А день начинался обычно...

Да простят меня некоторые читатели, ибо могут оказаться героями сей примечательной истории. История эта произошла на самом деле и имеет, мягко говоря, пикантный оттенок. А по сему и приношу свои извинения.

Шел знаменательный 87-ой год. Не помню уж, чем он был так знаменателен и был ли знаменателен вообще, но, согласитесь, для вступления звучит неплохо. Вмеру апофиозно и достаточно интригующе.

Итак, шел знаменательный 87-ой год. Точнее, апрель. Подходило к концу мое десятилетнее средне-образовательное обучение, и мое светлое будущее с каждым днем принимало все более отчетливые очертания беспросветного туннеля. Не сказать, что учился я плохо. Скорее даже хорошо. Конечно, тройки по «Истории» и «Немецкому языку» не делали мне чести. Но твердые пятерки по остальным предметам зачисляли меня в разряд преуспевающих хорошистов. С таким прилежанием можно было даже расчитывать на благосклонность учителей. Но в силу поведения, «неподобающего ученику советской школы», мои успехи, хоть и вносились ими в классные журналы, но на родительских собраниях не поощрялись и, естественно, в пример не выставлялись. Единственной и неизменной фразой, которой всякий раз удосуживалась моя персона, была: «У вашего сына аналитический склад ума». Фраза эта, наверное, имела положительный смысл, но из высокомерных уст преподавателей звучала как диагноз венерического заболевания.

Теплым апрельским утром начиналась суббота. Надо сказать, мой любимый день недели. И не потому что еврей, коим являюсь, а потому что завтра восскресение. А предвкушение выходного дня будоражило нутро сильнее, чем сам выходной день.
Тяга к знаниям к концу трудовой недели свелась на нет. Воздух, насыщенный весенней лирикой, наполнял легкие и от этого спать хотелось еще больше. Первый урок почти всегда проходил в анабиозе. Спасибо тем, кто составлял расписание предметов – это была «История», на которой я мог спать, даже без внешних возбудителей сна. И я спал, безмятежно и без сновидений. Поэтому ко второму уроку я выспался и был готов на подвиги, что называлось – побалдеть. Следующей по расписанию шла «Алгебра».

Вот тут я должен отступить от хронологии той незабываемой субботы и рассакзать о Елене Сергеевне и об Антонине Пименовне. Эти две девушки закончили педагогический институт и были направлены в нашу школу на стажировку. Свой стаж они начали сразу после новогодних каникул. Антонина Пименовна преподавала геометрию, а ее сокурсница, Елена Сергеевна - алгебру. Честно отработав третью четверть в старших классах, Антонина Пименовна перешла в средние, на черчение. А вот Елене Сергеевне не повезло. Заболела наша постоянная алгебричка и молодой учительнице сообщили, что она остается в старших, на алгебре, вплоть до выпускных экзаменов. Не повезло, потому, что младшие классы на ее уроках вели себя хорошо. Средние тоже вели себя хорошо. А вот мы, старшие, вели себя плохо. И не просто – плохо, а всегда плохо.
Надо сказать, что хорошего педагога отличает не великолепное знание предмета. А то, как он, педагог, может загипнотизировать класс, чтобы ученики не только спокойно сидели, но еще и с интересом «грызли» гранит той или иной науки. «Ленка», как мы нежно прозвали новенькую, видимо, алгебру знала хорошо. И на этом ее хорошие качества, как педагога, заканчивались. Ее хорошие качества, как молодой девушки, увы, даже не начинались. Ростом она была таким, что слово «рост», в ее присутсвии теряло всякий смысл. Лилипутом она не была, но до «солидного учителя» не хватало примерно сантиметров тридцати. Слово «фигура» искренне завидывало слову «рост». На голове девушка носила что-то кудрявое и нечесанное, а на теле что-то блеклое и немодное. Единственное, что обращало на себя внимание в Елене Сергеевне, это ее очки. Они были огромного размера. То есть это должно было происходить примерно так:
- Покупайте очки! Покупайте очки! Девушка, постойте! Вы обязаны купить именно эти очки! Примерте! Видите, как они вам хороши!?
- Почему это я обязана купить эти очки? Чем они так хороши?
- Ну как же, милочка? Они же почти полностью скрывают погрешности вашего, так сказать, лица!
