День тела

     Вращаюсь в жадной  оболочке так называемого бытия. Расту, вскармливаемое комбикормами бигбордов, политических протестов, студенческих соплей, телевизионной пропаганды, серой прессой, пестрой культурой. Наблюдаю себя со стороны – падение Вавилонской башни, что построена в Пизе. Влекомое собственной тяжестью, целую кирпичами землю, пятки мимо проходящих Тел, корни деревьев, кустов и травы. Обратный отсчет. Время пустилось вспять. Мне удаляют руки и ноги, и я соответствую зрительному образу, являясь основой очередной иллюзии. Очищаю захламленные чердаки сознания, высвобождая место для нового, пытаясь угодить солнечным лучам. Свет, которого не было, теперь будет жить там, путем алхимических операций, я выношу во внешний мир слитки золота, неся в себе частицы Философского камня. Я немощное создание, червь, ползущий медленно, но верно по проторенной дорожке, счесывая пузко, которая видна мне и таким, же, как я, червям.
     Заморенный, а скорее запудренный американизацией, украинизацией, политической пропагандой, ползу. Голодает тело, нехотя завиваясь в схемы антируссизма, антифашизма, антисоциального поведения и прочего «анти». Кто призван строить – рушит. Демонтаж памяти, личности, перекодировка при помощи СМИ, правильнее выразиться ЗМІ, закупоркой кордонов, взращенным, как жемчуг, финансовым кризисом, персонами грата и прочей холяндской душегубкой.
     Маленькие детки съели по конфетке, им стало мало, и они потянулись за продуктом к соседям, принося в жертву миллионы гривен, евро, долларов, отмывая непонятно чем запачканную совесть. Расчертили страну на квадраты, играя в игры, но самая интересная началась в Крыму. Сезон охоты открыт с закатом солнца. Скучающие в своих тесных итальянских деловых костюмах дядьки, дружно впали в детство, взяли в руки карандаш и теперь коротают время за игрой в морской бой. Чей же кораблик быстрее протрется дном  о черноморское побережье? Чья же труба первой внедрится в девственную землю для откачки газов. Украину пучит. Газы? Примите «МЕЗИМ», ведь шлунку доре з ним.
     Тело, червь, неважно, но живое существо видит, как возрождается эпоха Средневековья. В то время, как Европа переживает  Золотое Возрождение Культуры, мы впадаем в средневековье со всеми его лишениями и пакостями. Чума заменена СПИДом и туберкулезом. Папа Ю в квадрате и остальные инквизиторы строят Новый Ватикан, а тела кричат: «Да здравствует победа!». Непонятно с какими землями, моральными лицами, границами, разрешениями и запретами,  с непонятно какой мовой или языком, шпрехен ин инглиш, короче говоря. Тело предлагает последнее – ввести в прямой эфир дополнительную бегущую строку, в которой помимо крушений биржи, разлада морских границ, всплеска гепатита и прочего, давались бы пояснения терминов, которыми так и пестрит речь дикторов. Такой себе ликбез. Но, кричи, не кричи, но того, кто ползет, летуны не услышат. На большой высоте уши закладывает.
     Тело – червь, подобно вавилонской башне, рушиться постепенно, медленно, превращаясь в пыль. Устало.
     Что это шуршит под ногами? Шуршит червь, лавируя между собачьими фекалиями, окурками, жестянками от пива, прыщавыми лицами зомби – малолеток, непонятно какого пола, ориентации, возраста, рода занятий, без опознавательных знаков. Лавирую, ползу за свежей дозой знаний.
     «Кто – нибудь закроет форточку – мне задувает», держась за юбку, возмущается зомби – феминистка, строящая из себя очередную стерву - пиявку. Тело молчит. Да, ваши ягодицы, мадам, настолько плотно  слиплись друг с дружкой, что даже стоящий радом мужчина – чесночник, не сможет раскрепить их священный союз, не говоря уже про легкий сквозняк. Куда уж воздуху, если крепким мужским рукам не втиснуться! Тело хранит священное молчание.
     Тело несет в себе гордость за прошлое, гибкое и светлое, в отличие от настоящего. Все, кому не день сложили, разложили его  на атомы и ткани. Детки, складывающие пирамиду, развивают свое мышление и мелкую мускулатуру пальцев. Такой многовековой труд, такой взлет, многообещающий, а на самом деле такое бесславное падение. Але! Говорю же, включите свет, темноты боюсь, с детства. Ватиканисты хреновы!
      Тело пьяное, слепое. Сказало бы, что ему лячно, но слишком уж эта ересь кажется мне святой. Зачем пугать червя землей, уж лучше небом, не гусеница же, порхать бабочкой не буду. Дальше только айн, цвайн в Америку под звуки гопака орать Раша гуд бай! Да и не только Раша, Ватикан пусть шлепает туда же!
     Тело молчит. Слепое, глухое пытается брыкаться в руках другого тела, обмениваясь ферамонами,  активируя гормоны и животные фантазии. Тело втискивается скользким, змееподобным отростком, являющегося частью речевого аппарата, в мою ротовую полость, за всем следует акт слюнообмена. Истязания кончены, теперь дело стоит за малым  доползти до кровати. Но и там, во сне Тело беспокоиться.
      Оно продолжает свою жизнь, но уже в ином измерении. Оно видит, как у него отросли желанные крылья бабочки. Оно порхает в свете желтой лампочки, вылитая из стекляшки в открыток окно. Является сквозящая, неудовлетворенная сучка, ягодицы которой неимоверными усилиями мощной мужской руки, таки разошлись. Довольна? Лучше бы сквозило, теперь сквозит по другой причине. По швам трещат границы, сжатой по углам комнаты, двумя совокупляющихся в животной страсти телами, и бабочка летит.
     Она видит, как Вавилонская башня режет своим шпилем небо Пизы. Бабочка чувствует себя больше, чем чувствует себя ползущий червь, но меньше, чем оставленные в банке два животных, вдруг замершие на кухне. Она видит, что Ватикан пал, морской бой на смятой бумажке в клеточку, ютиться возле остального мусора. Дядьки устало курят на балконе, куртизанки спят в чужих пастелях. Ю. в квадрате единым телом охрипшим лаем прощаясь, целуются взасос, являясь бесполыми созданиями, участники очередного парада сексуальных меньшинств, доказывая своими поступками универсальность любви. Стоп- кран сорвало с петель, проволочек, ниточек и тело понесло, закручивая в вихрь, ураган, смерч окружающее. Тело распахнуло крылья и впитывает в себя столько света, что на утро оно скорее бы ослепло, если бы сквозь плотные занавески его спальни проникла хоть капля из того света, который оно впитывает в себя жадно, неистово в полете над землей.
     Вот, оно достигает кормушки для  бабочек с горькой, испорченной пыльцой даже во сне. Тело спит. Оно видит сотни, тысячи тел, городов, событий, которые улетают в холодные края забвения. Там произойдет их чудесная метаморфоза, на утро все меняя. Эта явь больше, чем та, что стоит за ее границей. За границей тела.