Наш махонький Париж. Поколение индиго и другие...

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Злато искушается огнём, а человек - напастьми.
ДАНИИЛ ЗАТОЧНИК «МОЛЕНИЕ»

Если тебя гнетёт прежняя жизнь, поскорее забудь о ней. Придумай новую историю своей жизни и поверь в неё.
ПАУЛО КОЭЛЬО «ПЯТАЯ ГОРА»

Мутное детство Эдика Елдоносова, пусть и не столь быстрым аллюром, как хотелось, но всё же приближалось к своему завершению.
Иногда оно представлялось мальчику тяжёлой меланхоличной черепахой, которая преодолевает густую муляку текущего момента, размеренно шевелит лапами, торопится выбраться из болота слипшихся в неразборчивую массу скучных дней, серых месяцев и неразличимых лет. По вечерам, лёжа в постели с мечтательно закрытыми глазами, Эдик представлял себя верхом на рифлёном черепаховом панцире - и то, как животное несёт его навстречу привольному океану самостоятельного бытия, туда, откуда уже веет свежим ветром захватывающих приключений с пряно-солёным привкусом взаправдашних, как в кино, по-взрослому запретных удовольствий.
В общем, приближалась настоящая жизнь, а вместе с ней и все привады, на которые люди для отвода глаз налепили таинственные ярлыки: «кайф», «круто» и «гламур». Эдик Елдоносов предвкушал это не только умом и сердцем, но и каждым набухшим прыщиком на лице и каждым слабозаметным мальчишеским волоском на коже; однако высказать самому себе с достаточной внятностью ещё не умел. Поскольку даже онанизму человек обучается не сразу, а тут вон какая непростая категория... Но когда в школе стали проходить книгу кубанского писателя «Ненаписанные воспоминания. Наш маленький Париж», и Эдик из объяснений учительницы понял, что «маленьким Парижем» писатель окрестил родной Краснодар* - мальчика словно громом огорошило: оказывается, человек может по своему усмотрению давать новые имена чему угодно! Подобно Христофору Колумбу и Фернандо Магеллану, переименовавшим на свой лад множество обитаемых земель. Подобно обезьянам, спустившимся с деревьев и принявшимся с опасливыми ужимками выговаривать свои первые слова, тыча мохнатыми перстами в окружающие предметы. Подобно самому вседержителю, наконец, по своему произволению окрестившему каждый сущий плевок на том и этом свете.
Словообразовательные фантазии рождали самые радужные (и вместе с тем легко воплощаемые в пространстве воображаемой жизни) перспективы своего срастания со всем и вся. Допустим, идёшь на помойку, заранее объявив её Монмартром или Елисейскими полями - и ройся себе с гордым видом в разнокалиберных отбросах, подобно интуристу, выбирающему экзотический сувенир на память о случайной загранице. Или гуляешь по замусоренным скверам и площадям, улицам и переулкам - а их уже вроде как и покрыл флёр манящего незнакомства, поскольку у всех поменялись наименования на французский манер - типа: Сент-Оноре, Фрон де Сэни, Риволи, Пляс Пигаль...
Однажды в вытащенном из соседского почтового ящика глянцевом журнале - перед тем как поджечь его ради смеха под соседской дверью - Эдик прочёл большую статью о Париже. Статья имела кулинарно-исторический уклон и произвела большое впечатление на мальчика. С тех пор, жуя бутерброд с ливерной колбасой в школьном буфете или пирожок с горохом в дешёвой уличной обжорке, он представлял себя как минимум в ресторане «Фуке», где столовался Хемингуэй, или в «Палитре», куда частенько захаживал Аполлинер, не то и вовсе в «Ротонде», завсегдатаями которой были Пикассо, Модильяни, Сартр и Бовуар, и где любили посидеть на террасе Ленин, Крупская, Зиновьев, Троцкий и многие другие гурманы от российской социал-демократии. Уж тут-то совсем не бутербродно-пирожковую радость от пищеварения ощущал Эдик Елдоносов - а такую, словно потреблял что-нибудь из фантастических блюд французской кухни: фуа-гра или запеченных голубей, или фондю, или бургундских улиток, или, на худой конец, рёбрышки ягненка по-провански…
Словом, всё переменилось в жизни мальчика. Повседневность наполнилась новизной и ежедневным интересом, зависевшим теперь не от внешних условий, а исключительно от собственных мыслительных построений Эдика.
Особенно приятным было то, что для наполнения бытия щедрыми красками воображаемой жизни требовались усилия совершенно плёвые, доступные, возможно, даже коту или собаке. Размышляя об этом, Эдик сожалел, что учёные пока не сумели выпытать у животных смыслы произносимых ими звуков. Ведь, не зная звериных языков, как проведаешь, о чём мечтает домашняя скотина, не говоря уже о представителях дикой фауны? Хоть на куски кромсай братьев меньших, всё равно толку ни малейшешго не дождёшься.
В своих фантазиях мальчик воспарял далеко за пределы, отведённые ему обществом и природой. Освободившись от пут скудной действительности, он чувствовал необычайную свободу в душе и вседозволенную лёгкость, не требовавшую даже видимых поступков, а лишь одни голые помыслы. Уж чего-чего, а помыслов у Эдика Елдоносова хватало! Теперь он был волен представить себя кем угодно - хоть человеком, хоть рыбой, хоть мужчиной, хоть женщиной, хоть индейцем, а хоть и космическим пришельцем. Ему не составляло труда представить себя даже биороботом или, наоборот, некробионтом, как в художественных фильмах, о которых не напрасно в народе говорят, что нет дыма без огня… Он мог вообразить себя не только взрослым, но вдобавок и сильным, и богатым, и даже знаменитым, как все эти размалёванные педики, которых каждый день показывают по телевизору - кого на эстраде, в окружении пританцовывающих красоток, кого на светской тусовке, с бокалом чего-нибудь пузырящегося в руке, кого на роскошной яхте, среди плещущих лазурью средиземноморских волн, а кого и на трибуне, перед одобрительно рукоплещущей аудиторией гладкощёких жополизов. Это было куда интереснее, чем просто существовать, врастая в землю с течением лет, как водится у всех обыкновенных людей, не умеющих различить никаких других вариантов и способов переменить свою участь.
- Лучше всего жить с лёгкой душой, без шляпы и на босу ногу, - говаривал отец Эдика. - Но, к сожалению, это могут позволить себе только папуасы на отдалённых островах. Для нашего народа эта возможность осталась в прошлом, за утерянным историческим горионтом.
В самом деле, людей с лёгкой душой и другими упомянутыми родителем признаками нигде окрест не наблюдалось.
Впрочем, в отличие от Елдоносова-старшего, Эдику существовать без шляпы и на босу ногу казалось недостаточным для полного счастья. Ему хотелось большего. Правда, с точностью определить и сформулировать, чего именно он желает от судьбы, мальчик пока не умел. С другой стороны, Эдик не знал жизни не в большей мере, чем не знают её другие дети и, возможно, даже некоторые взрослые. Оттого его не пугала ни одна из множества дорог в завтрашний день, и он продолжал развиваться без чрезмерных комплексов.
- Родители стараются воспитывать детей на личном примере, но это неумный подход, - заявил ему свою педагогическую позицию Елдоносов-старший. – Тебе не следует смотреть ни на меня, ни тем более на мать. Не то твоя собственная тень когда-нибудь обойдёт тебя на крутом повороте, понял?
- Понял, - кивнул Эдик.
- Вообще ни на кого не оглядывайся, чтобы не заморочиться и не потерять интерес, - Елдоносов-старший назидательно постучал сына пальцем по темени. - Учти: в жизни нет ничего важнее самостояния.
- Учту, - отдёрнул голову мальчик. - Отстань, па.
- Не дерзи отцу.
- Я не дерзю… Не держу… Да ну тебя к чёрту. Иди, вон, маме по голове постучи, а от меня отстань!
- Я-то отстану, мне уже ничего не надо. Ишь ты: ма-а-аме по голове… Да поздно ей стучать по голове, горбатую могила исправит. А ты не расслабляйся, соображай и смотри в оба: у тебя ещё много разного впереди. Если, конечно, вся планета не накроется медным тазом, такая ныне политическая обстановка.

***

В чём-то родитель был прав, это Эдик понимал.
Хотя не бог весть какие откровения сообщил ему Елдоносов-старший. Мальчику в школе давно объяснили теорию эволюции, согласно которой потомки непременно становится умнее, сильнее и во всех отношениях лучше своих предков. Потому он не собирался брать пример ни с отца, ни с матери, ни с кого бы то ни было из старших поколений.
Собственно говоря, внутренний мир пока интересовал Эдика намного сильнее, нежели внешний. Умственные шатания заносили его с каждым днём всё глубже в непонятное. Порой он казался себе самолётом, который мчится по взлётной полосе, стремительно наращивая скорость: тугие шины его шасси ещё касаются бетонной тверди, но нагрузка на них с каждой секундой ослабевает; и близится мгновение окончательного отрыва, освобождения, торжества возбуждённых турбин… А иногда он представлял себя пылесосом, который с фантастической силой всасывает грязь и невнятицу текущего момента, складывая их внутри себя и терпеливо дожидаясь того дня, когда всё вокруг иссякнет - и не останется ничего, кроме чистоты и ясных просторов грядущего.
Фантазия помогала Эдику скрашивать последний период бессмысленного детства, которое настолько обрыдло ему, что временами мнилось совершенно чужим; и - как всё чужое - непропорциональным, серым, слабо сообразующимся с богатой палитрой разнонаправленных возможностей свободного человеческого общежития.
С каждым днём Эдик Елдоносов чувствовал себя всё более самодостаточным творцом параллельных вселенных, почти равным древним богам забытых народов мира. И это преисполняло его сознанием приближающегося смысла жизни. В нём шевелилось ожидание удивительных чудес, способных выскочить из любой нечаянной подворотни, из-за любого угла, не то даже свалиться с крыши или балкона.
И чудеса не заставили себя долго ждать.

***

Однажды Эдик привычным осмотрительным темпом направлялся в школу, когда навстречу неприметным из-за обильных юбок шагом появилась старообразная цыганка с тяжеловесной бижутерией на шее:
- Куда так торопишься, мальчик, на уроки, наверное? - радостной скороговоркой затараторила она, плотоядно двигая опухшими, как у неосторожного пчеловода, губами. И, не дав Эдику ничего ответить, схватила его цепкими ногтями за край выправившейся из-под брючного ремня белой рубашки:
- Не торопись, ты такой молодой, ещё всюду поспеешь, куда надо. Дай-ка лучше мне свою ладонь, голубчик, я погадаю тебе на судьбу. Всю правду расскажу, золотой-брильянтовый, ничего не утаю!
- Не-е-е, - отрицательно покрутил глазами Елдоносов. = У меня, бабушка, денег - только на завтрак: вот, родители дали...
С этими словами он совершил последнее, что стоило делать человеку в здравоумственном положении: вытащил из кармана брюк и показал старухе аккуратно сложенную вчетверо пятидесятирублёвую купюру. И едва успел моргнуть, как засаленный денежный знак бесследно испарился из его пальцев.
Мысли Эдика переполнились нехорошими выражениями. Но что делать, не драться же посреди улицы с лицом криминальной национальности. Тем более попробуй теперь отыщи покражу среди её многочисленных юбок. А если поблизости стерегли ситуацию бабкины соплеменники, то запросто могли ещё и Елдоносова отбуцкать... В общем, махнул он рукой и, сплюнув на асфальт всё невысказанное, направился своей дорогой.
А довольная цыганка бросила ему вослед посветлевшим голосом:
- Не грусти, мальчик, скоро эти деньги к тебе вернутся!
«Да пошла ты на хрен, корова немытая…» - с запозданием подумал он, завернув за угол дома.

***

К великому изумлению Эдика, цыганское пророчество оказалось не пустым сотрясением воздуха и сбылось в тот же вечер.
Отец мальчика заявился домой пьяный после получки - и, раздеваясь по всем комнатам, одну за другой выронил из карманов брюк четыре сторублёвки и одну смятую пятисотрублёвую бумажку. Разумеется, Елдоносов-младший не замедлил прибрать весь неожиданный урожай с пола. Таким образом, на следующий день он имел возможность угостить одноклассников популярным вином «Анапа», купив на закуску банку маринованных огурцов и полкило шоколадных конфет «Буревестник».
Всё же Эдик не любил отца. Да и мать тоже. Поскольку он видел вокруг образы родителей гораздо более щедрых и отзывчивых... Например, Петьке Козлобрюхову из соседнего подъезда предки купили настоящий пистолет (на радостях, когда Петьку в очередной раз выписали из городской психиатрии). Хотя зря Козлобрюховы оставили своё чадо наедине с новой игрушкой. Потому что, едва родители удалились в магазин, Петька вышел на балкон и принялся от нефиг делать шмалять из обновки по прохожим. Пока его не скрутил прибывший по тревоге спецназ, он успел подранить пятерых человей.
Нет, Эдик такой неосторожности, как Петька, ни в коем разе не допустил бы. Ведь и дураку понятно: если хочешь тренироваться на живых мишенях, надо идти за город, караулить бомжей, бормотушную хроноту и прочий малоприметный элемент, чтобы не поднимать лишней паники.
Впрочем, возвращаясь то одной, то другой мыслью к вопросу о чудесах, вскоре Елдоносов-младший понял: они - явление шаткое, и в текущем обиходе человек сам обязан торить для себя положительное русло движения навстречу грядущему.
К подобному пониманию Эдика подталкивало много мелких неслучайностей, но главным стало происшествие с мнимым терактом - когда, не желая писать контрольную по литературе, он со своего телефона позвонил в РОВД и сообщил, что школа заминирована. Контрольная, как он и рассчитывал, сорвалась из-за невменяемой паники училок и прибывших по сигналу свыше официальных лиц. Однако спецслужбы в тот же день вычислили Эдика. В результате его чуть не исключили из школы под горячую руку, но обошлось. Зато куда хуже пришлось отцу: впредь стоило тому показаться на улице, как его обступали информированные посредством телевидения жители окрестных дворов - и тыкали пальцами, непрерывно объясняя друг другу, что это, дескать, родитель террориста, и благодаря подобным типам регулярно взлетают на воздух дома с мирными жителями... Нередко на Елдоносова-старшего набрасывались с кулаками боевитые старухи, подзадоривая толпу раздеть «шпиёна», чтобы убедиться наверняка, не скрывает ли он ничего противозаконного под одеждой.
Отец Эдика понимал, что коллективное презрение лишено  справедливого зерна даже в самом микроскопическом масштабе. И сопротивлялся как мог. Пока хватало моральных способностей, он пытался делать вид, что ему вообще на всё плевать с высокой колокольни, поскольку лишь исключительные придурки могут пугаться детских шалостей и держать из-за них зло на невиновных членов семьи. Но потом, утратив терпение, стал отмахиваться кулаками - правда, с переменным успехом: иногда ему удавалось дать отпор агрессорам, но чаще выходило наоборот.
В ту пору время росло особенно рьяно, как растут сны дождливыми ночами, и Елдоносов-старший торопился не отстать от него. Благодаря своему животрепещущему уму отец Эдика иногда даже обгонял время; тогда ему приходилось останавливаться и поджидать окружающий мир, дабы не остаться в пустоте самого себя, без единой точки приложения зрения, слуха, обоняния и прочих чувств. Невесть сколь долго могло бы сохраняться подобное положение вещей, однако настал день, когда ситуация разрешилась непредвиденым образом. Елдоносов-старший не выдержал самопроизвольной текучести бытия, помноженной на всенародное внимание к своей персоне. И однажды после получки - вместо того чтобы, как обычно, явиться домой подшофе - он исчез…
Прошлявшись трое суток по пивбарам и рюмочным, родитель Эдика пробубенил на ветер все деньги. Затем, не желая возвращаться не только в семью, но и в опостылевший родной микрорайон, он под покровом ночи пробрался на территорию недостроенной многоэтажки в центре города и повесился хитрым способом, которого от него не ждал никто - ни близкие, ни сослуживцы, ни даже обнаруживший ещё подёргивавшееся тело прораб Сыроёжиков, повидавший на своём веку немало смертных курьёзов. Способ заключался в том, что самоубийца привязал верёвку к толстому арматурному пруту, торчавшему из недомонтированного лестничного марша между четвёртым и пятым этажами, и нырнул вниз головой, подобно чемпиону, стремящемуся под правильным углом войти в олимпийскую воду. После этого эфемерные заботы повседневной общественной толчеи развеялись в мозгу Елдоносова-отца мириадами кровяных искорок, и подлинная правда жизни в виде стремящейся к нулю верёвочной петли соединила для него все звуки мироздания в единственно блаженный хруст шейных позвонков.
…Когда на место происшествия прибыла дежурная следственно-оперативная группа из райотдела полиции, покойник уже успел остыть, но его тело медленно крутилось и раскачивалось из-за гулявших по недостроенному зданию сквозняков.
Посмотрев на Елдоносова снизу вверх, молодой следователь заметил с восхищением в голосе:
- Надо же, с каким вывертом человек самоубился. Сразу видно: достопримечательная личность.
- Да уж, - согласился пожилой эксперт-криминалист. – Старая закалка, ныне таких не делают.
- Жаль, - философски посетовал следователь. - Если б делали, то жить на свете стало бы веселее.
Затем, немного подумав, поправился:
- Хотя, может, и не надо нам веселее.
- Точно, не надо, - снова согласился криминалист. - Из-за этих весельчаков дневать и ночевать в лаборатории мне как-то не улыбается, да и реактивов не напасёшься.

***

Когда матери Эдика сообщили об успешном самоубийстве её супруга, та сначала упала в обморок, а затем двое суток пила «Кагор» и вишнёвую наливку вместе с соседкой тётей Машей - до тех пор, пока не пришло время получать из морга тело покойного.
Дома Елдоносов-младший несколько часов просидел подле гроба отца, водружённого на некогда шикарный, а теперь изрядно обшарпанный обеденный стол с гнутыми ножками, доставшийся матери в наследство от бабки. Елдоносова-старшего обрядили в тесный чёрный костюм, с большим трудом застегнувшийся на животе, и покрыли переименованной в саван старой тюлевой занавеской, из-за которой он стал напоминать жениха, решившего посреди свадьбы перевоплотиться в невесту и придумавшего для себя на скорую руку приблизительное подобие фаты из чего попало.
Время от времени мальчик трогал украдчивыми пальцами прохладные скулы и подбородок родителя, прядая глазными яблоками и соединяя в уме прошлое и настоящее. Не в пример прежней своей шумной жизни, отец после перехода в неживое состояние сделался похожим на человека, для которого тишина прекраснее всяких иных звуков, ибо последние предназначены для обмана, а тишина обманывать не способна. Кроме того, звуки ближе к людям, а тишина - к предметам, кои менее сомнительны, нежели люди, поскольку не умеют желать лишнего, выпендриваться и совершать мерзопакости ради насмешки. Не сказать, что Эдик относился к предметам с безоговорочным доверием, однако, в отличие от человеческого фактора, опаски они у мальчика не вызывали. Равно как не вызывал опасений теперь и Елдоносов-старший, утративший активную перспективу и способный оставаться для окружающих разве только объектом праздного любопытства, да и то ненадолго.
В отличие от подавляющего большинства людей Эдик не чувствовал себя похожим на родителя. Ему представлялось, что он гораздо лучше и ценнее для жизнедеятельного отражения в грядущем времени. И в самом деле, поглядев со стороны, любой сказал бы, что сходства между отцом и сыном было очень мало. Разве только в каких-нибудь слабозаметных мелочах, которые никто не имел интереса отыскивать – ни прежде, ни тем паче теперь, когда Эдик обретался подле гроба своего родителя, о многом думая и мало что понимая.
Один раз он попытался заговорить с Елдоносовым-старшим:
- Па, скажи хоть слово, и тогда я поверю, что загробный мир взаправду существует. А иначе как мне убедиться, если нет доказательств? Скажи, ну что тебе стоит.
Отец не откликнулся на просьбу сына. Лёжа в прежнем неодушевлённом образе, Елдоносов-старший соблюдал беспросветное молчание, ничего не подтверждая и не опровергая, не шевелясь и не выказывая малейших предпочтений; и только щетина продолжала медленно расти на его втянутых щеках.
После нескольких минут тишины Эдик ощутил неловкость за попытку разговора с усопшим родителем, этим неживым предметом, ещё сохранявшим черты бывшего человека, но содержавшим в себе недвусмысленное обещание вскоре от них избавиться. И - как бы желая оправдаться - мальчик высказал самому себе чужим голосом:
- Ты б ещё со стеной поговорил или с кастрюлей на кухне. И не стыдно глупостью заниматься?
Потом подумал ещё минут десять и ответил на упрёк словами, регулярно звучавшими из уст электрика Фёдора Ботинкова (который жил в шестьдесят девятой квартире и любил по вечерам выходить в подпитии на балкон для громогласных философствований в народном жанре):
- Стыд не сопля, на вороту не повиснет!
После этого коротко напрягся и вспомнил ещё один оборот из ботинковского репертуара:
- Не столько надо бояться собак брехливых, сколько молчаливых.
Эти слова были не самыми подходящими к случаю, но других он не сумел подобрать, тем более что не испытывал потребности усердствовать и умственно перетруждаться в данном направлении.
Иногда на мальчика веяло лёгким сквозняком из предположительно слабых мест потустороннего мира. Однако опасности в этом сквозном движении пространства не чувствовалось, лишь голое равнодушие.
Глядя на мёртвого родителя, Эдик думал о загадке смерти и ощущал холод своих мыслей, как будто они только что упали ему в умственное пространство из лохматой мешанины облаков и не успели ещё отогреться внутренней энергией живого организма.
Затем мальчику наскучило располагаться подле гроба с бессловесным покойником. Некоторое время он ещё развлекался тем, что воображаемым образом путешествовал по разным уголкам планеты, с лёгкостью птичьего ветра меняя одни города и страны на другие, придумывая красивые места и маршруты и перекладывая курс из стороны в сторону без руля и ветрил. А затем поднялся со стула и отправился во двор рассказывать пацанам, что у мертвецов, оказывается, продолжают расти волосы на голове, а также ногти на пальцах и лицевая щетина; кроме того, запах, образующийся при телесном разложении - это истинная правда, в этом может убедиться каждый желающий, если сию же минуту явится к Эдику в гости. После чего собрал со своих дворовых товарищей по двести рублей и за упомянутую скромную плату сводил всех на кратковременную экскурсию к телу Елдоносова-старшего. Который при жизни и сам неоднократно говаривал:
- Без пользы для себя никто жить не должен. Это закон природы даже для животных, не говоря уже о человеческих существах - на то им и дано умственное устройство.
Таким образом даже мёртвый отец, сам того не ведая, в последний раз исполнил свой родительский долг по содержанию сына, явив мальчику существенное подтверждение инерционной природы материального мира.
По крупному счёту отец никогда не испытывал особенного уважения к смерти. Во всяком случае, когда мать принималась ругать его за растрату организма на чрезмерные выпивки и требовала, чтобы он переменил образ жизни, родитель в ответ лишь отмахивался и делал насмешливую мину. А в минуты откровенного настроения добавлял прочувствованно-философские соображения:
- Экономить себя не вижу смысла. Лучшие люди обычно умирают молодыми, а я что-то зажился на свете. Один чёрт рано или поздно иссякну и превращусь в землю - пускай в неё срут звери и птицы, мне уже будет до лампочки.
Слава богу, всё сложилось положительным образом, и отец без лишних мучений сдержал своё обещание, враз избавив семью от собственного руководящего присутствия.
Как любое подневольное существо, Эдик, разумеется, был рад выпростаться из-под отцовского морального спуда. Мало кому доставляет удовольствие ощущать себя бессмысленным мучеником. Елдоносову-младшему давно надоело чувство смутного сиротства при живых родителях; а ещё больше опостылели ремень и подзатыльники.
Эдик пытался представить, как теперь его одеревеневший родитель будет лежать в глубине и сырости, среди прожорливых микроскопических организмов, перегнивая в безответную почву. Однако фантазия не рождала конкретных картинок, лишь вспоминался давний рисунок из школьного учебника про круговорот веществ в природе. Рисунок был достаточный для понимания, но малоинтересный, поскольку изображал процесс чересчур схематично, под углом отстранённой умозрительности. А живого чувства касательно превращения тела Елдоносова-старшего в труху и грязь у мальчика в уме не возникало.
Ещё более интересным казалось Эдику подглядеть, каким образом протекает процесс умирания человека. Оттого он сожалел, что упустил момент непосредственного перехода отца из этого мира в иной, неподвластный зрительному восприятию.
Теперь оставалась в наличии только мать. Следовательно, шансы узреть таинство истечения жизни из человеческого организма в близкородственном ракурсе сократились ровно на пятьдесят процентов. И это не могло не огорчать.

***

Похороны отца запечатлелись в памяти Елдоносова-младшего на удивление смутно. Помнилось, как он стоял на кладбище среди траурной суеты и, закрыв глаза, старался отгородиться умом от внешнего мира. А затем открывал глаза и краем зрения наблюдал за скудными огрызками облаков, которые медленно растворялись среди холодной пустоты неба, заголяя лазоревую даль для свободного хода солнечных лучей, проливавшихся в мир из-за невидимых скруглений земного тела. Помнились также красные от ветра глаза любопытных соседей и десятка полтора каких-то совершенно незнакомых приблудных людей с бело-серыми лицами, похожими на куски запылившегося надгробного мрамора. А ещё - харкавший ржавыми звуками духовой оркестр и доносившиеся с разных сторон обрывки приглушённых реплик:
- Мы не умеем жить. Тратим мгновения, отведенные нам в этом мире, на разные безглуздости. А потом вот так, неожиданно, придёт кирдык - и всё.
- Та почему же неожиданно? Сердяга сам себе и устроил этот кирдык, разве его кто-нибудь неволил? Эх, зря он это, очень зря…
- А может, и не зря. Может, его душа перегрузилась эмоциями жизни, вот он и ухандокал своё тело для скорейшего соединения с господом-предержителем? Может, такая была его духовноэмоциональная программа? А теперь он предаст наверх информацию об окружавшем его материальном мире - и там по результату контрольных замеров сгоношат новые эмоции, которые встромят в новые души. Качество, значит, улучшат на будущее.
- Ё-моё, ты брось свои греховные выкомуры. Ишь, развёл. Так  рассуждать могут исключителго сектантыь, но уж ни в коем разе не православные люди. Ведь самоубийство - тяжкий грех, это каждый знает.
- Ага, ты ещё скажи, что он теперь аккурат в ад запердолится.
- Именно в ад и запердолится, а куда ж ещё.
- Нет, мужики, вот вы тут собачитесь, ошибочными измышлениями дрызжите, а вопрос-то существительный. Сказать по правде, меня что-то в последнее время на постоянку достаёт мысль о смерти… Вы только прикиньте себе: а что, если правы атеисты? Что, если смерть - это конец? Мрак и вечное забвение? И я даже не смогу врубиться, что туда заглянул, в этот мрак, поскольку меня уже не будет? Но в чём же тогда смысл всего? Да и что такое тогда наше сознание или душа? Лишь сгуртованные до кучи миллионы нервных клеток, образующих хитрозаплетённую структуру в мозгу? И что сотворяется с сознанием, когда эта структура разрушается? Неужели всё идёт на прокормление червям? Бр-р-р-р-р, страшно даже помыслить о подобном.
- А вот представь себе инакое: заглядаешь ты, значится, осторожненько через границу - перед тем как сделать первый шажок на тот свет… а там - православные бесы... И булькотящие котлы со смолой, и шкворчащие сковородки...
- Нет уж, на корм червям пойдёшь, на лучшее не надейся. Никаких котлов и сковородок! Поэтому, друже, торопиться на тот свет ни к чему. Лытать от костлявой надо, сколь это возможно, успеется ещё до неё в гости запожаловать!
- Все мы гуляем под богом. Просто одним щастит больше, а другим - меньше. Вот и сегодня - опять хорошего человека в землю ховаем.
- Нда-а-а… Пусть и сам в петлю полез, так ведь, наверное ж, не от сладкой жизни.
- Конечно, не от сладкой. Разве от сладкой-то кто-нибудь вздёргивается?
- Недолго жил, да славно помер. Что душа упасла - на тот свет понесла.
- А я даже немного ему завидую. Отмучился ведь, как ни крути. А нам тут ещё неизвестно сколько колготиться...
Эдик Елдоносов впитывал в себя негромкий шелест осыпавшихся наземь бесполезных человеческих соображений и, перетаптываясь с ноги на ногу, мёрз на кладбищенском ветру, не принимая участия в быстротекущем траурном разговоре.
Он не любил говорить разные общедоступные слова, предпочитая укромные - иной раз короткие, но чаще продолговатые - образы и понятия, которые не могли быть слышны никому, отчего существовали в его единоличной мыслительной собственности. Сейчас мальчику хотелось представить себя далеко от того места, где он находился, причём не самим собой, а кем-то другим, древообразным и вечнозелёным; и он тянулся, тянулся сознанием к упомянутому представлению - однако слегка не дотягивался…
А потом настал момент, когда мысли окончательно набрякли и замерли вокруг него каменной стеной. Впрочем, возможно, это были не мысли, а нечто иное; в любом случае, ничего хорошего Эдик не ощущал, ему было скучно и муторно, а мочевой пузырь всё сильнее диктовал потребность где-нибудь уединиться. Посему мальчик несказанно обрадовался, когда смурные копачи наконец забросали гроб землёй и над аккуратным холмиком перед стандартным деревянным крестом сложили шалашиком венки с траурными лентами.
Поскольку автобус-катафалк из экономии был заказан лишь в один конец, то вся похоронная процессия тронулась пешим ходом по направлению к трамвайной остановке, постепенно распадаясь на группы по интересам. А Эдик припустил через погост напрямик, не считаясь с дорожками, перепрыгивая через низкие могильные оградки и огибая высокие.