На самом деле они скрывали лишь от «кудрявого и нечесанного» и до нижней губы. Но и за это им большое спасибо.
Вдобавок к выше сказанному, молодая учительница никак не могла совладать с нами, то есть, учениками. Началось это в ее первый преподавательский день. Получив от педсовета задание, по-новому заполнить классный журнал, девушка решила называть каждого по алфавиту. Естественно, мы должны были вставать для, так называемого, визуального знакомства. Моя фамилия начинается на «А», поэтому ждать классу не пришлось. С трудом складывая буквы в имя, отчество и фамилию, девушка, заикаясь, наконец-таки произнесла: «Наум Абрамович Айзеншпитц-Розенфельдт». Коверкая моих предков, к чему я давно уже привык, она вызвала пару довольно-таки заметных смешков со стороны одноклассников. Я встал.
- Не русский? – спросила Елена Сергеевна, изображая серьезность на лице, дабы сгладить комичность ситуации.
Смешки тут же сменились более откровенным смехом. Девушка, нахмурив брови, обвела взглядом класс и остановила на мне свой вопрошающий взор.
- Узбек, - серьезно ответил я и сел.
После этого не смеялись только я и Елена Сергеевна. Бедная девушка бегала по классу и говорила, что некрасиво смеяться над представителями других народов, что наш Советский Союз и был создан для того, чтобы каждый в нем человек чувствовал себя полноправным гражданином, не зависимо от национальности и вероисповедания.
С вероисповеданием я, конечно, перегнул. Все-таки время было еще то, советское. Но молодая учительница так и не смогла успокоить развеселившийся класс. Вскоре этот конфуз возымел некий резонанс в школе и меня вызвала наша завуч на предмет промывания мозгов. После продолжительных разъяснений, что такое хорошо и что такое плохо, она ткнула пальцем в журнал и сказала: «Чтобы такого больше не было!». Напротив моих имени, отчества и фамилии аккуратным почерком было выведено: «Узбек».
С того дня Елена Сергеевна относилась ко мне с опаской и старалась избегать со мной всяческий внепредметный контакт. Но класс наш так и не разглядел в ней хоть чуточку учителя и вел себя на ее уроках, мягко скажем, безобразно.
Другое дело, Антонина Пименовна. Если Бог, создавая Елену Сергеевну, наверное, неосторожно пошутил, то Антонина Пименовна получилась у Него превосходно. Это была высокая, красивая девушка, в которой все и со всем сочиталось. Туфли. Безупречные длинные ноги в дорогих чулках. Юбка, которая от натяжения якобы говорила: «Я тут не надолго». Бедра, обладающие наркотическим свойством. Блузка аля юбка: «Тоже здесь не задержусь». Грудь. Ох, эта грудь. Этой груди можно было петь серенады, обращаясь к ней только на «Вы». И не потому,что их две, а потому, что она такая..., такая... Черт! Я и тогда не мог ее описать и сейчас слов не нахожу. Потом шея, гладкая и открытая. Лицо - предмет вечной поэзии. Губы, из-за которых могли спорить помады. Глаза, под взглядом которых, хотелось заняться самобичеванием. И локон, этот темно-коричневый локон на лбу. Он звал, он манил, он говорил человеческим голосом: «Эй ты! Да,ты! Ты, ты на последней парте! А ведь юбки и блузки уже нет!» И тогда начиналась фантазия. Хотя на самом деле начиналась геометрия. Кстати, последовательность перечисленных мною объектов я сохранил именно в том порядке, в каком они впервые предстали передо мной. Именно так, снизу вверх, я познакомился с Антониной Пименовной. Как выяснилось позже, что-то похожее чувствовали все, и в классе была тишь, да благодать. «Тоня», как мы стали ее называть, несла в нас геометрию так, что урок хотелось запомнить наизусть, чтобы не упустить малейших деталей при вечернем онанировании. Что греха таить. Фантазия о ней побеждала весь мой набор «озабоченного юнца», то есть дюжину чернобелых фотографий из отцовской тумбочки, да пару глянцевых страниц из соответствующего журнала доинтернетовской эпохи. Поэтому, честно говоря, мы очень жалели, что заболела «алгебричка», а не «геометричка».

