой идут через кабинет первой помощи и приемную директора.
А план моей извращенной мести состоял в том, чтобы влюбить в себя его маленького братика. В детском мозгу почему-то жила уверенность, что будет достаточно долгого взгляда, улыбки…Как в романтических фильмах, , которые папа не любил, а я засматривалась, открыв рот, затаив дыхание.
Но Каулитцы как сквозь землю провалились, но так как их отсутствие отмечалось в журнале, то и я не теряла надежду, что они вот-вот появятся.
В очередной раз, выйдя из школы,  так и не увидев там братьев-близнецов, я уже шла к автобусной остановке через небольшую аллею возле учебного корпуса, когда заметила подозрительное скопление одноклассников на футбольном поле как раз там, где обычно проходили «публичные» драки - этот участок нельзя было увидеть ни из одного окна в школе, потому что его прикрывали трибуны.
Поддавшись любопытству, я пошла в толпу, но не могла увидеть ничего до тех пор, пока драка не закончилась.
Я замечала лица одноклассников, они звали меня пойти с ними, но я отказалась, оставшись до того момента, пока все не разошлись. В октябрьской грязи, на коленях, уткнувшись лицом в землю, согнулся Билл, прижимая руки к животу.

При всем желании я не смогла бы его ни жалеть, не могла бы ему сочувствовать. Потому что он никогда не заслуживал такого низкого отношения и я, будучи заклятым врагом его брата, как ни странно, уважала Билла, почти восхищаясь внутренними качествами этого мальчишки.
Стоя поблизости от истерзанного Каулитца, я прижимала к груди учебники и не могла двинуться с места. Имея возможность сейчас ему помочь, я стояла рядом и смотрела, как Билл, пошатываясь, поднимается на ноги, как отряхивает одежду и вытирает грязными руками кровь, стекающую из носа на губы…
- Не надо – мой голос звучал тише, чем я ожидала.
- Что не надо? Иди отсюда, Той – он отмахнулся от моей руки, протянутой, чтобы помочь ему идти – сам разберусь, без тебя.
И, прихрамывая на левую ногу, держась за живот, Билл пошел в сторону автобусной остановки, не забыв забрать грязный, весь в следах от пинков, рюкзак. Он надел его на одно плечо, недобро посмотрев на меня и криво ухмыльнувшись.
- Ну и пожалуйста, я только помочь хотела – я крикнула это ему вслед, злясь на себя даже больше, чем на Билла. Меня очень задело его равнодушие, ведь я практически пошла против класса, оставшись, чтобы помочь ему…а он…
Поскольку мы ехали на одном автобусе из школы в Лойште, я догнала Билла практически у остановки. Увидев меня, Каулитц младший нахмурился, сделав вид, что не заметил моего присутствия.
- У меня есть бумажные салфетки, возьми.
Трое девчонок из параллельного класса, перешептывающиеся между собой, затихли, прислушиваясь к тому, что будет происходить дальше. Мне на них было наплевать – я хотела, чтобы Билл обратил на меня внимание. Я жаждала отомстить, поэтому рисковала всем, что у меня было, считая себя такой неотразимо доброй, что у самой голова кружилась от сознание собственной важности.
Я думала, что рассуждаю, как взрослая, у меня был план, а то, что Билла избили, представлялось слишком хорошей возможностью, чтобы ее упустить.
- Ты серьезно, что ли, Той?
Я кивнула в ответ, улыбнувшись растерянности Билла по-настоящему. Если его братца я терпеть не могла, что этот из близнецов мне нравился все больше и больше. Он не называл меня шваброй, как Том, не дрался, а стоял и смотрел на меня распахнутыми от удивления глазами.
- Да, бери.
- Эм…эээ…спасибо.
- За что тебя так?
Мгновение, и в карих глазах появился гнев, как вспышка молнии. Я спрашиваю себя, способен ли был ребенок на такую сильную ярость? В жизни Билла я не значила ничего и больше, чем ничего.
Я была врагом его брата.
- Не твое дело.
Больше Билл ко мне не обращался, не заговаривал, не смотрел на меня, а просто ждал автобуса, а я смотрела на него, открыв рот от изумления, не в силах сказать еще что-то. Подъехал автобус и я села на свое место, не понимая, почему я ему не ответила, почему промолчала.



ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