***

От него шарахались местные собаки, но мальчик не обращал внимания на этих жалких существ, тощих и облезлых, похожих на неприкаянные души грешников.
Он бежал, и редкие кладбищенские старушки крестились, шевеля губами ему вослед. Полусонно выматерился и лежавший под кустом черёмухи отставник Савелий Мямлин, который четыре месяца тому назад решил совершить пешее кругосветное путешествие, и теперь двигался по намеченному маршруту исключительно по ночам, а в дневное время отсыпался в укромных местах (дню отставник предпочитал ночь, поскольку видел вокруг чрезмерное количество людей, поедающих солнечный свет, и опасался, как бы ненароком не включили в пищевую цепочку его самого вместе с рюкзаком и двумя толстыми тетрадями путевых заметок)... А устроившаяся для группового секса на широком мраморном надгробии троица бомжей - Иван Порожняк, Василий Широкопояс и Людмила Скирдоногова - были вогнаны бегущим Эдиком в такой испуг, что надолго лишились способности применять свои половые принадлежности по природному назначению. После того как все трое слегка пришли в себя, Людмила Скирдоногова призналась:
-  Мля-а-а, так страшно мне ещё никогда не было. Ну разве только один раз, когда меня в первый раз на кладбище снасильничали на шару. Когда во второй раз снасильничали, тогда я уже не настолько шибко перетрухала. А в третий раз тем более... Но первоначально - ох, ёпырысыты, я охренела прямо как сейчас!
Иван Порожняк сочувственно похмыкал и закурил, чтоб успокоиться.
Василий Широкопояс же, потемнев от воспоминаний, медленно проговорил:
- А я страшнее всего испугался в детстве, когда остался один дома и заперся в сортире.
И - после нескольких минут понуканий и подначек - поведал о том, как в семилетнем возрасте, когда его родители отсутствовали дома, он, сидя на унитазе, баловался с дверной ручкой-защёлкой. Которая в итоге отвалилась, и дверь осталась запертой. Оказавшись пленником узкого пространства, Василий несколько часов ещё кое-как терпел, хоть и плакал, а потом захотел пить, проголодался и вообще офигел от ужаса. Тем паче он не знал, что мать в тот день, как назло, осталась на рабте сверхурочно до утра, а отец загулял с друзьями по кабакам и того дольше. Ночью мальчик уже орал благим матом, колотил ногами в дверь, прыгал и бесновался. Затем попробовал есть туалетную бумагу, запивая её горстями воды из фаянсового бачка; а кроме того, стал общаться с потусторонними силами и невидимыми человечками у себя в голове, и с затаившимися в глубине унитаза душами живых и мёртвых строителей многоэтажных домов, и со своей слепой бабушкой, которую два года назад мать оставила наслаждаться заслуженным отдыхом в доме престарелых… И скоро, наверное, окончательно сошёл бы с ума, если б не догадался затолкать в дырку унитаза трусы и майку - и, многократно сливая воду из бачка, затопить соседей снизу. Которые не преминули позвать других соседей и районного участкового: сообща они выломали дверь и вызволили малолетнего затворника.
Мать потом, конечно, крепко отлупцевала Васю отцовским ремнём, А на следующий день отец, возвратившись из загула, отлуплупцевал тем же самым ремнём их обоих - и мать, и Васю.
После этого рассказа Василий стрельнул сигарету у Ивана. Прикурил от неровно пыхавшей огнём спички и, сплюнув, добавил:
- Касаемо туалета: в нашей семье он вообще являлся несчастливым местом. Потому что был у нас кот, и он там тоже натерпелся ужаса. Да и не только он, если по правде. Сначала-то кошак туалета не боялся - наоборот, все свои надобности справлял аккурат в унитаз. Умный, зараза: сядет этак на краешек, хвостяру вытянет и делает что надо. Но один раз на него упала унитазная крышка, и кот остался внутри на всю ночь. До тех пор, пока по утрянке не проснулась моя мамка. Человек ведь после сна первым делом идёт освободиться от накопившейся нужды, вот и она тоже. А котофей, видать, придремал, напереживавшись за ночь: хоть и в сырости, а деваться некуда… Ну и представьте ситуацию: усаживается мамка, не глядя, на привычное место, а ей в зад со всей дури, да ещё молчком, ударяется проснувшийся кот, чтобы, значит, вырваться наконец на свободу. Ох, как она орала - будто война началась или пожар, или ещё какое бедствие. Её в тот же день свезли в психиатрическую больницу: полгода мамка там пролежала, поскольку малость подвинулась умом. А кота завезли за город, потому что она спокойно смотреть на этого скотину не могла, истерика у неё начиналась от одного вида кошачьего образа.
Иван Порожняк снова похмыкал и сказал:
- Да-а-а, не повезло тебе, Василий. И кошаку твоему вместе с мамкой. Но всё одно я бы на твоём месте не пугался обыкновенного туалетного пространства. Подумаешь, неудачливые случайности… Я в детстве вообще ничего не боялся, между прочим. Сейчас - иногда боюсь. Но только смерти, ничего больше. А в детстве даже смерти не боялся.
- В детстве люди ничего не знают ни о смерти, ни о жизни, - хмуро высказал мнение Василий. - А по мне, так в смерти нет ничего особенного. Зато в жизни хватает разных ужасов…
На такой ноте бомжи закончили делиться впечатлениями. И решили покинуть кладбище, чтоб изыскать средства на алкоголь.
А Эдик Елдоносов в это время был уже далеко. Подобный замаскированному ангелу, мальчик мчался под серым небом, продолжая маяться мочевым пузырём. Он едва касался ногами земли, не замечая никого вокруг и чуть слышно повизгивая от страдания, смешанного с блаженным предвкушением близкого освобождения.
Эдик казался себе подводной лодкой, которая, истощив последние запасы кислорода,  умудрилась-таки скрытно пробраться сквозь вражеские минные заграждения к родным берегам - и теперь может, избавившись от балласта, всплыть к свету, воздуху, спасению... Правда, надо ещё потерпеть ещё самую малость.

***

После похорон, как водится, наладили поминки.
Гости расселись в большой комнате вокруг трёх принесённых от соседей и составленных буквой «П» столов. Женщины продолжительное время успокаивали свои нервы тихими слезами - разумеется, не из-за избытка печальной памяти о покинувшем общество Елдоносове-старшем, а от осознания того, что им и самим когда-нибудь приспеет срок отправиться в иные измерения, распределившись по тесным могилам. Всё погрязло в скорбных словах и унылых телодвижениях, отчего действительность казалась вязкой, стремившейся застыть и не продолжаться. Однако мало-помалу обстояние дел менялось. По мере повышения градуса застольная компания делалась всё веселее и увереннее в разнообразных помыслах, а также всё активнее в изъявлениях взаимной дружбы и любви к жизни. Часа через полтора никто уже не скрывал своего глубокого удовлетворения тем фактом, что на сей раз не его персону постигла участь лежать в гробу и быть закопанным в жирный чернозём для дальнейших гнилостных превращений и скучного обезличивания среди темноты подножного мира.
Мать разрешила Эдику выпить рюмку водки «за помин души». Он попытался отказаться, поскольку отродясь не пробовал горячительных напитков, однако бдительные мужики с отцовой работы, проявив принципиальность, строго сказали: «Надо!» - и силой, как горькое лекарство, влили вонючую гадость ему в рот, едва не повышибав передние зубы. К горлу Эдика тотчас подступила тошнота, и ему потребовалось приложить немалые усилия, чтобы перебороть рвотные позывы.
Зато вторую, третью, четвёртую, пятую и все последующие рюмки мальчик пил уже самостоятельно, без уговоров, с нараставшим раз от раза желанием, благо мать, увлечённая беседой с соседками, не обращала на него внимания.
Эдик чувствовал себя пагубным существом, способным послужить причиной разнообразных гадостей и нелепиц - может быть, даже собственной или чьей-нибудь чужой гибели; но от этого ему не становилось грустно. Напротив, мальчику было хорошо и тепло, как будто на него надели непроницаемый защитный колпак, а рядом развели уютный костёр.
Мужчины и половина женщин, окончательно расслабившись, достали сигареты и закурили - в свете трёхрожковой люстры над их головами повисли многоярусные пласты синеватого дыма. Елдоносов-младший, щурясь, смотрел на эти пласты и различал в них абстрактные узоры, которые перетекали из пустого в порожнее и не содержали в себе ни малейшего намёка на завершённость.
- …Хорошо, если после смерти мы не заканчиваемся, - достиг слуха мальчика полувнятный от пережёвывания пищи мужской голос справа. - Если б знать, что наша жизнь продолжится на том свете, тогда нам всем было бы легче.
- А я не согласен, - возразил ему другой голос, тоже мужской, но потоньше первого. - Если нам после смерти будет полагаться воздаяние за грехи, то ну его на хрен. Вот представь себе, сколько ты за свою жизнь сожрал мяса, уважаемый. А тебе, допустим, на том свете придёт обратка, и все те коровы и свиньи, и бараны, которых ты употребил, примутся грызть тебя день и ночь, и одновременно с ними куры и гуси, и индюки станут расклёвывать твои руки и ноги, твоё пузо и кадык… Ведь при таком раскладе разве только вегетарианцы останутся нетронутыми.
- Если рассуждать подобным образом, то растения тоже ведь живые, хоть и не имеют мозгов. Тогда получается, на том свете под кожу вегетарианцам должны высаживать зёрна пшеницы, гречихи и разного там гороха, чтобы растительные корни высасывали из них соки, да?
- Ну, может, и так…
- Глупости вы говорите, дяденьки, - сказал Эдик, глядя в тарелку с недоглоданной куриной ножкой и недоеденным картофельным пюре. - Нет никакого того света. А коровы и бараны мяса не едят, тем более человечьего.
Мужские голоса словно споткнулись на несколько мгновений - но затем вновь зазвучали:
- Гляди-ка, наш петушок не нажил гребешок, а туда же: кукарекает, - с вялым удивлением откликнулся первый.
- Прикинулся бы суслик овцой, да хвостик не такой, - присовокупился к нему второй.
На это мальчик ничего не ответил. Ему не хотелось разговаривать, да и мысли расползались; куда проще было слушать других.
В комнате становилось всё более шумно, однако это никому не мешало.
Незнакомую старуху в сбившейся набекрень чёрной косынке начало тошнить, и её с шутками-прибаутками выволокли из-за стола в коридор, а затем и вовсе спровадили на свежий воздух, дабы не нарушала установившейся душевной атмосферы. Вскоре после этого худощавая тётка в очках упала со стула: очки отлетели в сторону, однако не разбились, да и стул остался в целости. Тётку вслед за старухой пытались было спровадить, но та, проявив неожиданную резвость, распихала локтями доброхотов, подобрала с пола очки и вернулась к столу.
Эдик быстро опьянел и в скором времени перестал реагировать на тычки в бок, имевшие целью побудить его к опорожнению очередной рюмки, налитой неотлипчивыми отцовыми сослуживцами.
Счастливый и расслабленный, он осоловело клевал носом над тарелкой с недоглоданной куриной ножкой и недоеденным картофельным пюре, смотрел на продолжавший виться и пластаться табачный дым, непроизвольно улыбался краешками губ и слушал хмельную трепотню гостей, собравшихся за поминальным столом:
- …Нынче интересная пошла мода: многим в гробы кладут сотовые телефоны.
- Дак то они нагляделись закордонных кинушек, вот и думают, что покойничек с того света позвонит и растлумачит этим идиотам, как на том свете хорошо, гы-гы-гы…
- А мне сдаётся, что люди и сами не знают, зачем они кладут телефон отошедшему. Положено - вот и кладут.
- Ага, положат - а потом ещё и названивают ему... У-у-ужас, блин!
- Вот же, мужики, какие вы циники бездушевные... А по-моему, всё вполне разумно. Ведь никто не ведёт статистику, сколь народа в гробах прокинулось да об крышки заколоченные потом сдирало ногти - после летаргического сна, к примеру… Лично мне не в кайф было бы влепендиться в такой ситуэйшин.
- Ха, дак ты тоже с мобильником туда направишься, когда время приспеет?
- В могилу? А почему бы нет. Может, и прихвачу про всякий случай.
- Нда-а-а… Не думаю, что в могиле потребен телефон, однако пора уже изобресть какой-никакой сигнализатор. Чтоб у каждого в гробу имелась кнопка: тиснул её - и на весь погост захайлает сирена. Я так маракую, при нонешних технологиях это плёвое дело.
- А я хочу, чтобы меня после смерти кремировали. Тогда, во-первых, у родичей не появится головняка по поводу памятника и, во-вторых, не будет возникать этой вашей фигни касаемо телефона.
- Вот я несколько месяцев назад была на похоронах. Там женщине с собой в домовинку невестка положила сумочку, которая очень нравилась покойной, а в сумочку - косметику. Сказала: «Пусть на том свете накрасится и с мужем своим встренется». Муж-то на много лет раньше помер… По-моему, это такая реакция на стресс. Вроде как живого в дорогу собирают. Опять же - всё немного на публику делается. Ведь потом народ будет говорить: «Ах, какие родственники, даже косметику положили в гроб. И телефон! Вот как они покойницу любили!»
- Ха, пылюку в глаза у нас любят пускать.
- А у меня подруга, когда мужа хоронила, в та-а-акие долги вдряпалась, чтобы каждый мог прийти, нажраться и сказать: «От как добре она всё устроила...» Я, когда прознала о сумме долга - страшенно матюгалась. А подруга мне: «Ты что же, хочешь, чтобы все в меня пальцами тыкали и говорили, что я не в состоянии своего супруга поховать, как положено?»
- О, вспомнил анекдот! Несут по вулице полированный гроб из красного дерева с золотой инкрустацией. Следом шагает большой симфонический оркестр, наяривая заунывную музыку. На обочине останавливается дряхлая сгорбленная бабка с клюкой. И завистливо так себе под нос бормочет: «Э-э-эх, живут же люди…»
- Хе-хе-хе… Ну, шутки шутками, а на самом деле это ещё вопросительно, кто к кому должен зависть спытувать. Может, на том свете намного приятнее, чем здесь? Может, смерти вовсе и не надобно бояться, а?
- Та хрен его знает… Но я всёж-таки малёхо опасаюсь.
- А я хотела бы умереть, но не навсегда, а на недельку примерно - чтобы просто поглядеть на своих близких: ну, там, кто и что будет творить без меня… Та и на работе - интересно, скоро ли обо мне память потеряют.
- Тю, дурные люди! Надо же такой кунштюк удумать: помереть на недельку! Не советую шутковать этаким манером! Костлявая дама с косой, между прочим, шуток не разумеет и может вообразить, что ей кто-то что-то пообещал. А когда обещанного нет, тогда, по простоте своей, она спроворится и сама взять!
- Это верно. А ежли желаешь подвеситься, как Елдоносов, дак извлеки сначала хоть какую-никакую выгоду из этого. Можешь, например, запродать свои почки, сердце и прочий ливер. Потом, когда вздёрнешься, доктора повырежут из брюха всё, что им потребно, и пополнят счёт твоей вдове на дальнейшую жизнь. А деньги, между прочим, неслабые.
…Гости ещё долго не желали расходиться. Они сидели с красными лицами - пили и говорили, пили и говорили, благо никто не выгонял из квартиры этих ненужных людей, как и полагается на порядочных поминках. Эдик оставался за столом, уставившись в тарелку перед собой и затрудняясь определить её содержимое; он уже ничего не ел и не пил, а только впитывал доносившиеся до слуха чужие рассказы и суждения. Однако дождаться конца скорбного мероприятия мальчику не удалось. Его мысли, постепенно затухая, в конце концов удалились в непонятном направлении и потерялись где-то на границе звука и света. После того как он несколько раз привалился головой к плечу сидевшего по соседству нечаянного пенсионера из дома напротив, его взяли под руки и отвели в спальню. Прилагая машинальные усилия, чтобы не потерять большие красные шлёпанцы, доставшиеся ему в наследство от отца, Елдоносов-младший краем зрения успел запечатлеть в коридоре две обнявшиеся тени, одна из которых была похожа на его мать, а другая - на какого-то слабознакомого мужика, говорившего:
- Доживать свой век всякий человек должен достойным образом, а помереть никогда не поздно, это любой болван сумеет. Но ты поживи-ка попробуй от души, помучайся подольше, пока не надоест, и других помучай. Вот это задача, вот это я понимаю!
- М-м-м-м-м… - согласно мычала в ответ тень, похожая на мать Эдика; и, тяжело дыша, двигала вперёд-назад заголёнными до предельной степени бёдрами. - М-м-м-м-м! Вот это я по-о-онима-а-аю-у-у! Пому-у-учай меня-а-а-а ещё-о-о-о! По-о-осильнее пому-у-учай!
Мальчик слышал их голоса и частые шлепки тел как бы сквозь слой густо утрамбованной ваты и не задерживался на них сознанием. Да и не до того ему было. В спальне он, не снимая с себя одежды, кулём повалился на кровать. Крепко обнял подушку и забылся хитросплетёнными, полными нерастраченного возбуждения молодыми снами.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Весь мир ничто по сравнению с человеческой личностью, с единственным лицом человека, с единственной его судьбой. Человек переживает агонию, и он хочет знать, кто он, откуда он пришёл и куда он идёт.
НИКОЛАЙ БЕРДЯЕВ «О РАБСТВЕ И СВОБОДЕ ЧЕЛОВЕКА»

Колыбель качается над бездной. Заглушая шёпот вдохновенных суеверий, здравый смысл говорит нам, что жизнь - только щель слабого света между двумя идеально чёрными вечностями. Разницы в их черноте нет никакой, но в бездну преджизненную нам свойственно вглядываться с меньшим смятением, чем в ту, к которой летим со скоростью четырёх тысяч пятисот ударов сердца в час.
ВЛАДИМИР НАБОКОВ «ДРУГИЕ БЕРЕГА»

Отца Эдика при жизни все считали человеком со странностями. Каковые для общества являлись совершенно безобидными, однако не могли не бросаться в глаза окружаюшим. Так, например, он страшился, что все подлунные и подсолнечные мысли могут перемешаться у него в голове, и он перестанет двигаться в правильном направлении времени, перепутав ночь и день, а вместе с ними - свои тёмные и светлые стороны. Оттого Елдоносов-старший каждое утро писал цветными фломастерами у себя на руках и ногах слова: «левая» и «правая». А на оконных стёклах во всех комнатах жирно выводил: «утро»; а по прошествии соответствующего времени - «день» и «вечер».
Когда отец чесал левый бок, то незамедлительно повторял это действие и с правым боком (то же самое касается рук, ног и прочих частей тела). Поступал он так из-за того, что боялся утратить свой симметричный образ, коим очень дорожил и не желал поступаться ни в малейших проявлениях.
Родитель Эдика сторонился больших спортивных сумок, чемоданов и дорожных баулов, поскольку иногда люди прячут в них расчленённые трупы. Не ездил в поездах: после того как одного его знакомого вытолкали из тамбура на полном ходу. Он предпочитал летать в командировки самолётами. Старался не открывать одёжный шкаф (если возникала такая необходимость, просил сделать это жену или сына), ибо страшился увидеть внутри своей одежды кого-нибудь постороннего.
Он никогда не купался в открытых водоёмах, даже близко к ним не подходил (жене и сыну тоже запрещал, оттого они ни разу не ездили семейно отдыхать ни на море, ни на реку, ни даже в аквапарк) и рассказывал страшные истории о малоизученных чудовищах глубин и об утопленниках, о гигантских кальмарах и осьминогах, а ещё - о кораблях-призраках, которые плавают по морям без руля и ветрил, покинутые своими командами (Эдику врезались в память несколько красивых названий таких кораблей: «Мария Целеста», «Джоита», «Си Бёрд», «Джиан Сен»)…
Проходя мимо зеркала в коридоре, отец обязательно закрывал глаза, остерегаясь ненароком увидеть там нечаянную личину из параллельного континуума или что-нибудь похуже. По этой причине он брился старенькой электробритвой «Бердск» тоже вслепую, на ощупь, оттого редко оказывался выбритым без изъянов.
Кроме того, Елдоносов-старший опасался и более простых вещей, таких как землетрясения и ураганы, безработица и венерические заболевания, лифты и мусоропроводы, блэкауты и теракты, компьютерные вирусы и домашние паразиты, инфляция и вероятное столкновение Земли с астероидом. Боялся всякого близкого и далёкого, известного и неведомого.
Родитель Эдика отнюдь не казался себе разнообразным в упомянутых проявлениях, поскольку давно к ним притерпелся. Парадокс заключался в том, что ерундовая действительность, не предвещавшая новизны, его не устраивала. Но куда он мог от неё подеваться? Данный вопрос был мучительным и не предполагал скорого ответа.
Однажды, устав тревожиться за хрупкое будущее человечества, он предложил своей супруге:
- А не легче ли закончить всё единым махом? Я, наверное, тебя придушить или зарезать, а потом и с собой свести счёты. К чему тянуть коня за хвост понапрасну? Давай уж сразу решимся.
Однако жена в истерической форме отказалась поддержать его торопливый порыв. И больше этот разговор не возобновлялся.
Между тем по ходу тревожного ожидания Елдоносова-старшего время текло обычным порядком, а катаклизмв не происходило. Затем родился Эдик, и отец немного успокоился в хронологическом ракурсе.
Правда, другие странности родителя никуда не делись. Например, до конца жизни он сохранял чрезвычайно бурную реакцию на несправедливость. Будучи уязвлён чьими-нибудь недоброжелательными словами или действиями, отец обычно не трогал своих обидчиков, но торопился вернуться домой и выместить незаслуженное чувство на мёртвых предметах. Брал, к примеру, стул или недавно купленную тумбочку - и принимался с криками ярости колошматить вещь чем ни попадя: молотком, топором или хранившимся в кладовке черенком от лопаты. Мог под настроение разнести предмет в щепки. Зато на людях не бунтовал и выглядел вполне смирным, отчего правоохранительные органы не брали его в своё поле зрения.
Однажды Елдоносов-старший озаботился вредными космическими излучениями. От которых, насколько он смог усвоить из научно-популярных журналов, лучше всего защищает обыкновенный мох. Оставалось дело за малым: побродив целый день по городу, он насобирал по закоулкам целый кулёк мха, затем дома измельчил его в блендере и смешал с йогуртом и густым сахарным сиропом. Получившуюся смесь кисточкой, как обыкновенную краску, размазал снаружи вокруг окон и балконной двери (хотел нанести равномерным слоем также на стены внутри жилища, однако после продолжительного скандала с супругой отступился). Посеянный таким образом мох со временем разросся, и с тех пор квартиру семьи Елдоносовых издалека можно было отличить от других квартир по густой зелени, обрамлявшей окна и балконную дверь. Достопримечательность да и только.
Некоторые соседи, а то и просто нечаянные прохожие, глядя с улицы на моховое излишество, хвалили Елдоносова-старшего:
- Вот молодец человек, что додумался украсить родной город таким художественным способом. Энтузиаст.
- Ещё и принёс пользу экологии, наверное.
- Большую пользу, а как же. Это вам не формальный фикус выставить на подоконнике для собственной забавы - это уже фактическое озеленение ради общественного самочувствия.
- Да ещё пример положительный. Люди поглядят-поглядят на такое начинание - и наверняка задумаются, как мы сейчас задумались, о красоте и стремлении к правильности.
- И о здоровье. Ведь если каждый устроит подобное насаждение, то скоро город превратится в настоящие джунгли, и у всех сразу чёрт знает насколько прибавится здоровья…
Впрочем, далеко не все хвалили внешний вид жилища семьи Елдоносовых. Некоторым в разросшихся на стене мшистых потёках чудился не то вызов, не то протест - словом, нечто завуалировано-антиобщественное. Но это ничего - как говорится, на вкус и цвет товарищей нет.
…Избавиться от многих других страхов отцу Эдика было не настолько легко, как от мыслей о космических излучениях. Например, по ночам он боялся забыть дышать и умереть от нехватки кислорода в организме, потому всегда спал с зажжённым ночником, чрезвычайно чутко (этой чуткости способствовал ещё один страх, параллельный первому: помня о теории Дарвина, Елдоносов-старший опасался однажды во сне превратиться в обезьяну, а затем проснуться полным идиотом с человеческой точки зрения и остаться до своего последнего дня в обезьяньем сознании).
А ещё Елдоносов-старший опасался заходить с правой ноги в любое помещение; писал пальцем в воздухе слова прямо перед носом собеседника, полагая, что от этого его речь становится доходчивее; на улице складывал в уме номера проезжавших мимо автомобилей, а как только оказывался дома, тотчас извлекал квадратный корень из получившейся суммы (причём если результат оказывался чётным, безмерно расстраивался, полагая это дурным предзнаменованием); в темноте бубнил себе под нос стихи или песни, дабы никто не смог прочитать его истинных мыслей и затем воспользоваться ими; а когда грыз семечки, непременно касался кончика своего носа каждой семечкой, прежде чем отправить её в рот.
Подозрительность удивительным образом сочеталась в нём с легковерностью ко всему, что касалось медицинской рекламы. Отец Эдика с неукротимым энтузиазом покупал и пробовал на себе лекарственные средства, которые рекламировали по телевидению. Не все, разумеется, ибо это было физиологически нереально, однако старался по максимуму, с тем фанатизмом, который с трудом умещался в дозволенные остатки семейного бюджета. Он приобретал, чтобы употреблять внутрь и наружу, средства от несварения, старения, мозолей, бессонницы, похмелья, храпа, половой слабости, потливости ног, выпадения волос, перепадов настроения, запаха изо рта, избыточного веса, сухого кашля, грибка ногтей, дурного глаза, а также разнообразные витамины, травы и биологические добавки, предназначенные для незамедлительной профилактики всего сразу.
Настал день, когда Елдоносов-старший перестал мыться. Первые полтора-два месяца это никого особенно не волновало на фоне прочих закидонов и перехлюстов, однако через полгода от запаха несвежего тела стало некуда деваться, а через год даже в общественном транспорте в час пик вокруг отца Эдика непременно образовывалось пустое пространство. От вопросов друзей и знакомых на гигиеническую тему он терпеливо отмахивался, и лишь в редкие минуты благорасположения к чужому любопытству снисходил до кратких доводов:
- Король Генрих Четвёртый вообще мылся всего три раза в жизни, причём дважды - по принуждению. Изабелла Кастильская тоже позволила себе водную процедуру только два раза: при крещении и перед своей свадьбой. А Людовик Четырнадцатый имел на своём веку четыре омовения и, между прочим, трижды после этого сильно болел. Подобных примеров множество, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы сделать логичный вывод: великим людям не идёт на пользу вода, если использовать её для наружных нужд. А внутрь я и так принимаю достаточно.
Словом, не было ничего удивительного в том, что знакомые над ним посмеивались.
Зато после самоубийства Елдоносова-старшего окружающие наконец перестали считать его трёхнутым.  Покойник и покойник, такой же, как все прочие объекты разложения и пищи для микроорганизмов, что тут можно найти странного? Ещё один обманутый и обобранный жизнью человек - выжатый и высосанный до сухого остатка ноль без палочки.
Обернувшись простым фактом в ряду обыкновенных вещей, Елдоносов-старший ничем не нарушил всеобщий миропорядок; он лишь покончил со своим материальным существованием и отошёл в разряд воспоминаний, но не посягнул на устои чего бы то ни было, оттого не оставил после себя людей, которые озлились бы из-за его преждевременного ухода. Впрочем, ничего иного он тоже не оставил. Будто обманная мара, проплыл по яви и ловко растворился в никому не видном космосе, посмеявшись надо всеми сразу. Разве только в письменном столе родителя - среди никому не нужных старых квитанций и гарантийных паспортов на отжившую свой век бытовую технику - Эдик обнаружил потрёпанный блокнот. На первой странице которого было старательно записано:
«Нет ничего более полезного для души, как памятование о том, что ты - ничтожная и по времени и по пространству козявка и что сила твоя только в том, что ты можешь понимать своё ничтожество и потому быть смиренным. (Л. Н. Толстой. Философский дневник)».
Далее следовали слаборазборчивые мысли о чём попало вперемешку с отрывочными наблюдениями за собой и другими, а также характеристики неведомых персонажей – наподобие приведённых ниже:
«З. А. Жареный псих, но с харизмой. Зря он сбрил бороду. Такого начальника никому не пожелаю».
«Они всё ещё таковы, какими были с самого начала. Если изменятся хотя бы наполовину, я буду сильно удивлён».
«Клара Мефодиевна глупа. Не знает! А что слаба на передок, так от этого никому не легче».
Записи занимали чуть больше половины блокнота и завершались цитатой:
«У человека должен быть шанс разочароваться во всём до конца. (Тибор Фишер. Идиотам просьба не беспокоиться»).
Эдик с полчаса листал замусоленные страницы, пытаясь отыскать на них что-нибудь полезное для себя. Однако ничего полезного не нашёл. Потому без сожаления выбросил блокнот в мусорное ведро.
 