Итак, следующей по расписанию шла «Алгебра». Перемена грозилась быть скучной, так что надо было срочно искать приключений. Помогал мне в этом Витя, мой одноклассник. Он-то и подсказал мне ту судьбоносную проделку, которую мы совершили.
В кабинете «Алгебры» рядом с учительским столом располагалась кафедра, этакая тумба для выступлений. Высотой она была, чуть выше пояса, но, естесвенно, не пояса Елены Сергеевны. Не обладая достаточным ростом, как вы уже знаете, «Ленка» подставляла стул спинкой к тыльной стороне этой кафедры и стоя на нем на коленях, пыталась вести урок. Иногда она раскачивалась, держась за тумбу руками,  наклоняя стул таким образом, что тот касался пола только передними ножками. На ножках этих были надеты резиновые наконечники, из-за которых стул не скользил, хотя пол был скользким.
Находясь в раздумье, чтобы такое совершить, мой друг предвинул к кафедре стул и, взгромоздясь на него, стал раскачиваться, подражая нашей «Ленке». Для более точного перевоплощения, Витя отобрал очки у проходившей мимо Светы Головастиковой (как же постарались родители оправдать фамилию) и нацепил их на нос. Света сорвала очки с Витиного носа и так толкнула обидчика, что тот еле удержался на стуле, чтобы не упасть. Вот тут мне и пришла в голову мысль, снять наконечники с ножек. Зная б тогда, что повлечет за собой сей поступок, я бы все равно поступил бы так же. Даже невзирая на определенный риск для Елены Сергеевны, получить травму. Сняв наконечники, мы стали ждать. Ожидание, сопровождающееся выбросом адреналина – непередаваемое ощущение. Мы, как два охотника расположились в засаде. То есть на последней парте. И начался урок. И зашла Елена Сергеевна. И, минут через пять, встала на стул. Адреналин выплескивался. Его уже некуда было девать. А потом...
То, что стул соскользнул и то, что Елена Сергеевна упала уже было смешно. Но это была Елена Сергеевна, а эта девушка не могла упасть просто так. Она рухнула коленями на пол, а головой на кафедру. Стул грохнулся с такой силой, что ахнул весь класс. Причем хором. Как клич ура. И все посмотрели на «Ленку». Туловище бедной учительницы и ее ноги прятались за кафедрой. Нашему же взору предоставилась лишь голова с нечесанными кудрями и лицом с очками. Очки от удара упали с носа, загораживая, уже знакомые нам, части «Ленкиного» лица, но предательски оголяя то, что нам было не знакомо. На самом деле, небольшое, еле заметное косоглазие не портит лица. Но вкупе с остальными достоинствами Елены Сергеевны, оно принимало более характерное значение. Даже в какой-то мере, решающее. Итак, на нас смотрели два косящих глаза, постепенно наполняющиеся слезами, как совсем недавно наша с Витей кровь наполнялась адреналином. Из-за его колличества в момент падения «Ленки» я вздернул руки вверх и пробыл в такой победоносной позе достаточно времени, чтобы всем, включая пострадавшую, было понятно, кто являлся исполнителем сего проступка. Изо рта Елены Сергеевны вырвался рык неопределенной тональности. Она встала на ноги и выбежала из класса.
Пребывая последующие пять минут в радужном настроении, я совершенно не был готов к появлению «Тони». Видимо, Елена Сергеевна, находясь на грани нервного срыва, решила прибегнуть к помощи своей сокурсницы. И та не отказала. Антонина Пименовна спокойно зашла в класс. В этом, самом прекрасном спокойствие, какое я когда-либо лицезрел, было что-то зловещее. И класс замер. В полнейшей тишине, без единой запинки, с лицом Афродиты и голосом Немезиды, Антонина Пименовна произнесла: «В понедельник, Наум Абрамович Айзеншпитц-Розенфельдт, я с Еленой Сергеевной буду ждать вас в сопровождении ваших родителей в кабинете директора школы. Вам все ясно?» И не дожидаясь ответа, очертив грудью полукруг, также спокойно вышла из класса.
Не могу сказать, что я испугался. Мало ли сколько раз вызывали в школу родителей. Но хорошее настроение пропало. Не то, что сказала «Тоня», а то, как она это сказала, произвело на меня, поистине, удручающее воздействие. Я не мог шелохнуться. Класс ждал от меня продолжения, на которого у меня не было ни наглости, ни совести. Поэтому и пришлось провести остаток учебного дня в состоянии полного душевного истощения. Так хорошо начавшаяся суббота имела шанс закончиться уныло и непродуктивно.