***

Со дня похорон отца Эдик стал задумываться чаще, чем прежде. Некоторые мысли засыхали, не долетев до конечных точек своих предполагаемых траекторий. А иные, наборот, с ускорением проскакивали финишную черту и, подобно пулям, устремляющимся в «молоко», отправлялись непредсказуемыми маршрутами, то меняя курс галсами, то совершая возвратные петли, а то и вовсе расщепляясь на побочные ответвления и расходясь в разные стороны, будто пальцы на ошпаренной руке.
Временами мыслей было настолько много, что мальчик не успевал додумывать их, потому выбирал наиболее выпуклые и неустранимые, например, прилипчивую и всегда разнобокую мысль о смерти. Зачем человек перестаёт жить? Кому нужны эти отвратительные гнилотворные превращения, этот нелепый распад? И если смерть неизбежна, зачем тогда нужно вообще существовать на белом свете? На кой ляд людям переводить продукты питания, трудиться, спать, смотреть кинофильмы, ходить на танцы, драться, заниматься сексом и рожать детей, которые вырастут и, подобно предыдущим поколениям, станут мучиться всё теми же неразрешимыми вопросами о жизни и смерти, а также о смысле перетекания из одного в другое - и, в конце концов, столь же безрезультатно растворятся в могильном холоде?
И почему люди боятся перестать существовать? Или этот страх относится не к подземному мраку и вечному бесчувствию, а к предваряющему их процессу умирания, когда человек теряет контроль над происходящим, и ему приходится терпеть боль и муки? С одной стороны, это казалось похожим на правду - ведь нелепо страшиться небытия, из которого ты явился. С другой стороны, заглядывая в себя, Эдик раз за разом всё отчётливее понимал: он опасается не столько процесса, сколько самой смерти.
Отчего же так?
Быть может, оттого что где-то в глубине души он уже знает, что на самом деле ждёт его по ту сторону границы, за которую недавно шагнул Елдоносов-старший, столь нелепо рассмешив способом самойбийства весь двор и его окрестности? Может, Эдик боится того, что будет потом, а не того, чего - не будет?
Сколько ни размышлял Эдик, а получалась одна сплошная глупость. Ни в жизни он не видел смысла, ни в смерти, ни тем паче в движении от одной бессмысленности к другой. Не угадывал он смысла также ни в окружающих людях, ни в себе самом… Но что же теперь делать - не вешаться ведь, как отец! Оставалось только жить дальше.
По-хорошему, надо было бы придумать себе какое-нибудь нарочное занятие, чтобы отвлечься от растяжимых и липких, словно паутина, мыслей о неизбежном и малопредставимом. Но занятия не придумывалось, и мысли продолжались.
…Однажды утром после ночи продолжительного крепкого сна он пробудился, и его вдруг осенило: так вот на что похожа смерть - на тихий, самозабвенный, здоровый сон без тревог и сновидений, когда просто отсутствует желание просыпаться.
Сон - это ведь тоже ничто. Абсолютно не пугающее - напротив, очень приятное, манящее, благословенное ничто. Глупо бояться пустоты, если в ней всё равно ничего нет.
Упомянутое простое умоположение успокоило Эдика. Впрочем, в глубине души нет-нет да и шевелилось подозрение, что никакой разгадки он не отыскал, и в такие минуты было непонятно, существует ли она вообще в природе человеческого понимания.

***

Недели через две после похорон мать принялась разбирать старые вещи на антресоли в коридоре: влезла на стремянку и стала спускать оттуда чемоданы и коробки с разным хламом. Эдик, обретаясь рядом, от нечего делать перебирал покрытые пылью старые папки и скросшиватели с никому не нужными счетами, квитанциями да инструкциями к электроприборам. В одной из папок его заинтересовал вырванный из ученической тетради в клеточку двойной листок с жирной надписью чёрным фломастером:
«ЖИЗНЕННЫЕ НАБЛЮДЕНИЯ, ЗАПИСАННЫЕ ЕВДОКИМОМ ВЕНЕДИКТОВИЧЕМ ЕЛДОНОСОВЫМ»
Вот как! Его отец, оказывается, вдобавок ко всем своим загибам ещё и фиксировал подмеченное. Эдик был удивлён. Однако сразу читать не стал. Украдчивой рукой сложил листок вчетверо и сунул в карман, чтобы мать не отобрала, и только вечером, запершись в туалете, внимательно изучил густоплодное поле родительских мыслеформ. Которые содержали в себе следующее:

- По ходу жизни мой интерес к собственной персоне нисколько не поубавился.
- Не умеешь культурно дать человеку по морде - не лезь в драку.
- Главврач в дурдоме с точки зрения статистики - самая паршивая овца в стаде.
- Ищите женщину, пока не поздно. Не то она найдёт вас сама. Но это будет уже другая женщина.
- Усердие и лень дурака зачастую имеют одинаковый результат.
- Непросто быть скромнягой без трусов!
- Свинья столь же умна, сколь собака, но её беда в том, что она вкуснее.
- Сварливая жена - лучший друг проститутки.
- Иной перестраховщик способен любого застрахать.
- Многие, утратив смысл жизни, компенсируют это тем, что находят себе врагов и недоброжелателей.
- Любовь нечаянно - всегда! По плану - только мезальянс.
- Чем убедительнее реклама, тем больше шансов, что вам пытаются всучить какую-нибудь бесполезную гадость.
- Последний герой никогда не последний. А я - хоть и не герой, но последний, другого такого уже не будет.
- Предки и потомки столь разнесены во времени, что могут себе позволить уважать друг друга.
- Ни богатство, ни бедность не приближают человека к вечности, потому и стараться не стоит.
- Секс-бомбы тоже ржавыми бывают.
- Вред и польза чего бы то ни было содержатся лишь в способе употребления.

На этом наблюдения не завершались, но далее тетрадные листы были залиты какой-то жидкостью, и написанный фломастером текст расплылся до состояния полной неразборчивости. Впрочем, прочитанного Эдику вполне достало, чтобы ощутить себя повзрослевшим на целый год (это как минимум; а то, может, и на целых полтора) и взглянуть на отсутствовавшего родителя под новым углом. Как на чужого человека, который способен совершать не только глупые поступки, но и любопытные умопостроения.
Хотя, разумеется, польза от упомянутых построений получилась нулевая. Иначе у отца не возникло бы потребности сводить счёты с жизнью.
Придя к такому выводу, мальчик ещё несколько раз перечитал родительские «НАБЛЮДЕНИЯ», а затем порвал двойной листок и спустил клочки в унитаз.

***

Через несколько месяцев после самоубийства Елдоносова-старшего материальная сторона существования в оставшейся без него семье неожиданным образом значительно улучшилась. Поскольку его вдова, бросив скудную инженерную должность, пошла работать проституткой.
Правда, такой разворот событий принёс и некоторые издержки. Теперь, когда мать Эдика приближалась к родному подъезду, это вызывало возбуждение у пенсионерок, которые неизменно сидели на лавочке перед домом, лузгая семечки. Провожая её завистливыми взглядами, старушки громко шушукались:
- Вон шалава пошла.
- Не шалава, а проститутка.
- А какая разница?
- Тю, Егоровна, ну ты как будто вчера на свет народилась. Проститутка - это которая даёт мужикам за деньги, а шалава просто заради своего удовольствия раздвигает ноги под кем ни попадя.
- А-а-а… Та ладно, пускай себе раздвигает, нам-то что! Нам она жить не мешает. Всем есть место на этом свете: и бомжам, и шалавам, и падишахам. Раз господь создал в обществе разнообразие, значит, все живые твари в этом мире зачем-то ему потребные.
- Что-то ты стала не в меру терпимая, Семёновна. А, между прочим, благодаря вот таким охаверницам бесстыжим в Средней Азии и по всех заграницах о русских женщинах мнение не дюже хорошее.
- А тебе разве доводилось бывать в заграницах или в Средней Азии?
- Мне-то не доводилось. Но люди бывамшие говорят…
Далее беседа перекидывалась на понизившиеся нравы во дворе, в городе и по всей стране в целом. А затем и на более глобальные проблемы, в коих старушки постепенно всё более запутывались, но тем не менее не забывали возвращаться к главной мысли: проститутками ныне является подавляющая часть официальных личностей - начиная с местного участкового Вазгена Мануковича Дандикяна и заканчивая всеми поголовно олигархами и большинством политических деятелей нашей непоправимо засранной и обречённой на вырождение планеты.
Поначалу Эдика смущали неблагоприятные дворовые пересуды. Да и чужих мужчин, которых мать приводила по вечерам в квартиру, мальчик сильно конфузился. Однако любая среднепонятная личность ко всему притерпевается, набираясь умения не выпучивать наружу обидные точки своего соприкосновения с посторонними факторами. Не говоря уже о таком укрытном человеке, каковым отродясь являлся Елдоносов-младший. И он притерпелся.
Вдобавок ко всему в скором времени проявились немалые плюсы новой жизни. Самый крупный из них заключался в том, что мальчик приноровился обшаривать карманы одежды, которую клиенты матери оставляли то на вешалке в коридоре, то на спинке стула, а то и вовсе разбрасывали как попало по комнатам. Это приносило настолько удовлетворительный результат, что Эдик очень скоро перестал просить у родительницы мелочь на школьные завтраки.
Прибавилось и жизненных впечатлений. Главное среди которых заключалось в том, что Елдоносов-младший прятался под диваном в родительской спальне - и, лёжа на спине, в темноте, вытряхивавшей ему на лицо бархатистые космы пыли, слушал вздохи и стоны, и вскрики матери, а также звуковое оформление регулярно менявшихся чужих мужчин, которые после продолжительного пыхтения вдруг принимались задорно всхрюкивать или ржать, или ещё как-нибудь изгаляться наподобие взбудораженных животных. Поначалу это казалось интересным и давало импульс эротическим рисункам его подростковых фантазий, однако довольно скоро наскучило мальчику, поскольку всегда заканчивалось нудным лежанием в тишине, в ожидании момента, когда родительница и её очередной клиент уснут покрепче, чтобы выбраться из-под дивана и незамеченным уползти восвояси.

***

Не сказать, чтобы мать уделяла Эдику много внимания. Иногда она дежурно интересовалась:
- Как дела в школе?
Или:
- Ты сегодня выучил уроки?
На эти вопросы можно было не отвечать или промычать нечто полувнятное.
Иногда Эдик возвращался в маломерный возраст и принимался обильно плакать на пустом месте. Он делал это не для посторонних жалостливых аханий и оханий, а ради самого себя, дабы слёзы поскорее вылизали из его памяти детскую обиду на родителей, на соседей, на учителей, на весь белый свет за искривлённые переживания и прочие недостатки, безобразными глыбами лежавшие поперёк желания мальчика ощущать себя гармоничной личностью. Примерно так же собака занимается самолечением, вылизывая с потраченного чужими клыками бока остатки вражьего запаха и перемешанное с грязью кровяное похлёбово, а сама, закрыв глаза, представляет Млечный Путь со струистыми тьмами тяжеловесных чёрных планет и спёкшихся солнечных останков, обессмысленных и усталых, взывающих к милосердию, вопиющих о том, чтоб их сожрали - и, собака очень долго не может остановиться, ритмично двигает шершавым языком туда-сюда, с наслаждением наклоняет морду то в одну, то в другую сторону; и открывает глаза лишь когда почувствует приближение сна и выздоровления. В такие минуты, если вникнуть в собачью морду, можно узреть, что у неё, как и у Эдика Елдоносова, один глаз грустный, а другой, наоборот, весёлый, хотя причины этих разнозаряженных выражений близкого прошлого вряд ли возможно уловить сторонним оком и хоть в сколько-нибудь удовлетворительной мере расшифровать параллельным умом.

***

О Елдоносове-старшем через несколько месяцев уже почти не вспоминали ни сын, ни вдова, ни сослуживцы, ни тем более семья свежеусопшего профессора юридической академии Бурундая Бабаевича Кирдыкбабаева, неволею судьбы похороненного по соседству (выждав несколько месяцев, родственники профессора сровняли с землёй елдоносовский могильный холмик и прихватили его участок, расширив таким образом в два раза похоронные перспективы для грядущих покойников своей семьи).
Эдика Елдоносова упомянутый захват нисколько не волновал. Он был ещё слишком молод для того, чтобы забивать себе голову шкурными деталями некромира. Смертный сквозняк сдул Елдоносова-старшего с лица планеты, и мальчику этого вполне хватало для положительного настроения. Отец угас в его памяти, как призрачный отблеск стародавней легенды, превратился в воздух, которым можно дышать просто так, непроизвольно и безвозмездно во всех отношениях, раз за разом впуская его в себя и выпуская наружу без чувства вины и благодарности.
Мать Эдика также не считала себя склонной к регулярности в чём бы то ни было, кроме естественных надобностей по женской части. И уж менее всего она испытывала желание ходить на исчезнувшую могилу утратившего юридическую силу супруга. Мать понимала, что её золотые годы склоняются к закату, и ей ещё многое хотелось успеть. Потому, стараясь не терять драгоценного времени, она выбросила из головы второстепенные детали своего прошлого и всецело отдалась новой работе…
Так-то мало-помалу течение дней вошло в размеренную колею.
Однако чудеса никуда не ушли из жизни Эдика Елдоносова. Они просто не торопились обозначиться в полной красе, постепенно набирая критическую массу и ожидая своего неминуемого часа.
Эдик тоже ожидал. С одной стороны, ему надоело существовать в полутрансе мечтательных фантазий; он хотел конкретных шагов и быстрых перемен, хотел смотреть на всех гордым, а не опасливым взглядом. С другой стороны, мальчик не умел измыслить действенных способов, чтобы поторопить время в лучшую сторону и перестать жить с затаённым дыханием, как большинство людей вокруг него, а вздохнуть наконец полной грудью. Если ожидать становилось совсем невмоготу, он укладывался спать пораньше, дабы как можно скорее встретить новое утро: Эдик надеялся, что оно отворит дверь к расширенным горизонтам, за которыми окажется хоть немного веселее и счастливее, нежели в его прежней малосодержательной реальности, не дававшей ничего, кроме смутных теней от грядущего света.
Снов о прошлом Эдик никогда не видел. Это его только радовало, ибо движения ума, растраченные на детский возраст, казались ему застывшими в своей безответной скуке и вынужденной неприхотливости. Куда увлекательнее представлялось просматривать сны о грядущем. Или хотя бы о настоящем - из-за многозначительности ожидания и его предполагаемого положительного результата.
Впрочем, по крупному счёту спал Эдик немного, поскольку естественный ход событий для живого человека всё же интереснее мёртвых сновидений. Даже если не особенно задумываться. Но Эдик задумывался. Не сказать, чтобы это ему особенно помогало, однако и не мешало выращивать в себе желания и беречься от неожиднностей. Он существовал на свете, стараясь соответствовать самому себе; чужие заботы шагали мимо него, а собственных он иметь не планировал даже в отдалённом будущем.
Время же, как ему и полагается, не стояло на пустом месте. Порой оно тяжеловесно пробуксовывало на поворотах, словно предполагая закончиться, но не умея бросить якорь в подходящий грунт; иногда без внятной причины ползло, напоминая квёлую черепаху, старающуюся убежать от кошмарных грёз слабого животного разума, но не находящую для скорости достаточных сил в своём престарелом организме; а подчас летело нетерпеливой пулей, уничтожая расстояние часов, дней и месяцев, которых от этого нисколько не становилось меньше. Но во всех случаях оно перемещалось неуклонным маршрутом навстречу неясному будущему.
Мальчик догадывался, что одни люди рождаются для безрезультатного наблюдения за чужой жизнью, а другие - наоборот, чтобы плодотворным образом обустраивать своё поступательное существование до самой смерти. Разумеется, Эдик желал относиться не к первым, а ко вторым, причём не просто так, а с качественным результатом радости, благоденствия и всяческих удовольствий.
Собственно говоря, у него в жизни не было ничего особенно приятного и прочного, кроме неоформившихся надежд и регулярных мечтаний, оттого мальчик с утроенной силой цеплялся за них, дабы отыскать свой магистральный вектор и сохранить хоть сколько-нибудь положительный градус настроения.
К счастью, никто не мог помешать Эдику прислушиваться к вибрациям, всё глубже укоренявшимся внутри его существа; а в чём их суть - это для мальчика было пока не столь важно.

***

По мере взросления любому человеку трудно охранить себя от многих важных соображений ювенильного порядка, и Эдик не выпадал из данного правила. Так перед ним с определённых пор стал крепнуть и наполняться настоятельностью вопрос о выборе профессии.
Ему ничуть не улыбалась необходимость искать самовыражение через каждодневную производительную скуку у станка в помещении какого-нибудь шумного заводского цеха или под открытым небом на грязной строительной площадке. Эдик Елдоносов не собирался вникать в тайны взрослого мира в качестве токаря, слесаря, плотника, шофёра, дворника, маляра, электрика, каменщика, и в других рукоприкладных образах с пролетарским наклоном. Все специальности подобного рода никуда не годились, представляясь ему чрезмерно трудозатратными, а кроме того, узкими и малопочётными. Не хотел он также становиться ни врачом, ни инженером, ни экономическим работником, ни даже спортсменом.
Правда, можно было стать вором. Это казалось Эдику наиболее прямым и лёгким способом приложения сил, чтобы добиться благодатной расцветки судьбы и положения уважаемого члена общества. Однако два обстоятельства смущали его в данном направлении. Во-первых, он не знал, где выучиться на вора. Во-вторых, воров иногда сажают в тюрьмы и исправительные колонии, где, по слухам, недостаточное питание и, наверное, скука похуже, чем на школьных уроках. Потому после некоторых сомнений мальчик отбросил перспективу упомянутой профессии.
Ещё, безусловно, весьма жирно живут политики. Но чтобы стать политиком успешной ориентации, надо уметь красочно обещать народу райские кущи в обозримом будущем и призывать общество к борьбе за всё хорошее против всего плохого - а даром красноречия  Елдоносов-младший не обладал. Оттого представить себя сколько-нибудь заметным функционером политических сфер ему было трудно.
Тем не менее Елдоносов-младший не желал оказаться в роли индивидуума, готового к титаническим свершениям, но всю жизнь и просуществовавшего впустую из-за того, что не знал, с чего начать и как продолжить. Следовательно, с выбором специальности надо было определяться, пока не поздно.
…Плодом здравомысленных усилий мальчика явилось решение стать военным.
Любой замысел для успешного исполнения должен обогатиться достаточной полнотой подробностей. Так случилось и с упомянутым замыслом Эдика, который неожиданным образом обогатился практическими действиями. Случилось это в скором времени, когда Елдоносов-младший, сидя на скамейке перед своим домом, поведал о решении стать военным Аське Кипешовой (та была на полтора года младше него, но при каждой встрече уже вовсю ощупывала пытливым взглядом труднодоступные места под одеждой у недогадливого мальчишки). Девочка подумала немного и заметила осторожным голосом:
- Заниматься военной профессией может не каждый человек. К этому всё-таки надо иметь призвание.
- Так, может, я его имею, - сделал предположение Эдик, стараясь отыскать в себе очертания будущего с похожими на правду координатами. - Может, у меня талант от рождения, как у Наполеона. Или вообще как у Суворова и Кутузова.
- Я не спорю: может, и талант, - сказала Аська. - А может, и нет. Получается лотерея, никакой гарантии. Тут ведь ещё надо суметь как следует целеустремиться.
Это нетвёрдое сомнение собеседницы удивило Эдика, и он обратил взор на девочку, как если бы обнаружил подле себя внезапную незнакомку:
- Ты что же, не уверена в моих способностях? Сомневаешься, что я сумею целеустремиться, да?
- Ну, не то, чтобы сомневаюсь, - примирительно улыбнулась она и склонила голову набок. - Просто стало интересно: почему это ты взял в ум, что должен стать именно военным, а не кем-нибудь другим. Думаешь, легко людей жизни лишать?
- А разве трудно? - удивился Эдик. - Я смогу. Чего уж тут такого особенного: захотел - и порешил человека! Было бы желание.
- Если захотел, то конечно, - согласилась Аська. Но тут же вывернула вопрос по-иному:
- А если, допустим, не хочешь, а его кончить всё равно надо? Если тебе приказ дали? Это же работа военная такая, от желания может не каждый день зависеть.
- Ну, можно иногда и без желания, - пожал плечами Эдик. - Поканчивать с людьми просто так, по своей служебной должности - это я тоже понимаю. Работа есть работа, даром зарплату даже военному платить не станут. Для того ему и выдают пистолет или автомат, чтобы он стрелял в кого надо.
- А ты пробовал хоть раз?
- Стрелять?
- Да хоть стрелять, хоть резать. Лишь бы насмерть, чтобы больше встать не мог.
- Не-а, насмерть пока не пробовал. Только в тире шмалял по мишеням из «воздушки».
- Вот видишь: по-настоящему и не тренировался даже. А ведь убить человека - это не просто так. Это тебе не картошку ошкурить, Эдик.
- Та ладно тебе, Аськ, зато я по телевизору тыщу раз видел, как это делается. Трах-бабах - и готово. Ничего страшного, мне кажется.
- Это только кажется, - покачала головой девочка. - А на самом деле человека ухандокать трудно.
- Ё-моё, да что ты заладила: «трудно, трудно», - в голосе мальчика зазвучали раздражённые нотки. Он откинулся на спинку скамейки, закрутил ногу за ногу и, приняв бывалый вид, сообщил:
- Я, между прочим, уже делал это не раз.
- Ну ты и брехун, Эдик, - Аська оттопырила нижнюю губу и посмотрела ему в лицо со скептической миной. - Ведь ещё минуту назад говорил, что никогда этого не делал - а теперь совсем другое заливаешь!
- Так я же тогда имел в виду людей. А с животными - пробовал. Ничего, нормально получается. Сначала, правда, казалось немного страшновато. Но это из-за матери: она мне разной ерунды наврала - мол, нехорошо это и всё такое. И воспитательница в детском саду тоже сказок насочиняла. Дура… Как-то раз мы в садике с одним пацаном нашли дождевого червяка на дорожке и разорвали его пополам. А воспиталка увидела это и сказала, что у червяка этого наверняка есть дети, и теперь они без родителя своего погибнут, а перед тем будут долго плакать. И вместе с ними будут рюмить их бабушка-червяк и дедушка-червяк. С тех пор я даже мух и комаров дома перестал убивать: ловил их и выпускал на улицу через форточку. Но потом пацаны мне рассказали, что если червяка разорвать пополам, то из каждой половины вырастет новый червяк. Тогда я стал везде искать этих тварей, а когда находил - раздербанивал их, чтобы увидеть, как из обрывков начнут расти новые червяки. Но они, заразы, отчего-то расти не хотели… А летом я, когда поехал с матерью на море, ловил медуз и тоже шматовал их на кусочки - думал, что из каждого кусмана вырастет новая медуза.
- Ну надо же, какой дуралей, - прыснула Аська. И, сделав добродушные глаза, чтобы Эдик не обиделся, спросила:
- Интересно, сколько лет тебе было тогда?
- Года три или четыре, точно не помню… - ответил мальчик. И вновь с видимым удовольствием погрузился в детские воспоминания:
- Ещё я в уме представлял, что животные умеют разговаривать. Когда мне было шесть лет, мать увидела, как я издеваюсь над нашей кошкой Капитолиной, и наврала мне, будто кошка каждый вечер рассказывает ей, какой я жестокий мальчик. После этого я долго не трогал Капитолину: боялся, что она маме настучит. Но потом решил: если эту скотину совсем убить, то мне ничего не будет, поскольку, сделавшись мёртвой, она никак не ухитрится наябедничать. Ну, и однажды, когда мать с отцом ушли на работу, засандолил кошатине доброго пендаля - она и слетела, на фиг, с балкона.
- Разбилась?
- Ага. Правда, соседские бабки обо всём рассказали матери, а она - отцу. Ох, и отлупасил же он меня вечером! А ещё я в детстве ставил эксперименты: поймаю лягушку, вставлю соломинку ей в жопу - и дую изо всех сил…
- Тю! - удивлённо округлила глаза девочка. - Зачем ты их надувал?
- Ну, понимаешь… - смущённо потупился Эдик. - Я ждал момента, когда хотя бы одна из них взлетит, как воздушный шарик. Но они летать не хотели. Зато позже я попробовал их надувать и опускать в речку - и они так быстро-быстро плавали, просто умора! А я бегал вдоль берега за этими лягухами и бросал в них камни. Воображал себя самолётом, из которого вытрухивают бомбы на вражеские корабли… Между прочим, я тогда мно-о-ого лягушек забомбил до смерти.
- Да-а-а, ржачное было у тебя детство, - с нескрываемой завистью вздохнула Аська. - Но всё же кончать кошек или, там, лягушек - это совсем не то, что людей, это намного легче. Курицу, например, каждая женщина с удовольствием зарежет. Или кролика какого-нибудь, чтобы обед сготовить. Да и на мясокомбинате, вон, коров и свиней забивают целыми стадами каждый день.
- Охотники - так те вообще для своего удовольствия шмаляют из ружбаек в диких зверей, - добавил Эдик.
- Ну да, шмаляют, - кивнула Аська. - Вот я и говорю: животных люди убивать привыкли давно, ещё с тех времён, когда своё пропитание добывали охотой на разных там мамонтов и динозавров. Не слишком трудное дело, особенно если толпой на зверя накинуться. А так, чтобы человека грохнуть - это, мне кажется, намного сложнее.
- А по-моему, почти то же самое, что и зверя. Не вижу разницы.
- Я думаю, ты просто ещё сам по-настоящему не представляешь этого, - упорствовала Аська. - Одно дело - покалечить со зла: ну, там, руки-ноги переломать или глаз выбить. И совсем другое - ушарашить человека насмерть. Я лично не раз хотела попробовать, да всё как-то не решалась.
Елдоносов-младший призадумался, с рассеянным видом наблюдая, как свет начинает тускнеть по краям неба. Действительно, выкашивать людские заросли собственными руками ему ещё не приходилось... Эдик, как все дети, боялся скуки; но и суета доступного взгляду окружаюшего мира казалась ему смехотворной в силу своей однобокости. Растрачиваться на разные мелкобытовые подробности ничуть не веселее, нежели прожигать время, лёжа на диване и бездельно разглядывая облупленную штукатурку потолка. Однако Аська затронула в глубине его ума любопытную струну. Которая завибрировала неслышными звуками, рождая позыв к новому движению и предчувствие близких перемен…
В процессе дальнейшего обсуждения мальчик и девочка пришли к заключению, что будущему военному человеку не к лицу планировать профессию без предварительной проверки своих способностей. Следовательно, надо не гадать на кофейной жиже, а приступить к незамедлительным действиям.
Собственно, вывод о срочной необходимости убить первого встречного сформулировала Аська. Эдик никогда прежде не страдал чрезмерной расторопностью, однако мысли девочки крепко задели его за живое; оттого он не стал испытывать каких-либо колебательных побуждений в стороны, противные Аськиной резолюции, а тотчас выразил согласие. И в приподнятом настроении побежал домой, чтобы взять инструменты, необходимые для осуществления намеченного.
Аська осталась сидеть на скамейке.