На помощь, как это часто бывало, пришел друг по имени Дмитрий. Мы с ним вместе играли в вокально-инструментальном ансамбле с крамольным названием «Гудошники». Гудошник, если кто не знает - игрок на гудке; так назывался народный музыкальный инструмент, немного напоминающий скрипку. Выступлений на этот субботний день не планировалось, поэтому мы только репетировали. Заметив мое подавленное настроение, Дима всячески пытался его улучшить. После очередной неудачной попытки я подумал, что будет правильнее рассказать другу, что произошло. Выслушав мой рассказ, он решил, что суббота, как и его любимый день недели, не может закончиться так трагично и что программой сегодняшнего вечера назначается ресторан с, вполне возможным, ночным продолжением.
Ансамбль наш работал при районом Дворце Культуры, который, в свою очередь, работал при Заводском Комитете Профсоюзной Организации, которая, в свою очередь снабжала ансамбль должным колличеством концертов. Получая общесоюзную ставку работающего музыканта, а именно 5 рублей 19 копеек за концерт, за месяц набегала довольно приличная сумма для ученика десятого класса. И далеко не малая часть этого достатка тратилась на рестораны с, вполне возможным, ночным продолжением.
К семнадцати годам я уже не брился. Конечно, правильней сказать – уже брился. Но смысл в том, что брить уже было что, но это я не брил и делал это специально. Поэтому и получается, что я уже не брился. Конечно для сверстниц усики и бородка были ни чем иным, как неопрятный вид. Но для дам, чьих возраст уже был загадкой, служили полновесным пропуском в их окружение. Во всяком случае, нам тогда так казалось. Для дружбы, кино и мороженного предпочитались девочки нашего возраста. Но физиология – наука точная, и обманывать ее не удавалось. Да и не хотелось. Вот тут-то и вступали в ход растительность на лице, финансовая независимость и способность вести разговор на более взрослом уровне.
Согласившись с предложением друга «пойти развеяться», я предупредил родителей, что возможно не приду ночевать. Естественно, о вызове в школу я промолчал, решив сообщить об этом завтра, перед сном. В назначенное время, мы стояли перед входом в ресторан и, надо заметить, настроение мое улучшалось с каждой минутой. Миша, швейцар неопределенного возраста, как всегда улыбался и желал входящим приятного вечера. На наш немой вопрос, он произнес сакраментальную фразу «контингент имеется» и протянул руку. Такая информация обходилась нам в три рубля, но положительный ответ Миши, практически безошибочно, означал, что не зря предупредил родителей о возможном ночлеге вне дома. Настроение наконец достигло своего должного состояния, и о школьном эксцессе я просто забыл.
Борис Ефимович, метродотель со стажем, в отличие от Миши, не улыбался. Как человек эпохи глубочайшего застоя, он чуть ли не по комсомольски относился к своим обязанностям. Вел себя важно, разговаривал со всеми медленным поставленным баритоном и передвигался по залу степенно, как павлин. Молча указав рукой на столик, где распологался «контингент», он велел нам ждать. Подойдя к столу, Борис Ефимович, чуть наклонившись, начал извиняться, разводить руками, пожимать плечами, все время показывая в нашу сторону. Вскоре дамы утвердительно кивнули, и метродотель, выпрямившись, важно помахал нам. Путь к действию был открыт.
С легкой руки Миши и Бориса Ефимовича мы оказались в обществе двух привлекательных дам. По внешнему виду и заказанному на столе было видно, что девушки себе мало в чем отказывают. С одной стороны, это возбуждало молодое любопытство, от таких можно было ожидать всего что угодно. С другой стороны, записываясь в их кавалеры, можно было нарваться на кругленький счет по окончанию банкета. Естественно, любопытство побеждало, даже без какого-либо усердия.