***

У девочки было широкоскулое, сильно загорелое лицо и чёрные, коротко подстриженные волосы, подчёркивавшие мальчишескую угловатость её черт. Серьёзная, застывшая в каменном ожидании, она смахивала на молодого индейца, притаившегося в засаде, или на заброшенную парковую статую, потемневшую от кислотных дождей, автомобильных выхлопов и копоти городских котельных.
Хотя телом Аська почти не шевелила, глаза её не оставались без действия: она смотрела то по сторонам, то себе под ноги, то на разбросанные по в небу студенистые бугры облаков. Словом, старалась по ходу вынужденного бездействия занять мозг хотя бы бесполезными картинками окружающего мира, как поступает любой человек, если его не беспокоят неотложные жизненные потребности.
Аське пришлось дожидаться Эдика довольно продолжительное время, но градус спокойствия отображался на её лице в прежнем виде до конца этой вынужденной паузы; единственное ощущение, которое шевелилось внутри девочки - это обычное для подростков чувство вечернего томления, хотя оно было малосильным и не имело конкретного направления, если не считать мальчика, временно перешедшего в разряд умозрительных величин.
Отличаясь от сверстниц завидным терпением, Аська обладала твердокаменной охотничьей способностью переплавлять любые желания в сколь угодно долгое ожидание безо всякого ущерба для собственных нервов. Она научилась этому в отдалённом младенческом возрасте благодаря своей матери Пелагее Даниловне Кипешовой. Которая до сорока восьми лет без особых взысканий трудилась мотальщицей на камвольно-суконном комбинате, вхолостую проживая в кособокой турлучной мазанке возле Затона и считаясь намертво бесплодной. Затем Пелагею Даниловну задержали на проходной, когда она пыталась вынести наружу обмотанный вокруг её и без того достаточно крупногабаритного тела внушительный отрез ткани. Не выдержав позора и предстоявшей проработки на собрании рабочего коллектива, злополучная женщина скончалась на месте от инфаркта. После чего, собственно, и выяснился для общества непорядок в её семейной жизни. Соседи Кипешовой, как водится в подобных случаях, поторопились взломать дверь освободившейся жилплощади - и обнаружили там сундук, из которого доносилось яростное рычание.
Оказалось, что в сундуке под замком жила четырёхлетняя девочка. Грязная, лохматая, голая, с длинными загнутыми ногтями и совершенно не умевшая разговаривать. Благодаря жизни в сундуке её конечности были искривлены, и передвигаться она могла исключительно пластунским образом. Кроме того, девочка не принимала никакой человеческой пищи, кроме чёрного хлеба.
Соседи после непростых мыслительных колебаний выполнили свой гражданский долг, позвонив куда следует. Не по доброте душевной, разумеется, а ради того, чтоб их самих ненароком не заподозрили в преступной осведомлённости или ещё в чём-то похуже, в каких-нибудь незаконных поползновениях извращённого сознания.
Полицейские усилия не помогли установить, зачем покойная Кипешова скрывала от общества существование дочери. А уж досужим любопытникам подобное и подавно явилось не по силам. Во всяком случае, даже мать Пелагеи Даниловны ничего не ведала о наличии ребёнка.
Как бы то ни было, семидесятипятилетняя бабушка забрала девочку к себе, и с тех пор Аська (а это была именно она) стала обитать на улице Березанской - в небольшом частном доме, соседствовавшем с пятиэтажкой, в которой проживала семья Елдоносовых.
К семилетнему возрасту девочка научилась ходить и произносить слова, и совершать необходимые бытовые действия. Неудобная не только окружающим, но и самой себе, она тем не менее прекрасно умела постоять за собственные интересы и достоинства. С пацанами, которые пытались дразнить её за вопросительный позвоночник и чрезмерную кривизну конечностей, у Аськи разговор был короткий: она хватала первый подвернувшийся под руку тяжёлый предмет, будь то кирпич, булыжник или ржавый обрезок металлической трубы, и дубасила им зубоскалов до совершенной потери общительного настроения.
Теперь же, сидя на скамейке в одиночном положении, девочка нисколько не томилась бездействием. Это другие дети не могут подолгу оставаться без родителей, телефона и телевизора, не то без ещё каких-нибудь флэшмобов и квестов в обществе сверстников. Однако Аська была не чета всем остальным. Ведь за продолжительное время подневольно-потайного существования в сундуке она обрела способность разговаривать с мудрыми голосами, жившими у неё в голове, и с тех пор ей никогда не случалось маяться скукой наедине с собой.
Впрочем, девочка старалась не вспоминать тёмные годы в сундуке. Ни прежде, ни теперь, когда она обреталась возле подъезда, дышала привычными запахами вечерней улицы и сосредоточенно ждала Эдика.
Лишь один раз её отвлекла от раздумий круглощёкая старуха, похожая на писателя Дмитрия Быкова с выщипанными усами: она высунулась из окна на втором этаже дома напротив и вперилась пристальным взглядом в девочку, подозрительно щурясь и пожёвывая губами. Аська не желала играть с ней в гляделки, потому крикнула задиристо:
- Чё уставилась, грымза?
Старуха задрожала щеками, точно подбирала слова для бурной отповеди, но вместо уничижительной тирады выдала на-гора лишь несколько звуковых колебаний в досадливом наклонении:
- Гхо-кхок-бхок!
- Да по фигу мне твоё кудахтанье! - не осталась в долгу девочка.
- Пхо-бхок-гхок! - снова прорезала старуха густой воздух невразумительными звуками. - Кхок-пхок-встбрррок!
- А вот я сейчас поднимусь по лестнице и подпалю дверь твоей квартиры, - пригрозила Аська. - Отвянь и усохни, кочерыжка, не выводи меня из себя.
Непрошеная наблюдательница отшатнулась и, захлопнув окно, исчезла в недрах квартиры на втором этаже. А девочка вернулась к мыслям об Эдике Елдоносове.
Этот мальчик не был похож на других, потому и нравился Аське. В нём имелось какое-то особенное ядро, тяжёлое и крепкое, возбуждающее желание дотянуться до него и пощупать обеими руками. Кроме того, глядя на Эдика, невозможно было предположить в нём похитителя чужих дыханий, из тех парней, которые любят женщин недолго, а затем исчезают, отобрав у них всё, что им, по сути, и не нужно-то ни шиша.
Аське не хотелось - как это делают многие представительницы лёгкого пола - рассредотачивать и хранить части своей души в неопределённом количестве разнообразных мужчин. Оттого она не считала желательным интересоваться без разбора любыми посторонними кандидатурами, и её радовал тот факт, что Эдик в её сознании сразу выделился в отдельную категорию и приобрёл самостоятельное значение. К тому же большинство пацанов вокруг были либо наркоманами, либо гомосеками, либо ещё не успевшими определиться сопливыми придурками - а Елдоносов ни в малой степени не соприкасался в её созанании ни с первыми, ни со вторыми, ни с третьими.
Эдик не походил ни на кого. А то, что он имел чересчур широкий приплюснутый нос, неправдоподобно маленькие и бесцветные, как у марсианина, глазки и не по возрасту жидкую причёску цвета пыльной половы - это не имело ровным счётом никакого значения. Ведь каждой женщине известно, что в сердечном партнёре главное не внешность, а совсем иные параметры.
Чрезмерных наслаждений по мужской линии Аська для себя не искала даже в отдалённой перспективе. Но существовать вовсе без удовольствий, подобно какому-нибудь мало уважающему себя скудомозглому созданию, она не собиралась. Глупо оставаться одинокой, всю жизнь расхаживать по улицам без спутника жизни и чувствовать, как стареешь от нещадного солнца, сжигающего не только концы твоих волос, но также окрестные облака, ветер и птичьи песни… Нет, одиночество - это не лучший выбор, это не для неё.
В голове у Аськи всё складывалось просто и ясно: надо пока находиться поближе к Эдику Елдоносову. А что выйдет из этого дальше – там уж, глядишь, и развиднеется само собой, оформится в какую-нибудь внятную фигуру общедоступного умственного пространства. Или наоборот. Что бы ни вышло, а всё равно интересно.

***

Аська терпеливо ждала Эдика.
В воздухе стояла брыдкая смесь изгарины выхлопных газов и пищевых отходов, застоявшихся в мусорных контейнерах поодаль.
Секунды и минуты летели сквозь девочку подобно каплям дождя, пронзающим атмосферу без какого-либо ущерба для последней.
Поблизости располагалась детская площадка с песочницей, в которой возилась малышня. А рядом с песочницей стояли две скамейки, заполненные скучающими мамашами. Это были как на подбор крупногабаритные тётки среднего возраста. Они коротали время беседой обо всём подряд. От нечего делать Аська стала прислушиваться к их голосам.
- Смотрите, - сказала одна из упомянутых представительниц детородной категории, указав на прибитую к стволу старого каштана табличку с надписью: «Выгул собак запрещён» - Это же надо, до чего люди дошли, просто безобразие.
- А что такого? - не поняла её возмущения соседствовавшая на скамейке толстуха. - По-моему, правильная табличка: нечего здесь выгуливать животных. А то они в два счёта загадят песочницу и разведут антисанитарию вообще повсеместно, где наши дети играют.
- Но ведь прямо к дереву прибили! - пояснила первая тётка. - Разве можно так поступать с живой природой? Если каждое объявление прибивать гвоздями к дереву, то у нас в городе скоро никакого озеленения не останется.
- Это вы правильно говорите, - вмешалась третья мамаша. - Люди привыкли, что почти всё вокруг сделано из пластика, железа и бетона, оттого и к деревьям относятся как к чему-то неживому: вырезают надписи, лепят жвачку, прибивают объявления. А если в дереве есть дупло – вообще запихивают в него бутылки, банки, грязные кульки, стаканчики от мороженного, разный мусор. Сознательности в людях нет. Как с этим бороться, что делать, я не знаю. Ведь невозможно огородить каждое дерево забором.
Тут к обсуждению экологической темы присоединились ещё несколько тёток:
- Сознательность в людях появится, если их начнут штрафовать по-крупному. Бить рублём, вот что нашему народу надо, иначе никак.
- Ну да, вот если б у нас за подобные поступки расстреливали, тогда вообще ни в одно дерево гвоздя не забили бы.
- Да что вы такое говорите! Если за это расстреливать, то как же тогда наказывать за более серьёзные проступки? Этак у нас можно половину страны отправить на тот свет ни за что ни про что. Нет, по-моему, надо просто воспитывать людей, начиная с детского сада, в школе побольше рассказывать о том, что человек должен беречь природу.
- А вот поменять бы местами деревья и людей. Чтобы сами поняли, каково это - гвоздём в тело!
- Деревьям испокон времён крепко доставалось от людей. Кажется, в древней Индии смиренного человека сравнивали с деревом: того и пилят, и рубят, и обдирают, и прибивают к нему таблички, а оно всё равно готово дать любому существу утолить голод своими плодами и защитить его от солнца.
- Может, нам отодрать это объявление?
- Оно наверняка не одно такое. Лучше завтра объявить субботник и поотдирать все объявления в нашем районе.
- А что толку? Само объявление-то отодрать нетрудно. Но как быть с гвоздями? Их, наверное, даже плоскогубцами будет непросто вытащить. Я думаю, лучше вообще оставить гвозди, чтобы не навредить здоровью растения.
- Возможно, вы и правы. Ведь человек - он тоже чаще умирает не тогда, когда в него что-нибудь втыкают, а когда вытаскивают.
- Нет, с деревьями всё иначе. Если гвозди вынуть, то дырки от них можно залепить садовым варом, чтобы внутрь ствола не лезла всякая зараза. Он недорогой, этот вар, я покупала для своей дачи. Можно и другими способами обрабатывать раны - я не специалист, но всё подробно описывается в книгах по садоводству.
- А я присоединяюсь к предложению насчёт субботника. Надо будет обойти все квартиры, чтобы обеспечить массовость. Только завтра у меня не получится, мы с мужем поедем к свекрови на день рождения. Давайте послезавтра?
- А я и послезавтра не могу.
- И я не могу. Ни завтра, ни послезавтра…

***

Уже минут двадцать, если не дольше, Аська сидела возле елдоносовской хрущобы, глядя в сгущавшиеся сумерки и слушая доносившийся с детской площадки трёп тёток, когда Эдик наконец появился из светлого проёма подъезда. В одной руке он нёс большой кухонный нож с разноцветной наборной рукояткой из пластмассы, а в другой - остро наточенный топор:
- Извини, что долго, - сказал он, отдав нож Аське. - В кладовке полный раскардаш: еле отыскал точильный камень, чтобы привести топор в порядок. Но теперь острый, хоть кого можно порубить.
Мальчик ощущал, что с того момента, когда он принял решение действовать, его сердце стало биться по-особенному; не ритм ударов изменился, как это бывает, если бежишь, затрачивая на движение быстрые силы, но возросла их мощь, и густой энтузиазм теперь толчками разливался по всему его организму.
Стараясь скрыть волнение, он аккуратно высморкался на жидколистый сиреневый куст, а затем запрокинул голову и устремил взгляд в небесную отдалённость. Поверх домов сочилось закатными лучами багровое солнце, точно светилу недоставало сил бороться с космическим холодом без незамедлительного человеческого жертвоприношения.
- Как раз хорошо, что начинает темнеть: меньше будут на нас глазеть, - заметил Эдик. - Сейчас найдём какого-нибудь прохожего и уработаем его по-тихому.
- А чего же, конечно, найдём и уработаем, - кивнула Аська, оценивающе взвешивая нож на своей маленькой ладошке. - Время ведь не позднее, народу на улице навалом.
- Только бы на полицию не нарваться, - озабоченно оглядевшись по сторонам, мальчик закинул топор за спину и почесал им у себя между лопаток. - А то обидно будет, если мы ещё ничего сделать не успеем, а нас уже повяжут, еак глупых кроликов.
- Это вряд ли, - махнула Аська свободной от ножа рукой, всё ещё продолжая сидеть на скамейке с видом готовности к действию. - Я вообще потеряла в памяти, когда в последний раз встречала на улице полицейских. Они обыкновенно даже днём где-то прячутся, чтоб их зря не отбуцкали, а уж вечером этих птиц здесь не водится и подавно.
Они коротко рассмеялись преувеличенными голосами. После чего девочка поднялась со своего места, одёрнула сзади пригладившееся к худым ногам платье и, взяв мальчика под локоть, заглянула ему в лицо:
- Ну что, идём?
- Конечно, а чего ждать-то, - он тряхнул головой. Затем несколькими аккуратными движениями растопыренных пальцев пригладил свои распатлавшиеся волосы. И заверил:
- Идём, Аськ, сейчас ты увидишь: мне убить - раз плюнуть. В один момент ушарашу кого-нибудь, и ты перестанешь сомневаться, что я могу быть военным.
После этого они зашагали по улице, представляя себя способными на всё, что угодно.

***

Они шли по улице, а вокруг душераздирающе орали коты, словно сумасшедшие дети, из которых беззастенчивые врачи-вредители медленно вытягивают внутренности ради пустого садизма. Но Эдику и Аське это было не интересно; они шли мимо котов, кустов, клумб, деревьев, гаражей, домов, говорливых тёток, выгуливавших детей, и хмурых старушек,  выгуливавших собачек, а также мимо набитых доверху мусорных контейнеров, мимо как попало припаркованных у обочин автомобилей и мимо прочих второстепенных предметов.
Они двигались мимо клубившихся повсюду сумерек материального мира, не обращая на них внимания, и сами, казалось, теряли излишнюю материальность. Им не требовалось приноравливаться к шагам друг друга, оба перемещались равновеликим аллюром, хотя Аська была намного ниже Эдика и, соответственно, имела более короткие ноги. Подобно туго натянутой потайной верёвке, их влекло вперёд одинаковое желание, оттого темп движения мальчика и девочки соразмерялся без малейшего усилия со стороны обоих.
Они держались за руки и, заговорщически переглядываясь, улыбались друг другу.
Жизнь влекла их к будущему и отдаляла от прошлого.
Попадавшиеся навстречу люди представлялись мальчику и девочке похожими на разноразмерные фразы иностранного языка - незнакомые или смутно припоминаемые, когда-то нечаянно услышанные и забытые, они сливались в единый поток и, невзирая на все свои различия, одинаково не поддавались переводу.
Аська чувствовала себя странно и непробиваемо хорошо. Убеждённость в собственной исключительности, помноженная на убеждённость в исключительности Эдика Елдоносова, питала огонь её души. Ей было настолько хорошо, что даже губы у неё стали солёными от восторга, как будто она только что искупалась в море и теперь блаженно обсыхала, подставив лицо невидимым лучам бесчисленного количества космических светил, полный список названий которых не в силах упомнить никто среди жителей нашей планеты, даже если бы нашёлся сумасшедший, способный набраться терпения, чтобы зубрить их круглосуточно, от самого своего рождения до кончины, прерываясь лишь для отправления неотложных надобностей.
А в умозрительном представлении Эдика темнота многих тысяч прошедших ночей слилась со светом стольких же миновавших дней, отчего общий фон потраченного времени приобрёл унылую растяжимую серость, из-за коей каждый нормальный человек, вероятно, согласился бы повеситься, подобно Елдоносову-старшему. Зато грядущее сияло и переливалось для него богатыми красками буквально на расстоянии вытянутой руки. И Эдика тянуло туда, будто магнитом, в это близкое и увлекательное нагромождение неведомых ощущений, о которых каждый воображает много чрезмерного, однако мало кому удаётся хотя бы мельком прикоснуться к ускользающей тени воображаемого. 
«Сколько людей, столько и желаний, неудивительно, что всему исполниться невозможно, - думалось мальчику. - Но я-то особенный. Если стану воспринимать свои желания как готовые свершиться факты, у меня наверняка получится жить гораздо удачливее и быстрее, чем прежде».

***

Эдик и Аська, не сговариваясь, шагали в ногу, точно два солдата – пусть и не на строевом плацу, но всё-таки. Хотя откуда бы взяться у них этакой привычке, да совершенно некуда.
Мальчик и девочка кружили по улицам, словно две кометы, которым космическими законами предписано неспешно следовать параллельными курсами. Оба имели столь решительный вид, что, казалось, могли идти друг за другом хоть на край света - безразлично, до самого начала неба или в адскую пучину. Они были готовы идти, не страшась ничего и никого, не заглядывая вперёд далее чем на полшага и не задумываясь о смысле этого - бог весть, короткого ли, долгого ли - пути в манящую неизвестность.
Молодая жизненная закваска бродила в них и требовала выхода.
Если бы в описываемое время им навстречу попался кто-нибудь глубоковидящий - он, вероятно, смог бы констатировать, что мальчик и девочка вполне выросли и являются серёзной военной силой. Однако такового прозрачновидца на их пути не встретилось. Да оно, пожалуй, и к лучшему.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

В жизни каждого из нас каждый день происходит сотня выборов, и не бывает их хороших или плохих. Просто каждый из выборов создаёт другую жизнь, другой неповторимый мир. Но каждая жизнь заслуживает того, чтобы её прожить, каждая тропа - чтобы быть пройденной.
ЖАКО ВАН ДОРМЕЛЬ «ГОСПОДИН НИКТО».

Наша главная задача - не заглядывать в туманную даль будущего, а действовать сейчас, в направлении, которое нам видно.
ДЕЙЛ КАРНЕГИ «КАК ПЕРЕСТАТЬ БЕСПОКОИТЬСЯ И НАЧАТЬ ЖИТЬ»

Они долго шли по городу, не выбирая направления. Сворачивали то влево, то вправо, петляли, иногда по два или три раза возвращаясь на одни и те же улицы - шагали, взявшись за руки, и молчали, такие приподнятые и отчасти неправдоподобные даже для самих себя. Подобные лётчикам-камикадзе, героически переваривающим последнюю в своей жизни порцию сакэ перед таранным броском на неприятельский авианосец. А вечер двигался им навстречу малоприметным сухим шагом, никуда не торопясь и никого ни к чему не обязывая.
Мимо них гулко трындычали по рельсам размалёванные рекламой трамваи, напоминавшие замаскированных железных пришельцев из загробной вселенной, терпеливо подстерегавших неосторожных горожан, которым можно отрезать по ходу следования если не голову, то хотя бы ногу или руку. А мальчик и девочка внимательно присматривались ко встречным прохожим.
Эдик с давних пор, отколе себя помнил, любил смотреть на незнакомых людей, поскольку тех, о ком ничего не знаешь, легко представлять персонажами разных историй и придумывать о них всё, что заблагорассудится в зависимости от настроения. Что же касается Аськи, то у неё в любое время сохранялось сторожкое отношение к постороннему человечеству; да и отвлечённые мозговые упражнения с участием невнятных действующих лиц представлялись ей излишеством. Впрочем, сейчас и Эдику было не до фантазий. Оттого оба, и мальчик, и девочка, тратили зрение на прохожих под единственным оценочным углом.
Людей на улицах было слишком большое количество, как мужчин, так и женщин, причём иные ходили парами или ещё более внушительными компаниями. Орудовать топором и ножом в подобной толчее казалось неосторожным.
- Как бы не попасть впросак, - проговорил наконец Эдик сомневающимся голосом.
- Не-е-е, - энергично покачала головой Аська, обшаривая окрестности ищущим взглядом. - Ты не похож на человека, который попадает впросак.
- Так оно и есть, - с готовностью согласился он, - обычно не попадаю. Но иногда всё-таки случается. Я ведь живой человек, а не бог.
- Ну ничего, - бодро взмахнула она ножом, - Уж со мной-то, Эдичка, ты впросак точно не попадёшь.
- Почему?
- Потому что я везучая.
- А-а-а… Это хорошо. Если на то пошло, я тоже везучий.
- Ну вот видишь, значит, из нас с тобой слепилась вдвойне везучая компания. Уж таким-то согласникам любое дело должно быть по плечу.
Внезапно Аська замерла на месте. Эдик, не успев отреагировать, прошёл вперёд ещё два шага - и лишь после этого, остановившись, развернулся к девочке:
- Ты чего?
Она тряхнула головой:
- Неправильно мы ходим. Зачем искать в мудрёных местах? Так можно до завтрашнего дня тратить вре5мя и ноги без толку, верно? Надо найти простое решение, чтобы не мучиться.
- Оно-то верно, конечно, - с напряжением мысли пошевелил глазами Елдоносов-младший. - Только куда уж проще: ходить по улицам, где попадаются люди. Улица не бог весть какое мудрёное место.
- Значит, мудрёное, раз у нас не получается результат.
- И что теперь? У тебя есть другое предложение?
- Ага, я придумала, как сделать, чтобы нам никто не помешал,  - сообщила Аська торжественным тоном.
- Как?
- Очень просто: пойдём в какой-нибудь подъезд, позвоним в первую попавшуюся квартиру - и спокойненько пошматуем того, кто нам откроет. Вот и получится всё тихо и гладко, правильно?
- Правильно! - Эдик свободной рукой похлопал девочку по плечу. - Вот ты голова, Аська! Молодец, классно придумала, так и сделаем. В подъезде уж точно не будет столько народу, сколько на улице.
- А в квартире - тем более.
- Ну да, - закивал он. И повторил, прикрыв глаза, словно повторяя только что выученный урок:
- Значит, так: мы звоним, и сразу тому, кто нам открывает – не важно, мужик это будет или баба - шарашим топором по тыкве и ножом по горлянке. Делов-то – тьфу, за две секунды управимся.
- Или за три, - одобрительно усмехнулась она. - Если, конечно, там будет один человек. А если больше - не беда, просто придётся повозиться немного дольше.
- Э нет, больше одного человека убивать - это перебор, - неожиданно для девочки возразил Эдик. - Больше одного я сегодня не хочу.
- Отчего же?
- Оттого, что на фига мне такое надо? Мы ведь собирались только попробовать. Сначала - одного... В следующий раз - если понравится - можно и нескольких. А если сразу толпу мочить, то после уже станет неинтересно.
- Ну, не знаю, - озадачилась Аська.
Она поразмыслила несколько секунд над возможными вариантами развития удовольствий от чужой смерти. А потом сощурилась, как если бы ей в глаза ударил свет внезапной лампы:
- Может, ты и прав… Только мы ведь через дверь не угадаем, сколько человек живёт в квартире. Если их там окажется несколько, тогда что же: одного грохнем, а остальные будут сидеть и помалкивать? Не-е-ет, они молчать не станут: наверняка поднимут хай, потому придётся их тоже кромсать по-быстренькому…
- А по-моему, всё будет совсем по-другому, - возразил Эдик. - Люди ведь обычно не идут к двери сразу толпой. Кто-нибудь один подходит и открывает, так ведь?
- Так.
- Вот мы того, кто подойдёт, за две секунды и ушарашим. А остальных дожидаться не станем, сделаем ноги.
- А если всё же за нами вдогон ломанётся?
- Если кто ломанётся - тогда, конечно, придётся давать отлуп, - мальчик переложил топор из правой руки в левую, вытер вспотевшую ладонь о штанину, а затем вернул орудие предстоящего убийства в прежнюю позицию. И закончил дорисовывать план приключения:
- Хотя бы из подъезда надо успеть чухнуть. Тогда забежим за угол дома или ещё в какое укромное место… и я ему топором по черепу заделаю, куда деваться. А ты ножиком чиканёшь. Нормально?
- Нормально. Так даже интереснее, когда не знаешь заранее, что получится.
И они зашагали к ближайшей пятиэтажке.