После двухчасового застолья, мы, уже мысленно поделились на пары. Еще стараясь держаться вместе, мы все же стали уделять друг другу, я имею ввиду в паре, более откровенное внимание. Настало время наводить мосты. Танцуя медленный танец, я силнее прижал к себе партнершу и томно, насколько позволял мой возраст, спросил: «Сударыня, а не кажется ли вам, что было бы вполне разумным продолжить этот вечер в менее людном месте? И если таковое имеется в вашем распоряжении, то  позвольте закончить эту трапезу прямо сейчас и проводить вас туда немедля.» Ответ не заставил себя ждать, хоть и был менее поэтичен: «Во-первых, мы уже час, как на «ты», во-вторых мы едем к Ире (так звали вторую мадам), а в-третьих, не дави ты так, дышать нечем». Было немного обидно, что варианты с моим местом ночлега даже не подразумевались. Видимо к тому времени мой юный возраст был налицо. Так как девушку это не смущало, то и я смущаться не собирался.
Оборвав танец на середине, мы вернулись к столу. Дима и Ира отсутсвовали. Заметив мое замешательство, ко мне поспешил Борис Ефимович. Оказалось, что друг с дамой ушли и просили передать, чтоб не волновались. Более того они заплатили за стол.
- Можешь не волноваться, они ушли и заплатили за стол, - нараспев повторил я своей паре.
- Как ушли?
- Вот так, ушли, – пьяненько улыбаясь, пролепетал я.
- И тебе смешно? Я ведь не знаю где она живет!
- Как не знаешь? – продолжал улыбаться я.
- Вот так, не знаю, - подражая мне, ответила девушка, - мы учимся на одном курсе, а дома у нее я никогда не была.
Продолжая улыбаться, я вдруг осознал, что придется ночевать дома с обрывками глянцевого журнала, да еще предстать перед родителями в таком пьяном виде. Улыбка, видимо так быстро сменилась непонятно чем, что девушка, глядя на меня, предложила: «Есть вариант, едем!»
Пока ловили такси, я немного отрезвел. Все-таки апрельской ночью, да в одной рубашке. В машине резко начались поцелуи и от нахлынувшего тепла, я снова опьянел. Наконец водитель нашел, то что искали мы. Вернее, то, что искала моя спутница. Мы, веселые, взбежали по лестнице и уже возле самой двери она тихонько сказала: «Здесь живет моя двоюродная сестра. Веди себя хорошо. Не думаю, что она мне откажет».
- Понял, - совсем уже пьяно пробормотал я, - а как тебя зовут?
- Надя. А тебя?
- Нюма.
- Как?
- Наум. Наум Абрамович.
- Да ну? Еврей? – улыбалась она, - а фамилия?
- Айзен...- начал было я, но тут открылась дверь.
 
Надо сазать, что в то время уже мало находилось людей, кто б не знал , что такое видеомагнитофон. Но на самом деле, видели их не многие. К моменту этой истории я имел счастье увидеть два видеофильма, «Охотники за приведениями» и что-то китайское с седобородыми стариками и Брюсом Ли. Просмотр этих шедевров происходил в крохотной накуренной комнате с экрана маленького прибалтийского телевизора, видимо единственного в городе, который мог работать в том же режиме что и видеомагнитофон. Естественно, фильмы сопровождались переводом, над которым шутить уже считается не остроумным. После сеанса, с полным ощущением того, что уже приобщился к видеокультуре, я, вдруг, обнаружил, а точнее услышал, что есть такие видеофильмы, в которых сюжеты разные, а актеры и то, чем они занимются перед камерой, одни и те же. Вот тут фантазия заработала на славу. Мне представлялись пушногрудые красавицы в ковбойских шляпах и, почему-то моряки. В моем воображении эти герои без лишних фраз дарили девушкам минуты физической любви, медленно и нежно двигаясь в такт развевающейся занавески. Я тогда представить себе не мог, как близки были мои фантазии к оригинальным произведениям. За исключением скорости, конечно.
А когда открылась дверь и нашему взору представилась обнаженная девушка я почувствовал, что попал именно в такой видеофильм. Конечно, на фоне советской лестничной площадки, уместнее было бы назвать девушку голой. Но поскольку в том возрасте декорациям уделялось слишком мало внимания, она была обнажена. Даже вопрос: «Водка есть?» не сумел вывести меня из вожделенного ступора. Боковым зрением я видел, скорее ощущал, что моя спутница находится там же, в ступоре. Девушка, видя наше неподдельное изумление, без капли смущения, повернулась на 360 градусов, непристойно виляя при этом своими белыми бедрами.