***

Попасть внутрь здания оказалось не так-то просто, поскольку на дверях подъездов были установлены кодовые замки.
На одной из скамеек подле пятиэтажки сидели две толстые старухи с бугристыми лицами и смотрели в пустоту, словно каменные изваяния. Их одежда не отличалась разнообразием: на обеих пестрели изрядо зашворканные домашние халаты с крупными пуговицами и карманами, разбухшими от ворованных ветров прошлых лет, перемешанных с запахами подкисшего борща, несвежей кровяной колбасы, пирожков с капустой, печёночного паштета, компота из дешёвого брикетного концентрата, отварных куриных окорочков, заплесневелого грузинского соуса, разжаренных на прогорклом масле котлет, полуфабрикатных пельменей, чебуреков и многого другого, нашпигованного усилителями вкуса поверх всякой нормы.
К этим старухам, молчаливо пережёвывавшим собственные губы, за неимением лучшего и решил обратиться Эдик:
- Бабушки, не подскажете код подъезда?
Одна из старух собрала морщины на лбу, поднесла скрюченную правую ладонь к покрытой сивым ворсом ушной раковине и гаркнула преувеличенным голосом глуховатого человека:
- А?! Куда?!
Зато её товарка отозвалась в более содержательном русле:
- Я не понимаю, это в каком смысле вопрос? Когда б у нас каждому встречному выдавался входной код подъезда, то в нём всякая резонность потеряла бы полезное основание. Вот если вы к кому-нибудь в гости хотите попасть - тогда другое дело. Но в гости я не к каждому первопопавшемуся согласна вас допустить, потому что есть у нас соседи хуже фашистов, пусть они сами пропускают к себе гостей, бес их растопчи!
- Нет, мы не в гости, мы пишем статью для газеты, - выказал находчивость Елдоносов-младший.
- Очерк, - уточнила Аська. - Для газеты «Замочная скважина».
- Про что ж, интересно, планируется ваша статья-очерк? - не отставала старуха.
- А про соседей, - ляпнул Эдик наобум. - Как люди между собой умудряются дружественно проживать без обид. Или наоборот - показывают неуважение и ругаются около своей жилплощади.
- Про соседей… - удивлённо повторила старуха; и несколько секунд с сомневающимся видом шевелила губами, переваривая неожиданную информацию. После чего разразилась потоком наболевшего:
- Сейчас все гораздые только спрашивать, только языком говорильню болтать. И по телевизору, и по радио, и в газетах. А как доходит до дела, чтобы помочь инвалиду - сразу нет вас никого. Что, разве неправильно говорю? Правильно! Я уже сколько своими старыми ногами находилась по газетам, да и на телеканалы писала письма, а что толку? Неуважение кругом и наплевательство! Как строил сосед позади нашего дома незаконную пристройку на первом этаже, так до сих пор и продолжает её достраивать. А мне он говорит: «Какая твоя забота, бабка? Не суй нос в чужие дела, тебе давно натуральное место на кладбище!» И ещё выражается матерными словами. Знает гадёныш, что некому защитить пожилого человека, стращает намёками. Я его бессовестное грубиянство, конечно, без ответа не оставляю. Один раз так ему и сказала: «Ты меня не стращай. От моей страшливости даже ветошных клочьев не осталось ещё в те времена, когда ты пешком под стол хаживал». Но ему как об стену горох. Только матюгается и руками машет, ничего слышать не хочет, как бы я ни обосновывалась. Вот и стучат целыми днями его работники молотками: тук-тук-тук и тук-тук-тук. А у меня от этих молотков головные боли - ведь почти год, понимаешь, продолжается этакое безобразие… А рядом другой сосед - на моей лестничной площадке - поставил железную дверь. Ну и что, раз у него много денег - ему теперь, получается, всё позволительно, да? Нет, я понимаю: ставить дверь законом не запрещается, но ты оборудуй её таким способом, чтоб она отворялась внутрь, правильно? А он её сделал - наружу! И я теперь, когда выхожу из квартиры, каждый раз боюсь, что он пришибёт меня своей железной бандурой, ведь аккурат в мою сторону открывается, а она же тяжелючая, дверь-то его... Ну ничего, это мы ещё поглядим, какие он песни запоёт, когда к нему заявится проверка. Я третьего дня ходила в управляющую компанию, и они обещали, что разберутся. Дай-то бог, если правду сказали, дай-то бог…
Другая старуха - уловив наконец, что смысл текущего вопроса заключается в соседях, - отняла от уха ладонь и заголосила на всю улицу душевным голосом не то бывшей учительницы, не то лекторши из общества народных просветителей:
- Есть доброе, но устаревшее сегодня выражение «соседати», что означает «сидеть вместе с кем-либо», отсюда и появилось слово «соседи». У нашего народа много пословиц и поговорок на эту тему: «ближний сосед лучше дальней родни», «зовут к соседу на весёлую беседу», «с соседом живёшь в миру - всё будет к добру» «не надобно и ржи сусека, коль имеешь доброго соседа» - и разные другие... Иногда перечитываю Даля, и становится радостно на душе от того, что хотя бы в прежние времена люди умели соседствовать нормально, жили душа в душу между собой. А как сейчас - посмотрите вокруг. Совсем не то, никакого человеческого общежития не получается, сплошная враждебность в людях. Плохо всё, плохо и безрадостно!
Она умолкла из-за возмущённого клёкота в горле, мешавшего движению слов. И стала переводить дыхание, вытирая носовым платком пот с побагровевших щёк, лба и шеи. Наметившейся паузой не преминул воспользоваться кривоногий дед в тесной розовой рубашке и мешковатых брюках тёмно-зелёного цвета, имевший неравномерную от пигментных пятен лысину и деревянную трость в руках. Постукивая которой по асфальту, он успел приблизиться к скамейке как раз вовремя для того, чтобы с категорическим энтузиазмом невостребованного человека включиться в разговор на заинтересовавшую его тему:
- Много разного довелось мне повидать на своём веку: как соседи ненавидели друг дружку из-за одного дерева или метра лишней земли в огороде, и как годами сутяжились по судам и прокуратурам, и как по злобе травили через забор соседских котов и собак. А всё из-за недостаточной культурности, из-за неумения терпеть и прощать… И ведь всего-то надобно стараться жить по золотому правилу, сделать его главным над всеми поступками – судите сами, оно совершенно немудрящее правило: не сотворяй с другими людьми того, чего себе самому не пожелаешь. Отчего же мало среди общества таких, кто его соблюдает? Недаром говорят про домовладельство: покупай себе не дом, а покупай соседа. Вообще вы тут пословицы говорили, и я полностью согласен: народная мудрость много на этот счёт сложила правильных выражений… Чем выше забор, тем сосед милее, например.
- Не каждому везёт с соседями, - не утерпела первоначальная старуха. - Взять хоть наш дом: что ни жильцы, то через одного паскудный народ. А у меня на лестничной площадке вообще как на подбор. Особенно в тридцать шестой квартире пьяницы спокою не дают, прямо житья нет. Участковый капитан на них никакого воздействия не имеет. Что с ними делать прикажете? Выселять надо через судебную инстанцию, а как? Разве настачишься денег на адвокатов? Какая тут может быть терпимость? Устала я терпеть безобразие, поубивала бы саморучно гадёнышей...
- А вот если вспомнить студенческую молодость, когда я учился в сельскохозяйственном училище, - не слушая никого, перебил бабку новоприбывший старик с тростью, - то жили мы вчетвером с однокурсниками в одной комнатёнке. Теснотища - это да. Но зато было весело и прекрасно. Жили, между прочим, дружно, всем делились промежду собою. Случались у кого-нибудь портки в стирке, так никакой проблемы не составляло одолжиться на денёк у соседа. Хорошие соседи потому что! И пропитание готовили вместе, в одной кастрюле. И картошку жарили сразу на всю комнату, и холодильник считался общим - всё, как говорится, шло в один котёл. Ежели на выходные съездишь в станицу к родителям, да потом привезёшь продукты в общежитие - вот и пир горой для всех четверых. И ещё обязательно соберутся пацаны из соседних комнат. Коммуна, одно слово… Эх, молодость, были времена хорошие, добрые. Не то, что теперь… А нынче - разве может быть нормальный разговор о соседях? Кругом, куда ни глянь, собственность, частный капитал, мать его ети! Закона ни на кого нет! Ежели, допустим, конфликтность у тебя с соседями - отправляйся в суд, разрешай проблему официальным способом. Однако на это какие нужны сумасшедшие деньги, чтобы правду отстаивать, а где их взять пенсионеру, откуда навороваться?
…Эдику и Аське наскучило находиться подле случайных людей, производивших бесцельное сотрясение воздушного объёма вокруг себя и окружающих. Переглянувшись, мальчик и девочка поняли друг друга без слов - и направились к соседней девятиэтажке.
На сей раз им повезло: двери подъездов здесь приветливо ощерились раскуроченными кодовыми замками.

***

Эдик любил новые дома, не важно какие, лишь бы они были неизвестными, такими, в которых мальчику не случалось оказываться никогда прежде. Аська в этом смысле походила на него, но лишь отчасти, поскольку ей нравились исключительно малоэтажные живые домовладения; многоэтажки же внушали ей психическое затемнение и желание поскорее выйти на открытую местность. Впрочем, цель оправдывала негативные эмоции, потому ныне девочке казалось нетрудно пересилить себя, углубившись следом за Эдиком в бетонную дыру подъезда.
Девятиэтажка была самая обычная. На лестничной площадке первого этажа, как и повсюду в городе, валялись шприцы, конфетные обёртки, банки из-под джин-тоника, магазинные чеки, обрывки целлофановых пакетов, палочки от мороженого, огрызки яблок, винно-водочный стеклобой, скорлупа грецких орехов, смятые сигаретные пачки, растерзанные презервативы, почерневшая от времени банановая кожура и прочие отходы жизнедеятельности неистребимого человеческого фактора.
- …Вам кого? - в ответ на кваканье звонка поинтересовался весёлый женский голос из-за двери, на которой красовался прикрученный двумя шурупами пластиковый ромбик с цифрой «1».
- Нам Долбоносовых, - находчиво отозвалась Аська.
- Ха-ха-ха-ха-ха, ну вы даёте! - заливисто разнеслось за дверью. - Долбоносовых! Это же надо придумать такое, аха-ха-ха-ха-ха! Ну и шутники! Идите-идите, ребята, я ничего у вас покупать не собираюсь!
- В самом деле, Аськ, - зашипел Эдик на ухо своей подружке, - ты что, с дуба свалилась – называть такую фамилию дебильную?
- Да я как-то не успела ничего получше удумать, - ответила она извиняющимся шёпотом. - Залепила второпях первое, что пришло в голову.
Девочка выждала с четверть минуты и позвонила в следующую квартиру:
- Ивановы здесь проживают? - громко сказала она в ответ на неприветливое старушечье: «Чего надось?»
- Ишь, какие стервецы брехливые, - сердито загундосила привычным к обману голосом невидимая через дверь старушенция, - У Наташки спрашували Доброносовых, а мине, значится, Ивановых прийдумали! Я тута стою и всё-о-о-о слухаю!
Из-под двери несло мышиным помётом, прелым тряпьём и то ли прокисшим борщом, то ли чем-то в подобном роде. Эдик и Аська, шевеля ноздрями, морщились и переглядывались, однако от замечаний по данному поводу воздерживались, поскольку старались не отвлекаться от своего генерального намерения.
- …А вот я зараз в полицию позвоню, - продолжала, между тем, гнуть свою бдительную линию старуха. - Наберу какой следует нумер и сообчу, как жульё по квартирах до пожилых граждан проникает, чтобы, значится, ихнюю вчерашнюю пензию своровать. Нонче с утрева про таких, как вы, по телевизору всё обсказали, потому идите лучше отседова подобру-поздорову, шахраи, покамест я участкового не вызвонила!
Старушка продолжала что-то буробить через дверь, но Эдик и Аська не стали её далее слушать. От греха подальше они, миновав второй этаж, поднялись сразу на третий. Там Эдик взял свою спутницу за локоть и проговорил, рассудительно вытянув губы:
- Чтобы снова не получилось путаницы, давай спрашивать всё время одну и ту же фамилию.
- Хорошо, я буду везде говорить, что ищу… ну, допустим, Розалию Петровну Чимургесову
- А почему - Чимургесову?
- Потому что легче запомнить. У меня так соседку зовут… А тебе что, не нравится фамилия?
- Не-а, не нравится.
- Некрасивая?
- Та мне - насчёт красоты - всё равно: я в фамилиях вообще не различаю особенного смысла. Но, Аськ, слишком заковыристая она, люди опять станут оскорбляться.
- А что же нам, снова Ивановых спрашивать?
-  Нет, с Ивановыми закос не лучше, чем с твоей соседкой Чимордасовой, только на другой бок: слишком простовато. Тоже, наверное, будет казаться подозрительным.
- Ну, я не знаю… - растерялась Аська. - Тогда сам предлагай.
- Дзюба! - с готовностью выпалил Эдик.
И тотчас поправился:
- Дзюбу!
- Что - Дзюбу?
- Фамилию такую будем спрашивать, - он пояснительно взмахнул рукой, словно дирижёр, уверенный в правильности вытряхнутой из рукава ободряющей ноты. - Тут уж не перепутаем, потому что моего двоюродного дядьку Дзюбой зовут. Он несколько лет назад на бутылку сшибал и пятьдесят рублей отобрал у меня, козлина, хоть я давать и не хотел. Да ещё врезал мне по морде - правда, ладонью, но всё равно больно, я потом целую неделю ходил с неслабым фингалищем. Знаешь, как пацаны в классе с меня прикалывались из-за этого фингала? Вот пускай теперь дядькину фамилию и запомнят во всех квартирах - если позже кто и стуканёт на него в полицию, то мне будет только приятно.
- Так может, мы вообще никого искать не станем, а прямиком до твоего дядьки пойдём и - хых-х-х… - красноречиво выдохнув, девочка провела себе по горлу тупой стороной ножа - совместим красивое с приятным?
- Да я бы рад, но не получится: дядька уже года полтора как парится в тюряге, суда дожидается.
- А ты говоришь, что тебе будет приятно, если кто-нибудь настучит на дядьку в полицию. Какая же польза на него стучать, если он всё равно уже усаженный за решётку?
- Да хотя бы ради прикола. И ещё чтобы в полиции его фамилию не забывали. Но главное - конечно, не полиция. Я для собственного интереса вспомнил его фамилию. Потому что представлять себе в уме этого скотину - перед тем как убивать кого угодно - мне будет раздражительно и поможет оказаться злее к нужному моменту.
- А-а-а, вон ты из-за чего… ну что ж, это правильно, - сделала Аська одобрительное лицо. - Пусть будет Дзюба, раз так для дела полезно.
И они пошли дальше.
…Однако двери открывать им нигде не хотели. Внутри некоторых жилищ стояла мёртвая тишина, как будто там уже успели поубивать хозяев. В некоторых же квартирах, не желая отзываться, молча дышали и топтались затаившиеся люди или домашние животные. Иногда мяукали кошки или похрбкивали минипигни. Чаще, правда, шумели собаки, действуя на нервы своим сторожевым лаем.
Всё-таки кое-где отзывались и люди. Среди коих попадались самые разные. Одни отказывались впускать незваных визитёров вежливо и терпеливо, ссылаясь на повышение криминогенной обстановки в подъезде; другие хамили матерным образом; а третьи вообще несли совершенную ахинею - например:
- Нет у нас никаких Дзюбов! Здесь Шабельниковы спокон веку обитают и других никого отродясь не водилось, так что даже не думайте покушаться на нашу жилплощадь! Видали мы всяких рейдеров, не первый раз! У нас все правоустановлюющие документы в порядке! Хранятся в надёжном месте! Так что вам не обломится, не теряйте время, ухорезы, останетесь несолоно хлебамши, понятно?
Или - безотносительно придуманной Эдиком фамилии - с несдержанным чувством выкрикивали слова наболевших обид и подозрений:
- Одни обретаются в полном довольстве, и хоть бы какая-никакая сволочь прикоснулась к их имуществу, а тут живёшь как собака, в холодильнике шаром покати, и то тебя чуть не каждый день хотят ограбить! Или вы вообще маньяки? Сейчас я вас впущу, а вы как наброситесь всею оравой и начнёте выцарапывать мне глаза или пошматуете на кусочки, чтобы потом продать врачам внутренние органы!
Но чаще попадались жильцы, измученные пропагандистами сетевого маркетинга. Эти вообще не желали слушать Эдика и Аську. Сразу после звонка они принимались повышать голос примерно в таком ключе:
- Хватит врать, жулики проклятые, вас только впусти - вы сразу начнёте продавать пылесос втридорога или овощерезку, которая на другой день сломается как пить дать! Не то ещё таблетки мерзопакостные, от которых только понос и растрата! Знаем, впускали уже прощелыг! А ну-к, пошли вон отсюда!
А на девятом этаже какой-то мужик вообще устроил пьяную истерику, мутным голосом выкрикивая в замочную скважину проклятия в адрес «полицаев поганых, волков позорных», которым «всё равно не удастся его развести», угрожая пистолетом и обещая перестрелять всех, кто попытается «в нагляк защимиться в хату», а потом и самому «пулю схавать». Это продолжалось минут пять, затем раздался выстрел, и всё стихло.
- В самом деле застрелился, что ли? - нервно хихикнув, прошептала Аська. И, постучав в дверь, тихонько позвала:
- Эй, дядя!
Никто не откликнулся.
- Дяденька, что с вами? - повысила голос девочка.
И снова мертвецкая тишина оказалась ей ответом.
- Мужик, ну ты чё там, вырубился или как? - крикнул Эдик после того, как надолго притиснул кнопку звонка. Потом приложил ухо к двери и секунд пятнадцать прислушивался.
- Ну что? - спросила шёпотом Аська.
- Ничего, - тоже шёпотом ответил он. - Ни звука.
- Я тебе говорю: он застрелился, это точно! Бежим скорее, пока соседи, и впрямь, не вызвали полицию.
С этими словами девочка схватила Эдика за рукав и потащила прочь.
Они побежали вниз по лестнице. Мимо многочисленных дверей, за которыми чужие люди бдительно хранили себя от ужасов окружающего мира.

***

В следующем подъезде Аська сказала:
- Не действует наша придумка с фамилией, видишь? Этак мы можем и до утра ходить, а всё без толку.
Он согласно склонил голову:
- Нда-а-а, как-то не то получается.
- Ходим по лестницам вверх-вниз, а люди за дверями думают про нас разную хрень.
- Глупость сплошная, а смысла - пфр-р-р-р-р… Блин, нам бы найти хоть одного достаточного человека.
- Надо что-нибудь новое придумать, - определилась ондевочка на ходу. - Такое, чтобы нам открыли.
- Ну давай говорить, что продаём… Та что они там продают, эти торгаши, когда ошмуркиваются по подъездам?
- Пусть это будет мёд, - предложила Аська. - И цену небольшую назовём. Такую, чтобы даже скудные люди сразу открыли.
- А какая цена, по-твоему, небольшая? Я вообще не представляю, почём сейчас должен быть мёд.
- Да и я не особенно представляю, - пожала плечами девочка. - Начнём с каких-нибудь приличных денег, а там сбавим, если не станут открывать. Идёт?
- Идёт, - согласился Эдик.
И придвил пальцем кнопку звонка первой попавшейся квартиры.

***

- Мё-о-о-о-од? - изумлённо отозвался из-за двери мужской голос. - Ой, держите меня, я сейчас блеванэ-э-э-э…
Голос оборвался на истошной горловой ноте, сменившись сомнительными всплесками и руганью.
Эдик и Аська взбежали на второй этаж.
- …Какой мёд? - отозвался из-за новой двери тонкий девчоночий голос. - Противозачаточный?
- Почему противозачаточный? - опешил Эдик. - Разве такой бывает?
- А вы что, этот анекдот не знаете? 
- Не знаем.
- Ой, какие вы тёмные! - заговорщически рассмеялась незнакомая девочка из-за двери. - Так я расскажу, слушайте… Значит, идёт женщина по базару, выбирает себе мёд, чтобы купить. Смотрит, у одного дедка написано: «Мёд противозачаточный». И цена – десять тысяч рублей за ма-а-аленькую баночку. Ну, женщина обрадовалась - думает: «Хоть и дорого, но хорошо: противозачаточный всё-таки, можно совместить приятное с полезным», хи-хи-хи… В общем, купила баночку и ушла. А через несколько месяцев прибегает, возмущённая, и кричит: «Дед, ты чё это народ дуришь? Я у тебя мёду противозачаточного купила - а всё равно подзалетела!» А тот отвечает: «Э-э-э, так ты, дочка, купить-то купила, а как им пользоваться, у меня и не спросила». - «А как им пользоваться?» - спрашивает тётка. «Очень просто, - отвечает дедуган. - Берёшь мёд, намазываешь его своему полюбовнику на хер - и со-о-оси на здоровьечко!»
Эдик и Аська деликатно подхохотнули, хотя оба слышали этот анекдот и прежде, да и мысли их сейчас были далеки от юмористического направления. Они ещё недолго постояли перед дверью, ожидая сами не зная чего. Затем Аська спросила:
- Ну ладно, анекдот анекдотом, а дверь-то ты нам откроешь?
- А зачем открывать? - удивилась девочка. - Мёд я покупать не собираюсь.
- Да чёрт с ним, с мёдом, - не отставала Аська. - Открой просто так, поболтаем.
- А я с вами и так болтаю.
- Когда откроешь дверь - будет ещё лучше.
- Чем лучше-то?
- Да всем лучше. Увидим друг друга. Пообщаемся как люди.
- Так мы и общаемся. Через дверь, по-моему, вполне нормально.
- Ничего нормального не вижу. Лично мне фигово, когда я человека в глаза наблюдать не могу.
- А мне ни капельки не фигово. Зачем я стану вас в глаза наблюдать? Не надо в глаза, я же вас слышу, и вы меня тоже - вот и достаточно.
- Ну до чего же ты упрямая. Или боишься нас? Не бойся, мы тебя не съедим.
- Само собой, не съедите. Потому что я дома, а вы за дверью, в подъезде.
- Хм-м-м… Как тебя зовут, девочка?
- Катька. А тебя?
- А меня… - Аська на секунду закатила глаза к потолку, но тотчас вновь изобразила на своём лице безопасную благожелательность, как будто собеседница могла увидеть её сквозь закрытую дверь. - Меня Марианной зовут.
- А пацана твоего?
- А пацана м-м-м… Иннокентием.
- Это Кешей, что ли?
- Ага, Кешей… Так ты откроешь нам или нет?
- Не-а, не открою.
- Боишься, да?
- Вот ещё, ничего я не боюсь.
- А почему же тогда не открываешь?
- Да потому что не хочу.
- А может, ты просто дура?! - взорвалась Аська, не выдержав издевательств тонкоголосой упрямицы.
- Сама ты дура.
- Да ты больная на всю голову, девочка, любая медицина в тебе потеряется!
- Сама ты больная на всю голову. Это не я к тебе пришла, а ты ко мне! И ещё в квартиру просишься! Думаешь, нашла легковерующую простофилю, да? А вот и ничего подобного, можешь не надеяться!
- Да пошла ты нах!
- Ты сама туда иди, медоношка! Наедай харю пожирнее на халявном продукте! Ишь, пчёлка выискалась!
- Открыла бы ты мне дверь - я б тебе показала, какая я пчёлка! - Аська угрожающе присвистнула, кратким всплеском лёгких втянув в себя застоявшийся воздух подъезда. - Так бы постаралась ужалить, что тебя мама родная без докторов не узнала б!
- Да я тебе дулю из трёх пальцев открыть убрезговалась бы, а не то что дверь! Можешь раскатать губы хоть до самого шиворота, всё равно потом назад закатаешь, попрошайница несчастная! Близок локоть, да не укусишь! Дверь ей открыть, нищебродке, ха! Бомжиха-бомжиха-бомжиха!
При другом вычитании обстоятельств Аська наверняка ещё долго ругалась бы с не по возрасту беспардонной девчонкой, однако - по всей видимости, на слово «бомжиха» - из-за соседней двери отреагировал неожиданно агрессивный мужик непонятного возраста:
- Эйе-э-э-эй, бомжаки охеревшие! - взвыл он таким голосом, будто пытался отогнать прочь свою погибель. - Дак это вы тут по ночам срёте у меня под дверью?! А я вот ща вам посру, ща посру! Разводной ключ из кладовки ща достану - и выйду, погодите-ка! Всем вам бошки пораскрошу, падлы серливые!   
- Псих какой-то, - шепнул Эдик Аське. - Мы можем с таким и не справиться: психи - они, говорят, намного сильнее обычных людей. Дёргаем отсюда!
Аська с чувством плюнула на двери обеих негостеприимных квартир. И, не медля более ни секунды, мальчик с девочкой побежали вверх по лестнице.

***

На третьем этаже Аська тронула Эдика за руку и молча поднесла палец к губам. Некоторое время они выжидали: мужик внизу продолжал метать громы и молнии по адресу «бомжаков обнаглевших» и «серунов подъездных», но выйти на площадку не решился - и через несколько минут угомонился.
Однако приступить к дальнейшему обзвону квартир они не успели, поскольку услышали, как этажом выше щёлкнул замок - скрипнула дверь, затем кто-то прошёл по лестничной площадке и позвонил к соседям; снова украдчиво защёлкал - теперь уже другой - замок, и раздался приглушённый женский голос:
- Вова, ты с ума сошёл! Я же говорила, что сегодня муж будет дома, зачем ты заявился?
- Валь, так я же подождал, пока он уснёт. И моя половина дрыхнет без задних оконечностей.
- Ну и что же, что дрыхнет? Они ведь в любую минуту могут проснуться - и мой, и твоя… Ты сумасшедший, Вовка, уходи сейчас же!
- Нет, ну зачем же уходить, не надо уходить. Не бойсь, Валюха, не накручивайся страхами, никто не проснётся. Давай по-быстрому…
- Чего - по-быстрому?
- Ну… чего-чего… То самое, а?
- Нет-нет, я боюсь.
- А ты не бойся.
- Как это «не бойся»? Да Михаил у меня, знаешь, как чутко спит?
- А мы - тихо-тихо.
- Да? И где мы будем этим заниматься?
- Так где ж… прямо здесь, в подъезде.
- Нет, ты точно сумасшедший! А если люди? Соседи вдруг застанут, потом не оберёшься стыда.
- Да какие соседи, вечер на дворе: все уже давно с работы поприходили и жрать поусаживались. А кто пожравши - так и спать улёгся.
- Нет, Вов, я в подъезде не могу. Вот завтра Михаил отправится в рейс - и приходи, как обычно. А сейчас проваливай домой, нехорошо так. Мы ж не дети малые, чтобы вот так, в непотребстве этом…
- Ну Валь, перестань. Какое непотребство? Никакого непотребства: тепло, светло, гля, и людей ни души. А я скоренько управлюсь. Обещаю.
- Нет-нет, Вова, перестань, не трогай менят… Я кому говорю, Владимир, убери руки сейчас же!
- Ну Валь, ну чего ты…
- А я говорю: не надо.
- Ну ладно: не хочешь так - давай по-другому.
- Как - по-другому?
- Ну, ты же сама знаешь.
- Не знаю.
- Не притворяйся, знаешь. Давай - как тогда, в парке…
- Какой же ты похабник, Вова. Неужели и дня без этого не можешь?
- Не могу, Валь. Как увижу тебя, так сразу и не могу… Ну давай, иди сюда…
- Куда - сюда? Перестань прижимать меня вниз…
- А я и не прижимаю. Ну давай, Валь, не томи душу, становись на коленки.
- Вова, ты же знаешь, я не люблю это.
- Да ладно, всего разочек.
- Это извращение. И я уже делала тебе разочек.
- Никакое не извращение. Ну пожалуйста, Валь, ну давай ещё разочек…
- Ну ладно. Только - чтобы ты по-быстрому, хорошо?
- Хорошо-хорошо, я обещаю.
- Ох, ну какой же ты у меня всё-таки похабник…
Скороговорчатый шёпот наверху затих. Послышались ритмичные хлюпающие звуки, которые нельзя было истолковать двояко…
Эдик и Аська долго стояли, не двигаясь, словно заворожённые совершавшимся совсем рядом любострастным актом.
Девочка пришла в себя первой:
- Ну что, идём? - шепнула она Эдику на ухо.
- Куда? - едва слышно отозвался он.
- Туда, куда ж ещё, - она указала ножом в направлении доносившихся сверху интимных звуков. - Крякнем любовничков, пока они сексуются. Сейчас к ним легко подкрасться. А то маячим тут бестоковками, словно у нас ноги пристыли к лестнице. Идём, а?
Но мальчик не успел ответить. Поскольку наверху опять скрипнула дверь, и новый мужской голос, полный изумления, разнёсся по всему подъезду:
- Валька, гадина, ты чё это тут делаешь?! Вован, козёл, а ещё вчера со мной за одним столом водку жрал - и теперь, значит, мою жену за щеку заправлять? Ах вы, с-с-суки! Поубиваю!
Тотчас в этот крик вплелись два перепуганных голоса:
- Мишенька, прости! Родной мой, я не хотела, он меня заставил!
- Мишаня, я только хотел проверить, какая она у тебя прошмандовка, чтобы взаправду убедиться! А потом всё тебе рассказал бы, мамой клянусь! Ты ж меня знаешь, мы же с тобой друзья!
Ещё секунда - и крики смешались в единый поток маловразумительных словосочетаний, зато сквозь них послышались явственные звуки ударов.
Эдик и Аська, разочарованно переглянувшись, стали спускаться вниз по лестнице.
Лампочки на лестничных клетках не горели. Из окон в пролётах между этажами не было видно ничего, кроме тёмной вселенной вокруг подсвеченного замаскированным электричеством пугающе-огромного плаката с рекламой интим-салона «Самсон и Далила»: «Нанотехнологии в действии! Наши фаллоимитаторы - самые твёрдые в Европе!»
А на площадке четвёртого этажа продолжал разгораться полнозвучный скандал, к которому, судя по новым голосам, вскоре присоединились соскучившиеся по рукопашным развлечениям соседи.

***

- Что-то нам не везёт, - вздохнула девочка, когда они очутились на улице.
- Ага, - кивнул мальчик. - Дом какой-то вольтанутый. Как будто в нём живут одни психи.
Они уже приближались к следующему подъезду, когда вдруг сверху раздалось строгое:
- А вы куда направляетесь, молодые люди?
Эдик и Аська, задрав головы, узрели высунувшуюся из окна второго этажа толстогрудую старуху с крашеными хной волосами, бородавчатым носом и белым шрамом на лбу от какого-то давнего скандала.
- А вам-то чего? - сердито сказал мальчик, оправившись от секундного замешательства. - Куда надо, туда и направляемся.
- А ты не хамствуй, - старуха сдвинула выщипанные брови и засверкала розовыми от сторожевого задора глазами. - Молод ещё хамствовать! Я домком тутошний, вот и спрашиваю: к кому это вы в наш подъезд навострились и за какими делами? А то, может, вы - воры? Может, про ваши души участкового надо вызвать?
- Не воры мы, в гости идём, к знакомым, - Аська постаралась придать своему голосу максимально миролюбивые интонации, хотя от возмущения кровь бросилась девочке в лицо, и его выражение сделалось похожим на гримасу приблизившегося к желаемому результату самоубийцы.
- А если к знакомым, то назовите фамилию, к кому направляетесь, и с какими целями, - тоном вокзального блюстителя потребовала старуха, с хищным видом шевеля тёмными щеками. - И номер квартиры.
- К Дзюбе, - твёрдо сказал Эдик. - Номер квартиры не помню, я по расположенности знаю: на пятом этаже, справа. Дзюба - это дядька мой двоюродный, вот к нему идём, а что?
- А то, что нет в нашем доме никакого Дзюбы! И никогда не было, между прочим. В следующий раз придумайте что-нибудь пооригинальнее, скорохваты малолетние!
Сообщив этот непробиваемый факт вкупе с первичной оценкой, домкомша воинственно нахлобучилась грудью на подоконник и сделала короткую паузу, чтобы перевести свои дальнейшие мысли в словесные образы; а затем затрубила невоздержанным басом - таким густым, что казалось, из него вот-вот закапает жир:
- Ишь, нышпорят по подъездам, курочат почтовые ящики почём зря, да ещё прикрываются выдуманными фамилиями! Тоже мне, умники выискались, придумали хитрость, да по телевизору почти в каждом сериале показывают, как преступники прикрываются выдуманными фамилиями! Нет, я сейчас позвоню куда следует - пусть лучше с вами разбираются компетентные органы, а не мирные жители, которым страшно на вас смотреть!
Эдик не смог быстро придумать, что соврать в ответ на тяжеловесные обвинения ретивой бабки. Потому промолчал, растерянно моргая. Лишь провёл ладонью по лицу, словно таким образом можно было стереть с себя оскорбительные слова.
Аська тоже считала правильным промолчать, однако не удержалась в пределах силы воли.
- Дура, - сказала она домкомше. И, взяв Эдика за руку, скорым шагом повела его прочь от злополучного дома:
- Ничего у нас здесь не получится. Будем искать людей на улице. Не переживай, Эдюля, всё равно кого-нибудь грохнем.
Скандальная старуха в ответ на «дуру» продолжала орать им в спины нечто угрожающее.
- Вот же какая бабка говнистая, - нервно проговорил мальчик. - Если б у каждого человека внутри имелся предохранитель, то у этой каракатицы его от напряжения наверняка бы вышибло, и она взорвалась бы.
- Прикольный взрыв получился бы, - одобрила Аська выдвинутую перспективу. - Таких говнистых людей я мало видела в жизни.
После этих слов девочка, сосредоточившись, задрала голову и плюнула в сторону крикуньи. Плевок, конечно же, явился пустым символом: куда ему было долететь до окна второго этажа. Зато Эдик - параллельно с действиями Аськи - наклонился к обочине и, подняв увесистый обломок кирпича, запустил им в старуху.
Мимо фигуры в окне - несмотря на её массивность - мальчик промахнулся; но в окно всё-таки попал. Послышался звон разбитого стекла; и вопли бдительной домкомши взвились до невообразимых регистров. Она орала так много слов в тесном промежутке времени, что звуки схлёстывались и перемешивались между собой, становясь сплошной нерасцепной абракадаброй, которую неурочная старуха сопровождала волнением всего тела и маловнятной жестикуляцией.
Разразившись злопамятным хохотом, Эдик и Аська задали стрекача, полные симпатии к себе и друг другу вкупе с противоположным чувством, направленным на всё прочее человечество.
Миновало несколько мговений, и они растворились в неясности городских шумов. И оставшаяся позади девятиэтажка покинула явь текущей жизни, как детская сказка с глупым концом.

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Один плюс один, если только это те единицы, может равняться бесконечности.
РИЧАРД БАХ «МОСТ ЧЕРЕЗ ВЕЧНОСТЬ»

Безумству храбрых поём мы славу!
МАКСИМ ГОРЬКИЙ «ПЕСНЯ О СОКОЛЕ»

Мальчик и девочка снова были серьёзными, как заговорщики. Их окружали привычные звуки улицы и жидкая человеческая масса, с которой они не ощущали никакого сродства. Эдик не хотел стать частью толпы, и Аська не хотела; тем более что сегодня они были вдвоём, и этого им вполне хватало. Неутомимыми шагами они измеряли время, прозрачным образом стелившееся им навстречу по серому тротуару, и, держась за руки, в жёлтом свете фонарей приглядывались к прохожим.
- Только, Аськ, нам нужен кто-нибудь одинокий, - сказал Эдик.
- Ну, это как раз не проблема, - мотнула головой его спутница. - По жизни ведь почти все люди одинокие, кроме мужей с жёнами и женихов с невестами. Даже кто сейчас гуляет в компании - рано или поздно всё равно останется наособицу, когда отправится домой. Тут-то мы его на улице и подкараулим.
- На улице тоже не каждого можно караулить. Нам с тобой желательно найти такого кадра, которого и дома было бы некому спохватиться, если он туда не вернётся.
- А-а-а, - поняла Аська. - Нет, это у нас вряд ли получится. У мимоходных людей ведь на лбах не написано, кого дома ждут, а кого нет. Ну разве только встретим какого-нибудь бездомного… Да ты не беспокойся, я думаю, многие будут только рады, если у них жилплощадь расширится за счёт родственника, поэтому жаловаться не станут. Главное - как следует спрятать мертвяка.
- Мы же в городе, а не в дремучем лесу, где его спрячешь-то? - уныло развёл бровями Эдик. - Разве только расчленить на мелкие кусочки да разбросать по улицам: глядишь, к утру собаки и сожрут всё подчистую.
- Нет, расчленять долго, - сказала Аська, вглядываясь в предвечернюю оторопь умирающих теней. - Проще закопать на пустыре или утопить в речке. Если привязвть к ногам кирпичи, то, наверное, не успеет всплыть, пока его рыбы обглодают.
- И то верно. А ты молодец, Аська, соображаешь, хоть и маленькая.
- Никакая я не маленькая, - нахмурилась она. - Тоже мне, маленькую нашёл… Если хочешь знать, в Индии женщины к моему возрасту успевают замуж выйти, а то ещё и ребёночка родить.
- Да ла-а-адно тебе сказки сочинять, - с недоверием протянул Эдик. - Никому в таком возрасте замуж ещё не разрешают.
- А вот и разрешают, я по телевизору видела, - упорно настаивала на своём девочка. - И не только в Индии: кажется, ещё в Африке замуж можно оформляться почти с самого детства... Ну, может, не везде, а только в некоторых странах. Но можно, я своими ушами слышала! В конце концов, Эдик, какой смысл мне врать-то?
- Да я и не говорю, что ты врёшь, Аськ, - смутился он. - Просто - непонятно мне…
- Что непонятно?
- А как же тогда школа?
- А что школа? В школу можно ходить и замужней.
- Ну, хорошо: допустим, разрешат ходить в школу, даже если ты выскочила замуж. А вдруг ребёнок родится, тогда как? На уроки - с ребёнком таскаться? Как на этот счёт в Индии с Африкой, не рассказывали по телеку?
- Не рассказывали. Может, пока они в школе занимаются, у них бабушки сидят с детьми. Или им разрешают бросить учёбу. Хотя бы на время.
- Если разрешают бросить учёбу, тогда другое дело. Ради такого и я бы не отказался жениться. Хрен с ним, пусть даже завести ребёнка. Правда, наверное, морока с этими детьми офигенная.
- А уроки учить разве не морока? По-моему, ещё хуже, да и смысла никакого. А с ребёночком хотя бы интересно.
- Вот это ты сказанула. Чего там интересного: дети орут, пачкают пелёнки. А в школе зато бывает прикольно. Мы вчера биологичке на стул подложили кнопки: та визжала, как поросёнок недорезанный. Классно было, мы весь урок ржали.
- А у нас мальчишки в учителей из трубочек плюют жёвательной резинкой и рисом, - подхватила она. - Историчке недавно в глаз попали, так она после этого целую неделю просидела на больничнома - говорят, ходила в поликлинику делать промывания. Умора же, да?
- Подумаешь, плюются из трубочек, - хмыкнул он и отмахнулся от попытавшегося усесться ему на лоб комара. - Детсад у вас там, похоже…

***

Эдик и Аська шагали по улицам, не прекращая беседы, однако не забывали высматривать прохожих на предмет намеченной расправы. В глазах у обоих отражалась привычная сутолока большого города. Вокруг них бегали, мельтешили, сливались воедино и вновь разделялись надвое их собственные тени, непрестанно совершая то угрожающие движения, то несколько более смутные поползновения, а то и вовсе внезапные прыжки, вытягиваясь от неоправданных усилий, представлявшихся чрезмерными на фоне общей недостаточности мира.
Эдик и Аська понимали, что они теперь на многое способны: могут остаться самими собой, продолжаясь в прежнем режиме, а могут приложить усилия и стать кем-нибудь ещё ради свежих чувств и дополнительных приключений - причём это лишь твёрдые крайности, не считая промежуточнцых колебаний. О скверном итоге, разумеется, помышлять не хотелось, потому оба старались думать о хорошем, и это им удавалось без труда.
Мальчик первым делом ощупывал взглядом незнакомые лица, которые плыли ему навстречу как бы сами по себе, а затем у этих лиц вырастали туловища, руки и ноги. Его спутница, напротив, сначала внимательно изучала ноги, особенно обувь. Потому что у неё в голове вдруг появилась безумная мечта: если им сейчас повезёт убить девочку или - неважно - малокалиберную тётку с таким же, как у неё, Аськи, размером ноги, то Эдик, как настоящий рыцарь, сочтёт долгом чести снять с жертвы обувь и преподнести трофей своей помощнице и вдохновительнице - можно сказать, музе. Почему бы и нет? Он ведь наверняка видит, в сколь потрёпанных босоножках вынуждена ходить Аська.
Правда, ни девочек, ни миниатюрных женщин, как назло, им не встречалось. Да и Елдоносов-младший нисколько не помяшлял о делах обувных. Вектор его внимания был направлен исключительно на предполагаемые слабые места встречного человеческого фактора вкупе с вопросами собственной безопасности; а ещё – волей-неволей - на скользкое от вспотевшей ладони топорище.
Среди пешеходов встречались разные. Много было таких, которые шагали механически, подрёмывая на ходу с обвисшими лицами или вчуже прислушиваясь к отзвукам собственных шагов по тротуару, как будто к отдалённому эху прошлой жизни, утратившей практическое значение. Другие, наоборот, отсутствовали по причине своих внутренних страхов и беспокойств, которые явственно отражались в их наполненных моральной недостаточностью глазах. А третьи не теряли реальности, ответным образом бросая разнопротяжённые взгляды на Эдика и Аську; и даже, вероятно, что-то думали им вослед.
Однако мальчика и девочку подобные пустяковые флуктуации не особенно интересовали… По Березанской они выбрались на Головатого. Затем свернули на Базовскую и, дойдя по ней до Пашковской, зашагали в обратном направлении до самой Садовой. Кирпичная кладка домов там и сям был покрыта седыми известковыми пятнами, наталкивая на мысль о быстротекущей подлости времени. На один растяжимый миг мальчику всё вокруг почудилось настолько чужеродным, точно он в этом городе никогда не оказывался прежде и угодил сюда по нечаянной каверзе искривлённого пространства. Но затем чувство реальности вернулось к нему вместе с ощущением скользкой от пота убийственной принадлежности в руке.

***

Эдик постепенно ускорял шаг, двигаясь нервной походкой, словно ему подкусывали пятки голодные черви из глубины миров. Зыркая по сторонам, он ежеминутно перекладывал топор то в левую, то в правую руку - однако никак не решался поставить своё орудие во главу заключительного многоточия. Не то чтобы не подворачивалось подходящих кандидатур, просто он уже начал подспудно сомневаться в своих силах, и это препятствовало решительным действиям.
Аська не отставала от него. Время от времени она вопросительно заглядывала в глаза своему спутнику. Или принималась крепко тискать его ладонь, точно желая напомнить - не то о своём присутствии, не то о запланированном испытании военных способностей Елдоносова-младшего. Однако мальчик, казалось, не обращал на неё никакого внимания. В его мозг входили разные мысли, чтобы скакать там наперегонки с бешеной скоростью по взаимопереплетающимся орбитам, но лишь немногие из них просились обратно, в мир наружных образов и общепонятных движений.
Один раз Эдик от нечего делать пустился вприпрыжку - и, не желая обременять организм ничем скоропортящимся, выбросил в воздух накопившиеся голосовые излишки, которые сложились в близко расположенные, но слабо связанные между собой фигуры следующего вида:
- Хэй-йя-а-а-а! Уйяхо-хо-о-о-о-о! Ого-гэ-э-эйю-у-у-у-у-уйю-у-у-уйю-йу-у-у-уй! Аго-го-го-о-о-о-ойа-йа-а-ай! Иха-ха-ха-а-ау-у-у! 
- Ихо-хо-хо-хоу-у-у! - поддержала его Аська. - А-а-аха-а-ахо-о-ойя!
Развернувшись, она помчалась вперёд боковым скоком - и не отставала от Елдоносова, стараясь не только утвердить, но и развить его отношение к сиюмоментной быстролётности образов и ощущений:
- Эхо-о-оху-у-уйя-а-а! Уйо-о-о-о-охо-о-о! Айя-а-а-аух-х-ха-а-а! Уйя-яй-яй-яй-яй-а-а-а-а-а-а!
А когда мальчик и девочка снова перешли на шаг, всё вернулось к прежнему поиску кого-нибудь наиболее удобоваримого среди встречных людей.
Эдик чуть не позарился на престарелого пешехода, имевшего сходство со Львом Толстым - с такими же беломочальными бородой и усами, с тем же, что и у классика на портрете, возвышенно-полоумным взглядом; и даже обутого во вполне соответствовавшие образу писателя ветхорежимные жёлтые сандалии на босу ногу… Старик шагал, заложив кисть правой руки за лацкан буро-коричневого пиджака, а пальцами левой руки делал самому себе какие-то секретные знаки.
- Этого чела можно сделать без проблем, - сказал Эдик Аське. - Кажись, он тут бродит бесхозяйственно.
- Похоже на твою правду, - согласилась она. - Удобный дедуська, и пиджачок у него подходящего цвета: кровь на такой ткани будет почти незаметна.
Однако тут вмешался неблагоприятный случай в виде сердитой пары - мужчины и женщины, подбежавших к старику. Крепко ухватив тго за руку, женщина принялась выговаривать ему частоговоркой, какой истерические матери отчитывают своих тугодумных детей:
- Папа, ну что это такое? Сколько раз я говорила, чтобы ты не выходил один из дому! Ведь уже совсем из ума выжил, ничего не соображаешь! Четвёртый раз за месяц тебя искать приходится, как будто мне делать больше нечего! Если не можешь найти дорогу домой - спрашивается, зачем прёшься на улицу? Ну куда тебя несёт, почему спокойно в квартире не сидится? Когда уже настанет конец этим выкрутасам?!
- А вот издохнет, - тогда и настанет конец, - незлобиво, с примесью алкоголя в голосе вставил её спутник. - Эх, и послал мне бог тестя, чистый подарок. И ведь я самолично спрятал от него ключи на верхнюю полку шкафа, под стопку с трусами, представляешь, Валюха? Как он умудрился их там нашарить? Стоило мне на две минуты к холодильнику отлучиться, а он - обана - и козликом ускакал… Не-е-ет, не зря говорят, что дураки - они сообразительнее нормальных бывают, когда им надо своё удовольствие устроить и развлечение получить.
- Да какое удовольствие, чего ерунду-то буробишь? - отмахнулась от его соображений Валюха. - Мозги у него от возраста усохли, вот и всё! Погляжу на тебя, когда доживёшь до его годочков. Сам тже хорош: не успела я отойти в магазин, как ты сразу к холодильнику, за пивом своим потянулся! Небось ещё и водочки добавил, да? На полчаса всего доверила тебе старика, и то не утерпел, остолоп! Давай-ка, бери его за вторую руку - и повели домой.
И снова обратилась к поздневременному отображению Льва Толстого:
- Ну ладно, па, нагулялся и будет, теперь идём обратно, я тебя дома покормлю борщичком. Сядешь перед телевизором, станешь с ним, как всегда, спорить о политике - вот уже и не скучно тебе будет, вот уже и хорошо. И нам меньше беспокойства, а то разговариваешь тут с кем-то, кто тебе воображается - какая разница: дома-то, с телевизором, чем не разговор? По-моему, с ним даже интереснее…
Она продолжала беспрерывно сотрясать воздушное пространство вокруг себя разными словами, но усыпить бдительность старика ей не удалось: тот стал упираться ногами и высказывать возражения. Хотя его речь летела мимо цели и казалась подобной бульканью воздушных пузырей в воде: не из-за отсутствия звуковой разборчивости, а по причине обделённости смыслом.
Как бы то ни было, семейная пара с двух сторон уцепилась за найденного родственника и с нетерпеливой силой раздражения поволокла его прочь, обращая внимание исключительно на то, чтобы с вихлявшихся и взбрыкивавших ног старика не слетели жёлтые сандалии.
Эдику и Аське оставалось лишь проводить взглядом свою несостоявшуюся жертву.
- Самую малость не успели, - со вздохом сказала Аська; и стала щёлкать пальцами, словно боксёр, накопивший избыточную энергию во всех членах и мечтающий о близком чемпионате.
- Ничего, - высказал привычное для себя мнение Эдик.
- Ничего-то ничего, - возразила девочка, - а всё равно немного обидно. Не люблю, когда чего-нибудь не успеваю. Или куда-нибудь…
- Или кого-нибудь, - уточнил мальчик.
- Верно: кого-нибудь, - подтвердила она. - Молодец, Эдик, умеешь придумать точные слова.
И они рассмеялись.
Потом, забыв об огорчении, Аська огляделась по сторонам и деловито выговорила:
- Ладно. Как сказал один учёный, незаменимых людей не бывает. Значит, мы сейчас вместо одного найдём другого.
- Ещё смешнее, чем этот.
- Нет уж, смешных больше выбирать не будем, - решила девочка. - Ну их в баню.
- Хорошо. Не хочешь смешных - будем искать серьёзных, - выразил он согласие.
- Вот-вот. С ними как-то понятнее, - серьёзно проговорила она.
А Эдик, в свою очередь, ничего не сказал. Только кивнул, ибо ему надоели ничего не значащие слова. Действия казались мальчику интереснее слов.

***

Они продолжали путь неукоснительного поиска, не ощущая усталости.
Встречные деревья и кустарники любовно шептались о чём-то друг с дружкой среди лёгких набегов тёплого воздуха, однако это не могло снизить остроты обоюдного настроения Эдика Елдоносова и Аськи Кипешовой
Разноцветно-крупноразмерные буквы и обрывки картинок световой рекламы сыпались со всех сторон и разбегались по их лицам наподобие шустрых плотоядных насекомых или каких-нибудь неотступных паразитов злокозненного происхождения.
В окнах домов над головами мальчика с топором и девочки с ножом, являя собой фасад разнообразной жизни наверху, метались смутные человеческие фигуры, пытались оторваться от собственных теней пыльные занавески, ожидали несуществующего сказочного ветра жирномордые заспанные коты, похожие на древних идолов животных стихий, а также неподвижно деревенели в горшках на подоконниках фикусы, диффенбахии, филодендроны, бегонии, хамедореи, аспидистры и прочие недоумения растительного мира.
Иногда по дрожанию оконных стёкол можно было угадать эхо скрытых голосов, кружение разноцветной музыки, стон бьющейся посуды и всякие иные отзвуки чужих настроений.  Эти насыщенные недосягаемыми возможностями чужие обстоятельства казались насмешкой над наружной жизнью, представителями которой ощущали себя Эдик и Аська.
Люстры, торшеры, бра и точечные светильники из множества квартир посылали жёлтые лучи мальчику и девочке, подобно скучковавшимся в небесные фигуры далёким звёздам, слепленным из чистого золота. Неосвещённых окон было мало по сравнению с освещёнными, да и они не представлялись безжизненными: за ними наверняка либо храпели, либо шушукались - мальчик и девочка хорошо это чувствовали.
Мир полнился незнакомыми людьми. Которые плыли мимо и оставались позади, неузнанные и недоступные, чтобы существовать и дальше в своих многоэтажных жилищах как ни в чём не бывало.
Наконец девочка, не утерпев, поинтересовалась:
- Эдюля, вокруг столько людей, а ты всё ходишь и ходишь. Так до сих пор никого и не выбрал?
Её голос показался Эдику далёким, почти ненастоящим, как у телевизионных старушек, которые за кадром пытаются говорить голосами мультяшных животных.
- Ага, не выбрал пока, - ответил он, нахохлившись, точно отбившийся от курятника молодой кочет под дождём.
- Может, ты просто боишься?
- Не-е-е, не боюсь, - он облизнул пересохшие губы. - Просто не могу найти никого подходящего.
- Чем же не подходящий вон тот дядька, например?
- Да какой-то он… чересчур здоровенный. Ничего хорошего, если отбиваться станет. На хрена нам лишние проблемы?
- Отбиваться? Ха, пусть попробует с голыми руками против ножа и топора!
- А зачем рисковать? - возразил Эдик. - Если станем долго драться – поднимется шум. Кто-нибудь из прохожих может вызвать полицию. А у полицейских пистолеты, против них не попрёшь с топором.
- Ну ладно, пусть живёт дядька, чёрт с ним, - пригасив недовольство, разрешила Аська. - Повезло ему, что ты такой разумный и умеешь всё предусмотреть… А вон та бабуля разве не подходящая? Она-то отбиться точно не сможет. Ну погляди: еле плетётся старая карга, её и без нашей помощи первым же сквозняком сдует
- А бабку мне чё-то не очень интересно.
- Почему?
- Не знаю. Не интересно, и всё.
- Ладно, Эдюля, - покорно прошептала Аська, почесав остриём ножа кончик носа, - раз тебе здесь никто не нравится - пойдём тогда к трамвайным остановкам между Карасунами. Там всегда толпа народа, легче будет выбрать.
- Ага, - энергично выдохнул Эдик, в который уже раз перекладывая топор из руки в руку. - Пойдём к остановкам…
От избыточного движения новых мыслей мальчика то обдавало теплом, то знобило, и эти перемены внутренней погоды делали его в собственных глазах непривычным, похожим на холоднокровное животное, выбравшееся из каменной норы на свежий воздух для терпеливой ловитвы - безразлично кого, лишь бы кто-нибудь попался, чтобы готовая к высвобождению удаль не пропала зря.

***

- Ну надо же, - удивился Эдик. - Оказывается, угадать чужого человека труднее, чем я думал.
- Конечно, - отозвалась Аська. - Я и себя-то иногда не сразу могу угадать. Если, например, только что проснулась утром. Или когда вдруг погода меняется, и я хочу спрятаться в сундук.
- Вот видишь. А ты хочешь, чтобы я - прямо сразу тут насквозь всех прогладел с наскоку, будто колдун или экстрасенс какой.
- Но ведь военному совсем не обязательно угадывать. Он должен уметь всех подряд кончать, без лишних раздумствований. Для такого голова вообще не нужна, сердцем надо чуять, в ком затаился враг.
- Нет, врагов чуять - это дело полицейское, - возразил мальчик. - Военным следственные действия не поручают, им приказ дают.
- А ты представь, что тебе его дали.
- Приказ?
- Ну да. А если трудно представить просто так, давай сделаем по-другому: я тебе на кого-нибудь укажу - и дам приказ, как будто я твой командир.
- Не-а, несерьёзно это, чтобы ты мне приказывала, Аськ. Я всё-таки лучше сам выберу.
- Ну ладно, выбирай…

***

За разговором мальчик и девочка спустились вниз по Садовой. Там, на пересечении с улицей Горького, на двух близкорасположенных трамвайных остановках толпился народ, желавший разъехаться в разных направлениях.
- Нет, - нерешительно заметил Елдоносов, - здесь тоже не дадут как следует развернуться: слишком много людей.
- А вон, смотри: тётенька пошла к воде, - показала пальцем девочка. - Давай за ней.
Эдик посмотрел, куда указала Аська, и увидел фигуру в светло-сиреневом платье: женщина двигалась по узкой тропинке через заросший сорняками пустырь, направляясь к берегу озера Карасун.
Мальчик и девочка направились за ней следом.
Вскоре незнакомка свернула за дерево, остановилась, задрала подол и, спустив до колен белые трусы, присела на корточки...
Она была слишком увлечена своей нуждой, потому заметила Елдоносова лишь когда тот оказался в двух шагах от неё.
У неё были круглый лоб, прямой тонкий нос, очень светлые волосы, расчёсанные на прямой пробор, и широко расставленные глаза… Лет сорока на вид, женщина ещё не достигла того недоброкачественного образа, какой обычно застаёт человека в старости. Мысль об этом показалась Эдику вполне удовлетворительной. Получалось, что он - посредством смерти - сбережёт её внешность от негативных превращений. Разве не должна стремиться к подобному любая человеческая личность?
Однако застигнутая врасплох представительница слабого пола, вероятно, не успела подумать о близкой кончине под нужным углом. При виде занесённого над её головой топора она неуклюже, но вполне быстро, на лягушачий манер, отпрыгнула в сторону прямо из сидячего положения. А затем, бросив на Эдика и Аську потерянный взгляд, натянула трусы поверх платья и - с криком: «Ойё-о-о-ой! Лю-у-уди-и-и, по-о-омо-о-оги-и-ите!» - схватилась бежать по направлению к озеру.
От внезапных громких звуков с деревьев брызнула в разные стороны сонная птичья мелюзга. Одновременно полуживой от тёмного предчувствия голос женщины достиг обеих трамвайных остановвок. Тотчас оттуда показались несколько человек обоего пола. Оживлённо переговариваясь, они стали наблюдать за происходящим.
Время для мальчика словно споткнулось о хитро замаскированную кочку и теперь не могло стронуться в поступательном направлении. У него возникло непривычное чувство: будто ему вот-вот станет всё равно, ибо его душа готова вмёрзнуть в невидимый лёд для долгого отдыха. Однако Аська не терпела ничего незапланированного, потому, очутившись рядом, не преминула толкнуть его в бок:
- Что же ты стоишь? Ну почему я должна всё время тебя поторапливать? Скорее догоняй тётеньку, а то уйдёт, зараза прыткая! Дожидаться новых возможностей мне уже терпение не позволяет!
- А люди? - мотнул он головой в сторону любопытствующих граждан. - Вон сколько харь посторонних повылезло с остановок.
- Ну и что? Им только поглазеть, они же не собираются мешать нашему делу!
- Это да, - окончательно опомнился Эдик.
С этими словами он перехватил покрепче топорище и решительно бросился в погоню за женщиной, продолжавшей звенеть рассыпающимся от незаслуженного ужаса голосом:
- По-о-омо-о-оги-и-ите, кто-нибу-у-удь! У-у-уби-и-ива-а-ают!
Аська помчалась за Эдиком.