- Нравится? – спросила она.
Я тут же представил накуренную комнату, маленький чернобелый экран, с которого эта милая, обнаженная девушка мне говорит: «Нравится?». Я кивнул. Надя не шелохнулась, доказывая тем самым, что природа наших ступоров была различна.
- Будете стоять и молчать или зайдете? – сказала девушка, повернулась к нам спиной и скрылась в глубине квартиры.
- Это твоя сестра? – почти совсем трезво прошептал я.
- Я понятия не имею, кто это! – парировала Надя, - жди здесь.
Она решительно вошла в квартиру и скрылась вслед за обнаженной фигурой. Я тоже вошел в квартиру, закрывая за собой дверь. Ждать там где просила Надя, мне не хотелось. Я прошел дальше по коридору и вошел в гостинную. Первое, что я увидел, это Надю, пребывающую в очередном ступоре. Вторая картина заставила меня перерасмотреть свои представления об эротическом жанре видеоиндустрии. В комнате находилось человек десять разных полов. И все они были раздеты. Слово «обнажены» вообще не всплыло. «Голые» звучало грубо. Поэтому «раздетые» было бы в самый раз, если б не то, чем они занимались. Вся эта компания предавалась, как бы так выразиться по-мягче, ласкам любви. Абсолютно вся. Одновременно.   
Я бы, наверное, смутился, если вокруг меня теми же движениями занимались, ну скажем, кролики. А тут...
Я почувствовал себя ребенком. Мне захотелось крикнуть: «Мама! Мамочка! Забери меня отсюда!» Вот тут я вру. «Забери» не было. Но в душе творилось что-то неописуемое. Я видел женское тело с подробностями и до этого момента. Видел вблизи. И не одно. Но чтобы так много, враз, да еще и за этим занятием. Толком я не мог понять, пьян ли я еще или уже отрезвел. Не смея двинуться с места, я заворожонно смотрел на происходящее. Первая осознанная мысль, мелькнувшая в голове была: «А где же занавеска?»
Первой из ступора выбралась Надя.
- Сестры я здесь не вижу, - серьезно проговорила она и, вдруг, резко улыбнулась, поворачиваясь ко мне. - Ну, что? Раздеваемся?
- Давно пора! – донеслось откуда-то снизу, - а то стоите тут, как два барана.
И мы разделись. Быстро и неуклюже. Оказавшись в чем мать родила, мы, вдруг, поняли, что для нас, собственно, места в этой комнате уже нет.
- А вы в ванной посмотрите, - прозвучало опять снизу, но уже другим голосом. «Во дают» - подумал я, - «сами, можно сказать, в движении, а о других заботятся».
В ванной спали трое, долговязый мужчина и две девушки. Худая и не худая. Одежды в ванной не было не на спящих, не на вешалках. Надя, убедившись, что сестры среди ванной спальни нет, спокойно подитожила: «Остается кухня». Кухня встретила нас безлюдно и мы тут же предались тому, ради чего мы сюда и приехали. Как говорится – без удобств и в свете фонарей.
Честно говоря, процесс «лирической претирки» с Надей я помню смутно. Уж слишком много чего произошло в тот день. В голове был счастливый бардак. В теле – истома. А в кухне на столе – бутылка вина.
- Хочешь? – предложил я.
- Не-а.
Было заметно, что девушка засыпает и я оставил ее на кухонном табурете. С бутылкой в руке я вернулся в комнату. Компания, хоть и поменяла позы, все еще находилась в поступательных движениях. Я ходил среди этого голого безумия, попивая красное вино, и наслаждался субботой. «Какая экцентричная концовка столь плодовитого дня» – думал я.
Заметив девушку, открывшую нам дверь, я на правах ее старого друга предложил ей вина.
- Давай, - ответила бестыдница, постанывая под чьим-то напором.
- А там что? – спросил я ее, показывая на дверь, ведущую в смежную комнату.
- Хозяйка, - произнесла она, возращая бутылку.
«Сестра» - подумал я и улыбнулся.