***

Отстранённый наблюдатель мог бы сравнить её с извращённо отражённым в кривом зеркале оруженосцем Санчо Пансой, пешим образом догонявшим не менее извращённое отражение Дон Кихота. Но сравнивать было некому, ибо изрядно разросшуюся группу малосуществительной публики возле трамвайных остановок более всего интересовал кровавый финал, который зевакам не терпелось увидеть до прихода электротранспорта. Все душевно болели за мальчика и девочку, обозначивших столь неожиданное окончание текущего вечера. Разумеется, не обходилось без общечеловеческих разногласий, но они не нарушали общего вектора совокупного интереса. В густом воздухе роились разнополые стаи слов - правда, истинная подоплёка происходящего была никому не известна, потому народ соревновался в предположениях и скорострельных выводах:
- Смотрите, какая лихая погоня. Догонzт или нет, как думаете?
- Догонzт, у них ноги молодые, чего ж и не догнать. Деньги отнимут, а потом, наверное, порежут или, на худой конец, глаза выколют, чтобы она не смогла осуществить опознание, если до этого дойдёт.
- Да-а-а… От денег один вред, без них жить гораздо спокойнее: никто тебя не ограбит и тем более не захочет резать ради корыстного стремления. Если бы дамочка ходила с пустым кошельком - разве стали б её преследовать? И не подумали бы, кому она нужна, безденежная.
- Быстро бегут. Прямо форменные беженцы.
- Тогда скорее не беженцы, а - бешенцы.
- Ишь, какое словцо ты сочинил… А она, баба-то, на помощь зовёт, слышь? Нашла дураков. Кому охота вмешиваться в чужой личный вопрос? Или, может, она сама виновата? Может, наоборот, не пацан с девчонкой, а сама эта женщина обокрала детишек, и теперь пытается уйти от возмездия, а? Возможно такое? По-моему, вполне запросто.
- Вернее всего, так и есть. Или не обокрала, но обмишурила каким-нибудь мошенским способом. В наше время чего только ни вытворяют эти жуликоватые хитрованы, совсем страх потеряли.
- Всё равно так расправляться нехорошо. Если каждый станет своей волей судить кого угодно, то порядок в обществе нарушится.
- Или наоборот - порядка станет больше. Сейчас-то его ох как недостаточно.
- А может, никакой покражи и не было. Может, у них совсем иной коленкор - к примеру, любовь на троих, ё. Такое сейчас уже не соромно, а даже модно среди молодёжи.
- Любовный треугольник, что ли?
- Ага.
- Кина ты насмотрелся, что ли?
- А хоть бы и кина. Нынче никакое искусство не запрещённое. Или что-нить против искусства имеешь?
- Та иди сраку. Много чести, чтобы я против твоего искусства что-нибудь имел. Говно твоё кино - и ты вместе с ним.
- Эхма, какие вы шумногорлые. Зачем ругаетесь задарма, не надо ругаться. Дети теперь совсем не те, что раньше - могутные дети, не то что наше хилое поколение. Жаль только, больно много хотят от жизни: всего и сразу. Отсюда и сексуются прежде допустимого возраста, да ещё с вывертами.
- Миловаться не умеют по-старому, с любовным чувством, зато выкрутасы-перекрутасы ныне в порядке вещей, таких нам в прежние времена даже не марилось.
- Золотые ваши слова: от выкрутасов одни бедствия и срамота. Надысь я тоже наблюдала похожее насильство прямо на улице, только содомо-гоморовское, бр-р-р, можно кончиться и умереть на месте от таких зрелищев!
- Тогда, наверное, так оно и есть: треугольник любовный был промежду шалапутами. Ить далеко не всегда можно найти безболезненный выход из таковского треугольника-то. Сдаётся мне, тут как минимум должно быть болезненно на душе у человека, относительно которого развивается энта трагедь. А уж кому из них достанется больше всех, дак то пусть будет их личный вопрос, здесь посторонним неправильно вмешиваться, нехорошо, ё!
- Напрасно вы переводите всё на постельные темы, уважаемый. Кроме секса на свете существуют и другие болезни.
- Интересно, это какие же ещё болезни?
- Смертельные, конечно. Ну, хотя бы СПИД. Или рачок, например, - тоже нешуточная зараза. Может, пацан с девкой хотят своей знакомой - или соседской жительнице, пусть бы и так - раковую опухоль на ходу вырубить с корнем. Оказать посильную помощь по близкодружественным мотивам. А ей страшно без наркоза, не понимает своей пользы.
- Желают устроить тётке эхтанайзию? Кардинально, по сострадательности души? А что, лично мне в такое легко верится.
- Нет, эйтанамзию - это вряд ли.
- Почему?
- Потому что мы живём в правовом государстве. Да ещё и орёт же тётка, противится. Не хочет, значит, поддаваться эйтанамзии: насильственный факт налицо, в инаком случае кому бы оно впёрлось - связываться с криминалом.
- Дык ежели кто противится, это ещё не обязательно криминал. Некоторые противятся с отдельным смыслом, ради острого ощущения и гламура. А без показного противления кому интересно было бы гоняться за этой дурой? Какой с того гламур получился б, ё-моё?
- Тоже верно, никакого гламуру…
Звучало множество разных предположений об извращённой психологии молодого поколения, Эдику и Аське наверняка показалось бы любопытным их послушать. В другой раз мальчик и девочка непременно так и поступили бы. Однако сейчас им было некогда. Всецело поглощённые погоней, они бежали - с каждой секундой быстрее, быстрее, быстрее…

***

Эдик и Аська бежали, и почва пружинила у них под ногами, точно благоприятное живое тело. А впереди, как победный вымпел, маячило и колыхалось, моментами кренясь из стороны в сторону, светло-сиреневое пятно заправленного в трусы платья.
Оно реяло, плыло и постепенно приближалось.
Оно манило, как перспектива красивой, полной радостных приключений жизни.
Мальчик и девочка мчались, и свежий воздух овевал их лица, и вскипал и пенился за их спинами.
Это было как во сне, когда гонишься за кем-то, и расстояние между тобой и преследуемым неуклонно сокращается, но всё никак не сведётся к нулю.
Женщина улепётывала так, словно её кусали за пятки огненные муравьи.
Эдик мчался следом за ней с занесённым над головой топором, ощущая внутренней стороной всего своего существа нараставшее давление азарта. Он почти летел, передвигаясь длинными животными прыжками, и каждый такой прыжок, казалось, длился целую вечность. Собственное бешено колотившееся сердце чудилось мальчику столь огромным, что он боялся задохнуться. А в паху у него замирало от сладкого ужаса и восторга.
Аська не отставала от Эдика. Краем глаза он видел, как девочка часто-часто перебирала ногами, ритмично взмахивая ножом вперёд-назад, будто лыжница, потерявшая одну палку и обломавшая другую, но в соревновательном запале продолжающая тыкать обломком снаряжения в безответную воздушную пустоту. От радостного возбуждения у Аськи пылали щёки и тряслись губы. Под кожей у девочки словно струились и перекатывались тысячи неуловимых ртутных шариков, ускоряя движения всех её помыслов.
В предвкушении долгожданной встречи с чужим небытием из Аськиного горла вырывалось воинственно-многообещающее:
- Ща-а-аз!.. Ща-а-аз!.. Ща-а-аз!.. Ща-а-аз!.. Ща-а-аз!..
Не слыша в этом ничего злонамеренного, а только пытливое желание добраться до корня всего непонятного, Эдик, переполненный жаждой близкой крови, отзывался - отрывисто и бессвязно:
- Амы! Ащаз! Амыщаз! Ащазмы! Агаёмнывотмыщаз!
Но их возгласы перекрывало истошное, разносившееся в вечернем безветрии далеко во все стороны:
- По-о-омо-о-оги-и-ите! Ху-у-улига-а-аны уби-и-ива-а-аю-у-у-ут! Ми-и-или-и-ици-и-ия! По-о-озови-и-ите ми-и-или-и-ици-и-ию!
Женщина голосила, охваченная скоротечно разраставшимся полоумием страха. Она отчаянно противясь неизбежному, хотя, конечно же, не представляла всего, чему предстояло случиться, и тем более не связывала воедино бесчисленные стаи прошедших событий, неуловимых мыслей и неприметных движений, которые на протяжении долгих лет сами собой складывались в нечто гораздо большее - и теперь наконец сложились в неодолимую силу, влекущую её за грань этого крика, этих слабовменяемых сумерек, этого мира, который буквально на глазах становился всё тоньше, призрачнее, необязательнее. Она бежала, расхлёстывая ногами редкие кусты, её ноздри трепетали, а впереди клубился горячий мрак.
Она исходила криком, словно предполагала возможность отыскать щель между звуками и протиснуться туда, спрятавшись в собственный улетающий к небу голос.
Никто не спешил на помощь голосистой беглянке. Лишь Эдик Елдоносов и Аська Кипешова мчались за ней, почти не приминая чахлого городского травостоя.
Неумолимо и стремительно мальчик и девочка струились над закруглявшейся под их ногами планетой - навстречу необозримым возможностям, кои открываются далеко не каждому, а только тому, кто, подобно ловкому альпинисту, не страшится заглянуть сверху в сияющую ледяную бездну мира, устланную облаками и неповоротливыми устремлениями полусоного человечества, пребывающего в блаженном неведении относительно своих микроскопических размеров и смехотворного значения.
Эдик и Аська перестали  зависеть от  чего бы  то  ни  было, кроме топора и ножа, которые, казалось, вели мальчика и девочку за собой.
Немые фразы и подавленные вопли неоднократно рождались и умирали в них обоих. И теперь наконец пробил час, когда все эти звуки, накопив невообразимую мощь невысказанного, должны были перетечь в действие.
Мальчик и девочка были подобны древним богам, не знавшим добра и зла, не ведавшим, что они боги. Между ними и внешним миром не существовало никаких преград; а впереди виднелось обетованное сиреневое облако, отчего-то заправленное в нелепые белые трусы и непрестанно колыхавшиеся на крупнокалиберных женских ягодицах.
Оно маячило и манило.
Оно приближалось каждую секунду.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Всё в мире растёт, цветёт и возвращается к своему корню. Возвращение к своему корню означает успокоение; согласное с природой означает вечное; поэтому разрушение тела не заключает в себе никакой опасности.
КОНФУЦИЙ

Воистину жизнь человека длится одно мгновение, поэтому живи и делай, что хочешь.
ЮКИО МИСИМА «ХАГАКУРЭ НЮМОН»

Эдик Елдоносов настиг кандидатку в покойницы и нанёс ей сзади первый удар. Однако отсутствие должного навыка не замедлило выказаться в этом неловком, хотя и бескомпромиссном движении: лезвие топора соскользнуло с головы женщины и отрубило ей ухо. Да и то не полностью: ушная раковина осталась висеть на тонком лоскутке кожи. Несчастная коротко взвизгнула и, не прекращая бега, завихляла из стороны в сторону, точно раненый заяц, пытающийся сбить со следа распалённого преследованием голодного хищника.
Со стороны трамвайной остановки донеслись негустые, но полные народной заинтересованности аплодисменты и одобрительные возгласы:
- Молодец, пацан! Прямо как взаправдашний индеец!
- Чумхачхук - крепкий глаз!
- Не отставай! Расставляй ноги поширше, хлопец, а не то чего доброго уйдёт зар-р-раза!
- Давай, парень, вруби лахудре по самую рукоятку! Распотроши её, как соломенного бычка, хрест-нахрест!
- Пральна раскладываешь бабцу на части, скорохват! Вухи на холодец сгодятся! Токо скальп ейный не порти, с него парик можно исделать да в парихмахерску сдать! Парики нонче лысые женщины задорого спокупают!
- Гля, какая живучая, ё! Ещё и не имеет мужества встренуть врага достойно! Добивай сучару, пацанёнок! Добивай скорее, пока не утекла, как вода с-под пальцев!
- А с одного удара завалить оказалось всё-таки слабо! Ну где тебя учили так бить, дурья башка? Размахуйся посильнее, чтобы не случилось неудачи, удар должон быть резким!
- Исделай подножку ей! Али сразу перебрось через бедро, чтобы не рыпалась зазря против доброй воли!
- Нет, лучше влупи обухом по затылку!
- Не слушай никого, паря! Ишь, присоветчиков развелось! По шее засандоль ей, как курям бошки рубают! По шее вернее всего! Чтобы голова покатилась, ё! Давай-давай, паря, не бзди!
- Ох, какие неловкие, прямо мурашки по коже!
- Рубай лахудру! Ты же, чай, не изверг: чем шибче рубанёшь, тем она меньше мучаться станет! По голове или по шее, граждане верно говорят!
- А я б наподдал не глядя! Куда попало наподдал бы, всё равно бабе пропадать!
- Не-е-е, куда попало любой дурень сможет, а вот по-правильному, чтобы красиво - это ещё надо суметь!
Второй удар Эдика оказался более точным. Он грянул на голову незнакомки, как гигантская волна цунами обрушивается на зазевавшегося недотёпу-купальщика, тешащего себя простой и естественной человеческой надеждой, что он пока не является стопроцентным кандидатом в утопленники. Топор гулко вошёл беглянке в черепную кость. Однако упрямая жертва не упала, а отскочила в сторону и замахала руками на мальчика. А затем пустилась улепётывать быстрее прежнего с крепко увязшим в голове окровавленным инструментом.
Теперь женщина не кричала, призывая на помощь, а лишь негромко, будто неловко шибанутая по горлу курица, предназначенная в суп, клокотала с нотками запоздалого прозрения в голосе:
- Зве-е-е-е-ери-и-и-и-и-бль-бль-бль…
Растерявшийся Елдоносов слегка замешкался. Его обогнала Аська. Поравнявшись с недорубленной дамой, девочка на бегу отвела в сторону тонкую смуглую руку с ножом - и, нанеся удар не перестававшей орать жертве, распорола ей живот сбоку. После чего, подпрыгнув, пнула беглянку пяткой под рёбра. От этого пинка женщина потеряла равновесие, ноги её перепутались, а руки раздрюкнулись в разные стороны; и она, разом оборвав крик, тяжело рухнула на бок, подобно сверзившемуся с вершины дерева неловкому животному.
Очутившись на земле, жертва задёргалась, заколыхалась, вывернув голову и таинственно кося на своих убийц кровавыми глазами, словно предполагала напоследок загадать мальчику и девочке какую-то хитроумную загадку. Однако ничего внятного ей произнести не удалось. Тени мёртвых слов стекали по наливавшимся гибелью губам незнакомки, а из её обесточенного горлового пространства вырывались хрипящие, свистящие, шипящие и скрипообразные звуки перпендикулярного мира:
- Уй-йо-о-опс-с-сых-х-хр-р-р-р… Ай-йя-а-абыбльср-р-р-р-р… Ум-м-мбр-р-р-ру-у-упс-с-с-с… Вдз-з-зы-ы-ых-х-хбль…
Всё это смешивалось в густой, но слаборазборчивый звуковой хаос. Увеличения внятности, конечно же, не приходилось ожидать. Оттого жертву никто не прерывал, и кривогласный призрак её голоса трепетал низко над землёй, не умея добраться до неба, сотканного из освежающих дыханий всех закончившихся и позабывших друг о другек людей, зверей и птиц.
Впрочем, это продолжалось недолго. Через несколько секунд женщина решила забыть свои болезненные потуги и, прекратив попусту колебать воздух, пустила широко распахнутым ртом несколько розовых пузырей. Затем, окончательно погрузившись сознанием в пену времени, прикрыла глаза. И, захлопнув рот, затихла с угарной улыбкой на губах. Лишь частая дрожь, постепенно слабея, продолжала пробегать по её телу.
Эдик, тяжело дыша, приблизился к Аське. Отёр пыль со лба и секунд пятнадцать-двадцать перетаптывался с ноги на ногу, молча созерцая поверженную жертву.
«Может, всё это сон?» - выскочил из мысленной коловерти в его голове быстрый вопрос. Но столь же скоро проявился и ответ: «Нет, сны такими не бывают, чтобы всё чувствовать и понимать без малейшей туманности в уме. Сейчас она умрёт по-настоящему. Мы сделали это! Я сделал!»
Потом, отдышавшись, мальчик сказал:
- Да-а-а… Мне, честно говоря, казалось, что человека убивать малость полегче.
- Это зависит от инструмента, - весомым тоном отозвалась Аська. - Пистолетом-то наверняка будет намного легче и красивее, как в кино.
- Ну конечно, я тебе об этом и говорил с самого начала, - кивнул он. - Только где же нам взять пистолет? Он хрен стоит сумасшедших денег.
- Когда станешь военным, тебе его дадут бесплатно, - напомнила она. И деловито указала окровавленным лезвием ножа на поверженную жертву:
- Ну что, будем кончать тётеньку, чтобы зряшно не мучилась?
- Нет, не надо. Я хочу присмотреться к её смерти.
- Зачем тебе?
- Интересно.
Аська расхохоталась. Долго сотрясала она воздушное пространство вокруг себя, давая выход накопившемуся нервному напряжению. А когда устала смеяться, принялась стонать и хлюпать, по-лошадиному потряхивая головой в разные стороны… Миновало, наверное, минуты две, прежде чем девочка смогла окончательно успокоиться. И, переведя дух, спросила:
- Чего же в смерти может быть интересного? Человек перестаёт воровать время и тратить воздух, у него пропадает охота двигаться, и всё тут, конец фильма. Ну, увидишь ты, как тётенька лежит чучелом. Ну, может, вздохнёт лишних два-три раза перед тем, как одеревенеть. Что в этом увлекательного?
- Странная ты, Аська. Неужели тебе не хочется посмотреть, как в человеке кончается жизнь? И как из его тела испускается дух?
- Он же невидимый, дух-то, как воздух. Его разве только по запаху определить возможно, да и то не сразу - дня два надо ждать, это чересчур, Эдь.
- Ну, не знаю: может, его не глазом, а каким-нибудь другим способом получится распознать, а? И вообще, я хочу понять, что эта тётка сейчас чувствует. Глянь: кажется, ей теперь и не страшно совсем.
- Конечно, - заблестела глазами Аська. - Чего страшиться после того, как уже почти убили.
- А может ей - как раз в эти секунды - становится понятным смысл всего, что она делала на этом свете? - продолжал предполагать Эдик приподнятым тоном. - Может, её энергия освобождается для перехода в другой мир, и она от этого получает жуткий кайф? А? Как по-твоему, возможно такое или нет?
- Откуда мне знать, - от неясности мыслей девочка зябко пошевелила плечами. - Наверное, возможно.
- Вот я и хочу это понять. Короче, давай понаблюдаем за тёткой, пока она ещё немного живая. Всё равно ведь недолго осталось ждать.
- Как хочешь. Можно и понаблюдать, я не против. Всё равно ведь торопиться нам уже некуда.
Аське и самой теперь стало интересно. Она ппредставила себя и своего спутника кем-то наподобие исследователей-экспериментаторов, добывающих новые знания для секретной науки грядущих времён. После короткой заминки и задумчиво-пристального взгляда на Эдика девочка добавила с неприкрытым восхищением:
- Вон какой ты придумщик, оказывается. Я о таких вещах никогда и воображать себе не представляла.
- А то, - горделиво дёрнул бровями он. - Уж наверное не дурак!
- Только, я думаю, нам надо тётеньку хотя бы к Карасуну перетащить. Подальше от прохожих и разных-всяких любопытников.
- Это правильно, - согласился Эдик. - Перетянем к самой воде, а там уже не спеша подумаем, что с ней дальше делать.
Мальчик и девочка перевернули аннулированную женщину на спину.
Минуты полторы-две они с бесхитростным детским любопытством вглядывались незнакомке в глаза, где быстро стекленело мутное сомнение в непреложности факта приближаюшейся гибели; рассматривали её кишечник, натруженными петлями топырившийся из тесного живота; по очереди трогали пальцами липковатую, ещё не утратившую жизненной силы кровь, нюхали её и осторожно пробовали на вкус, слизывая с пальцев… Кровяное богатство, много лет не находившее широкого выхода из тела женщины, теперь спокойно вытекало навстречу свежему воздуху. При желании его можно было бы даже набрать в стакан, чтобы напиться. Однако ни у мальчика, ни у девочки подобного желания не возникло.
Вокруг выводили свои рулады сверчки. А со стороны Карасуна, из камышей, доносился постепенно набиравший силу хор лягушек. Однако Эдик и Аська не обращали внимания на эти звуки случайной природы. Они просто стояли, будто в полусне или где-нибудь в плоском мире, где не обязательны желания и мысли, и шевелились каждый по-своему перед свежеупокоенной, как перед тёмным морем, затихшим после штормовых буйств и ненавязчиво призывавшим окунуться в тёплую воду, с пронзительно-ласковым запахом мёртвых водорослей.

***

Миновало несколько минут. Затем - по команде Аськи: «Ну-кыть, давай, Эдюля, потащили!» - они взяли быстро наливавшуюся смертным грузом жертву за щиколотки и поволокли вперёд ногами - по направлению к видневшейся поблизости кромке берега.
Вид безвольного женского тела явственным образом демонстрировал Эдику и Аське не только кратковременную призрачность каждой человеческой единицы, но и обречённость их общей совокупности, движущейся раз и навсегда заданным курсом от жизни к смерти. Эта обречённость на глазах у мальчика и девочки налилась мощными красками и загустела, но всё равно не сделалась постижимее по своей слабопричинной природе.
С пыхтением тащили они незнакомку за ноги, и та не сопротивлялась. Лишь дважды порывисто прихлюпнула ослабевшим горлом, словно тщилась выпустить в атмосферу прощальную песню души, и несколько раз, ломая ногти, загребла горстями сухую землю, перемешанную с окурками, щепками, камешками, семечными лушпайками, птичьими перьями, сухими жуками, недогоревшими спичками, крышками от пивных бутылок, скомканными трамвайными билетами, заскорузлыми комками жевательной резинки, мутной рыбьей чешуёй и другими малоприметными составляющими непоправимого вселенского хаоса. После того решительно обмякла, закрыв глаза. Как будто ей стала безразлична конечная остановка данного маршрута.

***

Эдик ощущал сухость во рту и благодушную тяжесть во всех членах. Он обеими руками держал тётку за рыхлую белокожую ногу и тащил её, неудобно пятясь, то и дело сталкиваясь плечом с Аськой и периодически яростно мотая головой, чтобы смахнуть со лба щекотные капли пота. А сам удивлялся: отчего люди пугаются покойников? Откуда берётся этот нелепый страх? Эдик, если на то пошло, вообще мог бы спокойно жить на кладбище, если б вдруг возникла такая необходимость - к примеру, за хорошие деньги или ещё ради какой-нибудь существенной цели… А почему бы и нет? Ведь сквозь землю всё равно ничего не просматривается. Вот если б у человека имелась способность проглядывать сквозь земную толщу - тогда, может, и страшно оказалось бы наблюдать за глубинной жизнью. А так, в присутствии простых, ещё не успевших умереть людей да на свежем воздухе, покойники обычно смирные и не совершают ничего из ряда вон выходящего. Чего здесь бояться-то? Ведь тело человеческое - пустяк. Оно рождается благодаря случаю, кратковременно живёт, мучаясь разными проблемами, и умирает по воле возраста или нового случая с преждевременными тормозами. Почти как мыльный пузырь: тот тоже слетает с конца трубочки, выдутый чьими-нибудь губами, плывёт, колеблемый движениями воздуха, и лопается благодаря порыву ветра - не сопротивляясь судьбе, выпускает наружу всё своё легковесное внутреннее содержание. Дело простое и естественное. Никто же не станет пугаться и задумываться из-за лопнувшего мыльного пузыря.
Эдик тащил мёртвую женщину, раскрасневшись и обливаясь дрожью горячих сумерек. Он чувствовал внутри себя непрестанное движение, как будто тихий круговой сквозняк равномерно трепыхал его сердце, не давая тому захлебнуться неугомонной кровью.
Аська же выглядела совершенно спокойной. Разве только лицо девочки сделалось немного остроугольнее обычного.
Под их ногами потрескивали ветки и шуршало сухое пространство, затрудняя движение; или, может, это просто полусонные тени пытались цепляться за обувь - разбираться в собственных ощущениях по данному поводу Эдику и Аське было недосуг.
В эти минуты мальчик испытывал даже нечто наподобие почтительного уважения к покойникам: попробуй-ка вот так враз отказаться от любых прежних устремлений, отрешиться от привычных возможностей и забыть не только собственное лицо, но и весь мир.
Вдобавок сейчас ему всё казалось возможным. Как плохое, так и хорошее. Разумеется, плохое он оставил бы исключительно для чужих людей, а хорошее - для себя.
Что же касается Аськи, то она в эти минуты, как обычно, думала о смерти. И о том, насколько причудливыми путями подчас настигает человека его кончина. Вспомнился рассказ соседки о её племяннике-полудурке, которому невесть какими правдами и неправдами удалось пробраться гастарбайтером в Германию и устроиться на работу к фермеру, занимавшемуся выращиванием уток. У заводчика имелось множество пород этой птицы. Утки участвовали в различных сельскохозяйственных выставках и ярмарках. Само собой, племянник-полудурок ни слова не шпрехал по-германски; немец же ни слова не знал по-русски: общался фермер со своим помощником исключительно посредством языка жестов. На этой почве и случился курьёз. В один прекрасный день хозяин дал своему работнику малярную кисть, несколько банок нитра-краски - и, как сумел, объяснил на пальцах, что надо покрасить стены сарая и загон для уток. После этого уехал по делам. Полудурок же неверно понял хозяина: он решил, будто тот хочет пометить уток, дабы птицу не покрали хитрожопые соседи. Вернувшись домой, фермер увидел, что все полторы тысячи уток элитных пород выкрашены нитра-краской! Немец так разволновался, что свалился с инфарктом. «Скорая помощь» его спасти не успела… И охота была ему переживать, чтобы погибнуть из-за каких-то несчастных уток?
Интересно, чью смерть можно назвать более неожиданной - этого немца или сегодняшней тётки, в неурочный час присевшей справить нужду в укромном уголке? Наверное, всё же тёткина гибель была скоропалительнее. От инфаркта ведь не умирают мгновенно; а тут - всего два удара топором и один – ножиком. Осознание незаурядности происшедшего переполняло девочку целым клубком непрерывно разбухавших эмоций, многие из которых, скорее всего, не вместились бы ни в какие человеческие слова.
Так Эдик и Аська, размышляя каждый о своём, тащили по чахлой траве безответную незнакомку, натужно раскорячивая ей ноги в разные стороны и то и дело толкая друг друга плечами и бёдрами.
Кишки тётки подрагивали и всё сильнее вываливались из её распоротого живота на пыльную поверхность планеты.
Мальчику и девочке оставалось приложить совсем немного усилий, поскольку берег с оловянно поблёскивавшей сквозь заросли камыша водой был уже рядом и продолжал приближаться, обещая скорый отдых.
Аська смотрела вперёд мечтательным взглядом, точно перед ней вот-вот должны были распахнуться широкие ворота в свободный и лучезарный мир смелого будущего. Эдик же сосредоторченно уставился себе под ноги, предвкушая приятный момент, когда он освободится от тяжёлой ноши и сможет отдохнуть.
Торопиться обоим было некуда, они ведь осуществили намеченное, и теперь оставалась самая малость: дотащить убитую незнакомку до укромного места.
И они дотащили её.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Вам никогда не приходило в голову, что почти все сказки имеют два смысла? Искусство жить и состоит в том, чтобы следовать тому, который приятен...
ЭТЕЛЬ ЛИЛИАН ВОЙНИЧ «ОВОД»

Ничто не сияет ярче черноты.
СТИВЕН КЭРРОЛЛ «КОМНАТА ВЛЮБЛЁННЫХ»

Достигнув берега карликового городского озера, мальчик и девочка оставили в покое тело убитой. И присели отдохнуть.
Некогда здесь текла неглубокая степная речушка, но черноморские казаки, два с лишним века тому назад обжившие эти места, перегородили её множеством проезжих дамб, впоследствии превратившихся в улицы. Так образовалась цепь мелководных, поросших камышом озёр, к каждому из которых перешло по наследству название убитой реки - Карасун, от переиначенного тюркского «кара су», что означает «чёрная вода». Отличали их друг от друга по номерам: Карасун № 1, Карасун № 2, Карасун № 3, и так далее.
По сути, речушка была перекрыта плотинами, но в Краснодаре их отчего-то принято называть дамбами, так устоялось в местной традиции: сейчас рядом находилась улица Дмитриевская дамба, с проложенной по ней трамвайной линией между двумя Карасунами.
Берег одного из Карасунов почти вплотную подступал к пересечению улиц Садовой и Горького. Именно здесь, на спускавшемся к урезу воды клочковатом травяном ковре, расположились Эдик и Аська, словно два абсолютных человека, желавших без каких-либо отклонений миновать настоящее время и одномоментно пересунуться из прошлого в будущее.
Разговаривать в этом месте у мальчика и девочки отчего-то не возникало желания. Потому они просто сидели и молчали.
Прямо перед ними, на расстоянии полутора метров, распласталась убитая женщина, и биение крови замерло в её теле. Она лежала на спине, расплывшись грудью в разные стороны и отрешённо задрав к небу слегка раздвоенный белый подбородок.
Странным образом покойница постепенно утрачивала целесообразную форму, присущую любому живому существу. Хотя - если придерживаться фактической стороны предмета - никаких видимых изменений в её облике не происходило. Перемены, скорее, угадывались неизвестыми науке чувственными оранами Эдика и Аськи. Или, может быть, просто воображались. Новизна ситуации не позволяла мальчику и девочке сделать точные выводы на сей счёт.