Дверь в маленькую комнату была открыта и надписи «не входить» нигде не наблюдалось. Поэтому я, как старожил, вошел, голый и с вином. Вошел и замер. Передо мной была кровать огромных размеров. На ней стоял парень, прислонившись спиной к стене. Перед ним, стоя на коленях, раположилась девушка, держась руками за его бедра. То что были они не одеты, говорить, наверное, нет необходимости. Но замер я не поэтому. Эта пара на глазах у учащегося десятого класса занималась оральным сексом. То есть парень-то нет, а вот девушка – да.
Теперь об оральном сексе. О нем велось раговоров больше, чем о всеизвестном, так сказать, рабочекрестьянском. И мы, мужавшие вместе с гласностью и перестройкой, все же имели некоторые предрассудки на счет такого проявления близости. Ругая вслух оральный секс в присутсвии наших сверстниц, каждый из нас мечтал о нем, как о полете в космос. Но девушку, уличенную (по слухам, конечно) в этом деле, считали аморальной.
Вот с таким двояким отношением я любовался происходящим. Вкрапления света в полумрак комнаты раскрывали передо мной тайны оральной любви. Движения девушки были полны таким изяществом, что ничего непристойного даже в голову не могло прийти. Я стоял, не смея дышать, и делил картину на кадры. И каждый такой кадр запечатлялся в моем мозгу, как отдельный живописный шедевр. Я находился сбоку от них, что давало мне возможность разглядеть все прелести женского тела. Девушка была хороша. В ней меня возбуждало все. Длинные сильные ноги, слегка напрягались в движении, изгиб спины, как мазок художника, вздрагивающая попка и грудь. В таком положении её грудь была идеальной. Венчал эту божественную лепку крупный красивый сосок.  Слегка покачиваясь в метре от меня, эта грудь убивала остатки моего разума.
Они меня заметили. Девушка, совершенно меня не стесняясь, продолжала свое искусство, а я предложил парню вина. Тот, согласившись, взял у меня бутылку. Отпив немного, он тихо произнес:
- Хочешь вина, милая?
Девушка медленно выпустила парня на волю, изящно прошлась пальцами по своим губам, встала с кровати на пол и взяла бутылку. Сделав грациозный глоток, она повернулась ко мне. И тут время остановилось. На растоянии вытянутой руки передо мной застыла нагая богиня, а я смотрел поверх ее изумленного взгляда на локон. Вот черт! Темно-коричневый локон на лбу.
Я не помню, как вышел из комнаты и как оказался на кухне. Я сидел за кухонным столом, наполовину одетый, курил сигарету и прижимал к груди только что выигранный «Оскар». Я даже готов был раскланяться, выйти на бис. Я себя так ощущал, что, наверное, никогда ощущать уже  не буду.
Она зашла и села напротив. Серьезная, красивая, в халатике, плохо скрывающем тело.
- Сигарета есть?
Я молча протянул. Она затянулась и, выдыхая дым, ухмыльнулась.
- Красивый халатик, - после непродолжительной паузы сказал я.
Она опять ухмыльнулась и посмотрела мне в глаза.
- Ну...на счет родителей, конечно...
- Тоня, не переживай, - перебил я, - я все понимаю.
- Теперь уже и «Тоня» и на «ты»! – весело произнесла она.
- Может вам домашнюю работу показать, Антонина Пименовна?
- Ладно, не язви.
Мы посидели еще минут десять. Выкурили еще по сигарете. Потом я оделся и Тоня проводила меня до двери.
- Тоня..., клянусь, не расскажу!
- Не клянись. Все равно ведь расскажешь. Такое... Я б рассказала.
Мне было приятно, что она улыбалась.
- Кстати, кто тебя сюда привел?
- Надя, сестра твоя двоюродная.
- У меня нет сестры Нади.
И мы весело рассмеялись.

Спустя пять лет, перед тем, как я навсегда оставил родной город, я встретил Тоню. На улице. Где было много народу. Мы проходили мимо, и наши взгляды встретились. Мы улыбнулись друг другу и пошли дальше.
И сегодня я вспоминаю тот день, как один из самых ярких событий моей жизни. И мне приятно сознавать, что я сдержал свое слово и никому не рассказал. Хотя нет, сейчас ведь, рассказал.


Рецензии
Со второго раза интрига показалась замечательной!)))

Удачи автору)))))))))))))

Мария Машук Наклейщикова   21.04.2011 03:53     Заявить о нарушении
На это произведение написано 7 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.