***

Эдик и Аська были близко и далеко друг от друга одновременно, поскольку между людьми не придумано забора крепче, нежели их собственные мысли, не перемешанные общим разговором. Правда, оба одинаково прислушивались к раздававшимся вокруг бессмысленным стукам, грюкам, шарканью и шелесту большого мира, существовавшего если не отдельно от упомянутых звуков то как минимум полувчуже, будто за прозрачной перегородкой. Обоим этот тягучий, словно застывший в стоп-кадре отечественного телесериала вечер обещал продолжение - нечто необычное, хотя пока непонятное и неизвестно как скоро. Во всяком случае, у мальчика и девочки не возникало сомнений в том, что текущий момент почти настолько же далёк от своего завершения, насколько и каждый из них - от своего собственного, ибо для молодости не только жизнь и смерть не измеряются конечными величинами, но также многие ощущения и фантазии, рождённые из нечаянных разрядов потайного душевного электричества.
Эдик, Аська, распластанная перед ними свежеупокоившаяся незнакомка и разбубенившийся в причудливых шевелениях теней вечер - всё это настолько отличалось от прежней бытовой тягомотности, что казалось фантастически закрученной угарной сказкой, из тех, какие по ночам в каждом летнем лагере рассказывают друг другу тысячи пацанов и девчонок, лишь бы не отдаваться под одеялом эротическим фантазиям или чему-нибудь похуже.
«Может, убитая тётка имела ребёнка или даже нескольких, - неожиданно мелькнуло в голове у Елдоносова-младшего, - и теперь её дети навсегда останутся сами, будут жить без материнского пригляда. Интересно, огорчатся они из-за такой перемены в жизни или, наоборот, обрадуются?»
Сам Эдик, без сомнения, испытал бы положительные эмоции, случись с ним подобная загогулина судьбы. Потому что всю жизнь, сколько себя помнил, он не мог придумать, зачем ему нужны родители. Годы прибавлялись, а ничего внушительного об отце и матери ему измыслить не удавалось; резон в существовании родителей отсутствовал напрочь, хоть в прошлое вглядывайся, хоть в будущее. Особенно бесполезным представлялся отец. Мать-то как-никак рожала Эдика и мучилась - возможно, целый час или два, пока он появился на свет. Совершив для сына единственную малость, на которую была способна по-женски, она этим исчерпала себя, проку от неё в дальнейшем остался круглый ноль. Отец же вообще представлялся Эдику балластом в семейной лодке… Получается, справедливая природа вполне закономерно выбросила Елдоносова-старшего за борт, посредством повешения отправив его в другой мир, где он, наверное, окажется нужнее и сможет приносить кому-нибудь посильную пользу.
Размышляя об этом, Эдик ощущал, как негативный осадок смурного прошлого постепенно испарялся в сосущую пустоту потерянного времени, в забытые сны слабоотчётливого бездумного детства. А ещё мальчик параллельным сознанием понимал в себе сиюмоментное объединение живой и мёртвой реальности. И не переставал удивляться, насколько это приятно: подчиняться собственным внезапным порывам, зная, что они при любых поворотах должны отвечать общей сути главных вопросов его непререкаемого будущего. Сейчас он, наверное, смог бы сочинить песню, если б захотел, - такое у него было настроение. Смог бы и нечто болезненное совершить без крика и слёз - например, выпустить из себя всю кровь. Впрочем, ни первого, ни второго он делать не собирался, а просто представлял это как дополнительные возможности. Пускай песни сочиняются композиторами, а кровь продолжает течь по всем положенным местам его организма, с часовой точностью отмеряя время. Которое в данный момент двигалось медленнее, чем время других людей, Эдик это хорошо чувствовал.
Он понимал, что рано или поздно тело упокоенной беглянки начнёт разлагаться - точнее, разложение уже наверняка началось, однако сейчас его не заметить, не уловить невооружённым взглядом, и ещё несколько дней, вероятно, нельзя будет уловить, а жаль. За тем, как разлагается труп, Елдоносову-младшему очень интересно было бы понаблюдать, однако не станет же он столь продолжительный срок обретаться подле убиенной ради того, чтоб удовлетворить любопытство.

***

В одну неуловимую минуту Эдику захотелось оказаться на месте распластанной незнакомки, дабы, замаскировавшись в её шкуре, увидеть сердцем всё то, что убитая женщина пропустила через себя и впитала напоследок для памяти твердеющего мозга. Казалось, стоит сделать лишь незначительное усилие - и у него получится удовлетворить данный порыв, перекинувшись в покойное тело. Но мальчик не стал делать попыток, решив не напрягаться ради неведомого. В конце концов, ему и в собственной шкуре очень неплохо, если не сказать больше.
Внезапно из постороннего пространства выпрыгнула большая зелёная лягушка. Выпрыгнула и застыла напротив Эдика. Миновало несколько минут, а она, не шевелясь, всё смотрела и смотрела на мальчика, то поднимая, то опуская тяжёлые веки. Словно желала прочитать человеческие мысли. Зачем это могло ей понадобиться? Диво да и только… Эдик уже хотел прихлопнуть лягушку, чтоб отвязалась - но та вдруг лениво отпрыгнула в сторону, непостижимым животным чутьём угадав угрозу, и молчаливо запрыгала по направлению к торчавшим из воды камышам.
Мальчик помотал головой, точно отгоняя дремоту. Потом косо глянул на Аську и вздохнул. Девочка тоже вздохнула, ответив ему продолжительным и немного странным взглядом - то ли русалки, то ли ведьмы; и безо всяких предисловий проговорила:
- Ты хороший.
- Я знаю, - кивнул Эдик. - Ты тоже нормальная девчонка. Мы с тобой как две планеты.
- Ты - как планета, - уточнила она. - А я - как спутник этой планеты. Ну, в смысле: твой спутник… Спутница.
- Как Земля и Луна, да?
- Типа того, как Земля и Луна.
- Ага, на моей поверхности только что прошла буря, а сейчас тишина и спокойствие.
- И на моей то же самое.
Они улыбнулись друг другу и замолчали.
Оба снова принялись смотреть на свежеупокоенную женщину.
«Когда-нибудь другие люди будут разглядывать и меня, мёртвую, - подумалось Аське. - Вот так же, как я сейчас разглядываю убитую тётеньку». В это девочке с трудом верилось, но таковы законы природы; все знают, что рано или поздно подобное случится с каждым.
Жаль, что человек не способен увидеть свой собственный труп. Хотя бы разок, напоследок, в знак прощания с бренным миром. Многим это наверняка принесло бы утешение.

***

Расстилавшаяся перед Эдиком и Аськой даль водяной поверхности имела довольно скромный размер, но всё равно прибавляла ощущения пространства среди тесноты городских зданий и подразумевавшейся невдалеке суеты людской массы. Небесное индиго, уже давно густо покрывшееся дымчатыми разводами, вдруг стало быстро переходить в тёмный бархат. Последние минуты заката раскрошились и осыпались незримыми песчинкам прохлады в траву и воду, на асфальт и крыши зданий. В небе над мальчиком и девочкой высветились первые звёзды. Правда, их пыльные лучи были ещё столь слабы и двусмысленны, что казались отдалённым мельтешением ледяной мошкары, опасающейся приблизиться к похожему на многоочитое чудовище сонному городу.
В спокойном зеркале вечерней воды отражались бесстрастный белок лунного глаза и прямоугольные желтки зажигавшихся повсюду окон - словно незримый небесный повар замыслил наконец-то вдосталь накормить сумасшедшей яичницей всех недостаточно питающихся жителей Краснодара.
Довольно продолговатый отрезок времени ещё можно было уловить охвостья заинтересованных разговоров, отдалённо доносившихся с трамвайной остановки:
- Любопытно, догнали малолетки ту бабцу малахольную или нет.
- А ты сходи проверь. Или слабо?
- Ишь, какой умник-разумник выискался. А ты меня на слабо не бери, понял? Тоже мне, нашёл дурака - идти к этим башибузукам. Чтоб они и за мной погнались? Вот сам, ежели испытуешь любопытство, сходи и проверь, ё! Или кишка тонковатая?
- Нет уж, извини, друг. Можешь считать, что кишка тонкая, раз тебе охота. А я лучше об этом послушаю в новостях по телевизору.
- Ага, станут тебе по телеку про такое рассказывать, как же. Да ты представь только, что будет, ежели каждое пустяшное происшествие вываливать на экран, ё! Ить тогда для сериалов вообще времени не останется, я уж не говорю о рекламе.
- Так, может, оно и к лучшему. Разве кому-нибудь интересны твои сериалы? Не-е-ет, никому не нужна эта галиматья, однозначно!
- Эге, не утверждай про вещи, которые не можешь обглядеть со всех боков. Ну, возьмём для примера семейный угол зрения - он мне хорошо известный, я в подневольном наклоне уж двадцать восемь годков обретаюсь. Так вот, покамест моя жинка сидит дома и вникает в сериалы, её и атомной бомбой от телевизора не оторвёшь - за это самое время я могу спокойно во дворе с мужиками пропустить стакан-другой, а заодно в картишки перекинуться али в домино постукать, ё! Разве не польза? Конечно, польза! Что ж я делал бы - без сериалов-то?
- А-а-а, если в этом смысле, тогда конечно. Спорить не стану, тебе виднее, а я пока, слава богу, не женатый.
- А тётка, за которой пацан с девчонкой гонялись, всё-таки дура: нашла место, куда идти ссать.
- А что же, по-твоему, ей следовало делать? Себя пересилить никто не способен, особенно если нужда припёрла. Так уж устроен человек, ничего не попишешь. Или ей надо было прямо здесь, на остановке, усаживаться и пудолить, что ли? Хотел бы я посмотреть, куда ты побежишь, когда тебе самому приспичит.
- А куда ни побегу, дак хоть по сторонам буду глядеть с достаточным вниманием, ё! А не щёлкать хлебалом, как она!
- Ну, если они её догнали, то подрезали как минимум. Пустили кровянку для развлечения. А может, и грохнули.
- Это ничего, лишь бы не мучительствовали долго.
- Твоя правда, умирать желательно легко и быстро. Как будто и не жил вовсе.
- Ой, ща умру от этих слов, гражданин хороший! Умирать легко! Да кто же согласится на такое?! Умирать легко, ха-ха-ха! Да любое существо сопротивляется смерти, это инстинкт животный, его природа в каждого закладывает при рожнении!
- Вот вы, мужчины, всё об ужасах разных представляете, а на самом деле, может, там происходят совсем безобидные вещи с этой женщиной.
- Это как же - безобидные? Вы, дамочка, понятнее излагайте, а то мы люди простые, камасутров разных там в институтах не изучали.
- Фу-у, какой вы! Ну при чём здесь камасутра? Я имела в виду, что такое нередко случается в жизни, когда людям кажется одно, а на самом деле происходит совсем другое. Мы с подружкой однажды тоже вот так в кусты пошли - ну, возвращались с одной вечеринки, и в парке приспичило нам по-маленькому. Пришлось засесть в кустики, а куда деваться? И вдруг слышим: сзади зашуршали чьи-то шаги. Оборачиваемся - о боже! - видим, что к нам приближаются два здоровенных парня… Мы - в крик. Вскакиваем, натягивая трусики, приготовились давать отпор озабоченным маньякам. А парни суют нам листовки с фотографией плешивого мужика в костюме - и с этакими миролюбивыми улыбочками говорят: «Дамы, через неделю выборы в Законодательное собрание. Голосуйте за нашего кандидата - Ивана Пантелеевича Черепашко!»
- Н-да, смешноватая ситуация. И что же дальше было?
- Да ничего особенного. Они развернулись и ушли. Наверняка подумали, что нарвались на дур полоумных, по которым плачут смирительные рубашки. А мы, по правде говоря, обалдели ещё больше, чем если бы на нас набросились маньяки! Вот так. А вы разные ужасы воображаете…
- К вам и подружке вашей подходили всего лишь с листовками. А сегодняшний молодняк гонялся за тёткой с топором… и… с ножом, кажется. Это разные вещи - или как по-вашему?
- Разные, ну и что же? Вы меня прямо удивляете, мужчина. Неужто вам не известно, какая нынче молодёжь озабоченная? Они же теперь совсем осатанелые, прямо как в кино. Нет, правда, у современных подростков только одно на уме, а фантазия прыщет через край - вот и эта компания бегала, скорее всего, из-за своих фантазий в сексуальном жанре. Я думаю, у них просто ролевые игры такие - для возбуждения, понимаете? Вот вы сейчас фантазируете разные зверства и ужасы, а эта троица, наверное, подобные афинские вечера себе регулярно устраивает под кустами, всем прохожим на зависть, ха-ха-ха…
- А что, возможно, женщина права. И садизм с мазохизмом, между прочим, законом не запрещены.
- Если по согласию - тогда, конечно, не запрещены. Так ведь баба-то - вы же слышали - орала вовсю, людей на подмогу звала, ё!
- Тебе ж объяснили, дурья башка: это игра такая - бегать по куширям и на помощь звать. Вот она и орёт, тля, от удовольствия, покуль её оргазм с ног не свалит! Ох и бабища, ох и стерва же! С нею абы какой полежай не управится, верно вам говорю! Такой бабище потребны железная рука и палка немалого размера!
- А мне всё-таки сдаётся, что никакая это не игра у них была.
- А что же тогда?
- Не знаю. Может быть, они по-сурьёзному хотели её зарезать и превратить в упокойницу, чтобы получить ответ.
- Да какой же, к чертям собачьим, ответ, ос-споди? На что?
- Да на всё сразу. Мёртвые ить должны рано или поздно держать ответ перед живыми.
- А я вот не исключаю факта, что это обычные дети-индиго, которые просто стремятся к гармонии с природой.
- В чём же гармония? В убийстве?
- Разумеется. Вот вы подумайте логически. Земной шар ведь равномерно вертится вместе со всеми уложенными в него покойниками - так?
- Вертится, знамо дело, а куда ж им деваться с планетного шара. Энто тебе не трамвай и не электричка, на остановке не спрыгнешь. Тем более в упокойственном состоянии.
- О чём, собственно, я и веду речь. В равномерности и незыблемости заключена гармония. А живые люди её нарушают: двигаются туда-сюда непредсказуемо, совершают разные поступки, противные природе. И тем самым нарушают гармонию...
- Страсти какие. Упаси нас бог от такой напасти!
- Надо на разный случай всем нормальным людям запасаться оружием.
- Да уж, не помешает.
- Напрасно загружаете свои мозги чепуховыми переживаниями, граждане. Что бы там, у этой компании, ни произошло, всё равно случившееся не имеет никакого значения.
- Почему?
- Да потому что весь мир отображается у каждого в голове по-своему. Значит, он - фикция, мираж. Всё, что представляешь, рождается в твоём мозгу только для тебя самого, а для других не существует. Понятно?
- Понятно-то оно, вроде, и понятно. Но лучше бы вы поменьше говорили, да блюли себя поспособнее. А так получается одна кромешная неприглядность… Да если собрать всех людей в кучу и поочерёдно вынимать требуху из каждого, то мало у кого среди внутренней вони организма удастся обнаружить не только живую душу, но даже следы её усохшего зачатка. Вот, например, люди зверей убивают, чтобы из них устраивать себе пропитание - разве это правильно?
- Правильно. Так установлено природой, никуда не рыпнешься от этого, ни влево, ни вправо.
- Отчего же не рыпнешься? Есть возможность вегетарианствовать, например. Растений человеку вполне достаточно для питательной необходимости.
- Растения - они тоже живые. Только сказать об этом не умеют. Вот и получается заколдованный круг.
- Да что вы спорите о пустом, граждане. Одно дело - животных поедать, и совсем другое - резать женское поголовье прямо на улице. Или сексуальные вольности демонстрировать, когда их не просят. Мне такое поведение трудно понять, хоть убейте.
…Пересуды в подобном духе продолжались долго. Были они тёмными, с небольшим содержанием, но, судя по интонациям, кое-кто из случайных собседников уже почти докипел до готовности доказывать рукопашным способом своё преимущественное право на свободный обмен мнениями.
Впрочем, шум чужих голосов до Эдика и Аськи едва доносился и не был им интересен. Разговор удерживался в малозначимом ключе до тех пор, пока с улицы Горького не подъехал трамвай. Который подобрал ожидавших его припоздальцев, грюкнул дверцами, предупреждающе тренькнул корявым звонком и тронулся дальше по маршруту, с грохотом наматывая на колёса тени рельсовых полос. Сидевшим на берегу Карасуна мальчику и девочке было хорошо видно, как сдвоенный вагон вывернул на Дмитриевскую дамбу и, быстро набирая скорость, растворился в липком сумраке вечно сонных краснодарских Черёмушек.
Новые люди, разумеется, продолжали мало-помалу подходить с разных сторон, и постепенно остановка вновь наполнилась кандидатами в пассажиры. Однако среди них уже не было свидетелей недавней погони Эдика и Аськи за крикливой тёткой, потому и разговоров о данном событии здесь больше не возникало.
Да и вообще человеческие голоса раздавались всё реже и реже, ибо ночные люди менее склонны к разговорам, нежели дневные. Тишина овладевала тесным городским пространством, и на асфальт осыпались перешедшие в область неслышимой жизни тени прозвучавших здесь за день шагов.
Именно этого и желали мальчик и девочка: остаться наедине со смертью, в которой, как они оба давно догадывались, заключается вся серьёзность человеческого существования в чистом виде.

***

Перед Эдиком и Аськой лежала на спине женщина с крепко засевшим в голове топором и широко распоротым нутром, из которого всё внушительнее и бескомпромисснее выпирал кишечник - как будто темнота уже успела расплодить в её чреве больших жирных червей.
Вокруг женщины ленивым светом мерцали светлячки.
Брызги вечерней жизни ещё взлетали и коловертились над городом, но быстро теряли энергию и смутно опадали вдали, не достигая берега Карасуна.
По лицам мальчика и девочки скользили отсветы автомобильных фар, заставляя их непроизвольно меняться, делаясь похожими то на маски проводников недоброкачественных событий и всяческих казусов, то на сияющие образы людей сказочных времён, то на мимолётные сновидческие мари, уже отяжелевшие, но ещё не успевшие превратиться в серебро, которое ищут по ночам лунатики.
Расстояние между юными убийцами и незнакомкой в белых трусах и сиреневом платье было неуловимо-тонким, однако непроницаемым, как броневая стена. Раскинув руки и криво распахнув рот с двумя золотыми зубами на верхней челюсти, свежеупокоенная застыла в неверных сутемках, не выказывая интереса ни к чему, кроме молчания земли и воды, травы и деревьев, неба и звёзд. Её взгляд под полузакрытыми веками был устремлён куда-то внутрь, в зияющую перспективу микромира и тёмной материи. Женщина казалась похожей скорее на большую выпотрошенную куклу, чем на человека, ещё недавно тёплого, умевшего дышать, говорить и бояться.
Впрочем, её можно было сравнить и с пылинкой, которую внезапный порыв ветра сдул с рукава случайного прохожего. Или с птицей, выброшенной из мира живых в пустоту космоса, но всё ещё расставляющей заледеневшие крылья в тщете поймать восходящий воздушный поток там, где уже нет ни малейших атмосферных движений.
Но Аська ни с кем её не сравнивала. С загадочной полуулыбкой прислушиваясь к тёплым ощущениям, рождавшимся в собственных потаённых закоулках, девочка легонько постукивала ножом, зажатым в правой руке, по равнодушному к посторонним воздействиям чернозёму, а пальцами левой руки медленно поглаживала себя внизу живота. Она трогала языком губы, чувствуя на них солоноватый привкус удовольствия. И, уставившись невидящим взором в лицо свежеупокоившейся, с удовлетворением думала о том, что закончилось время сомнений и ожиданий, а заодно приблизилось к последней черте и детство Эдика Елдоносова - значит, теперь мальчик должен обратить внимание на ту, которая уже продолжительное время старается находиться рядом с ним, терпеливо ожидая живительных прикосновений его рук и губ, и всего остального.
Замирая сердцем, Аська заглядывала в лучезарную глубину грядущего и опасалась провалиться в неё чересчур быстро, не успев получить достаточного удовлетворения от каждого мгновения этого падения. Впрочем, упомянутое опасение нисколько не снижало градус готовности девочки. Сейчас ей больше всего на свете хотелось взять Эдика за руку и идти с ним куда попало. Узнай мальчик об этом - ему, несомненно, доставило бы удовольствие сознание того, что в нём нуждается хоть одно живое существо среди холодной сферы обитания человечества. Однако он ничего не знал о её фантазиях. Эдик вообще не думал об Аське. Он так же, как и его спутница, смотрел на неподвижное лицо покойницы, но ничего особенного в нём не видел, и задавал себе вопросы.
Зачем люди задумываются о смысле жизни и смерти? Оно им надо? Родились, живут, умрут – и всё, больше они ничего не узнают: вот тебе тропа, и свернуть с неё нельзя. Никто ещё никогда не видел, что стоит за смертью. Так как же можно вообще рассуждать о том, о чём ровным счётом ничего не знаешь?  Наверное, люди задумываются о смысле своего существования и последующего перехода в небытие, потому что им кажется, будто они участвуют в этих процессах и, в общем, представляют как они протекают, даже пытаются их направлять и регулировать. А когда процессы можно направлять, то возникает вопрос: куда грести? Понятно, что под себя! Но где же выгода? В чём она заключается? Здесь у разных людей мнения наверняка разделятся - от любви ко всему миру до «возьми чужое, своё всегда успеешь». Однако настоящим ответом на вопрос может являться лишь понимание того, как устроена эта жизнь, и куда она несёт свои мутные воды - тогда можно грести по течению, не опасаясь, что сядешь на мель или утонешь. Вот так прежде чем покупать билет на поезд, решаешь, куда надо ехать… Здесь то же самое. Чем лучше определишься с целью, тем правильнее выберешь маршрут.
Но таким ли образом всё обстоит на самом деле? Стоит ли вообще искать смысл? И, допустим, нашёл ты его, потратил на это полжизни, остальную половину - добивался. И добился. И что дальше? Ведь всё равно потом уйдёшь, и на фига тогда, спрашивается, всё это издевательство над самим собой? Нужно ли тебе это будет потом? Наверное нет, не нужно.
Тогда какой смысл в смысле жизни? И какой смысл в смысле смерти? Может быть, просто в том, чтобы, обманув себя, успокоиться и тупо к чему-то стремиться, считая это своей целью? Идёшь себе - день за днём, год за годом, спокойно приближаешься к умертвию и больше ни о чём не думаешь… То есть, получается: главная цель размышлений о смысле жизни и смерти - это добиться того, чтобы больше о нём не думать. Конечно, ведь жизнь человек получает в подарок - хоть и неизвестно от кого, но, получив её, он имеет право распоряжаться ею по собственному усмотрению. Может и отказаться от подарка, однако не через собственную смерть, это глупо, а через достижение полного пофигизма. Да и что такое жизнь? Всего лишь слабый и недолговременный всплеск в темноводном океане смерти. А потому одно от другого мало чем отличается.
Не то чтобы Эдик Елдоносов страшился существовать сразу в нескольких отличающихся друг от друга измерениях своего понимания жизни и смерти, однако это не способствовало полнокровной гармонии и простоте удовольствия от только что успешно осуществлённого убийства. Елдоносов-младший, как мог, пытался противостоять сложности, отсекая лишние мысли; а они вместо того чтобы уменьшаться в числе, плодились, будто ненасытные животные, и бегали в голове, без устали обгоняя одна другую…
В принципе, не было ни единой причины, которая воспрепятствовала бы Эдику сделать приблизительно то же, что и его родитель, разве что с небольшой поправкой на текущую ситуацию и окружающую среду. Он мог, например, повеситься на первом встречном шпеньке; или залезть на любое высокое дерево и спрыгнуть с него вниз головой, как пловцы ныряют в воду, чтобы вернее расшибиться до смерти. Или сунуть в розетку два гвоздя, предварительно намочив руки водой под краном. Однако мальчик не видел ничего хорошего в отражении чужих поступков, не содержащих в себе особенных открытий. Геройство интересно, если оно сулит конкретный положительный результат. А если гибнешь абсолютно безрезультатно для самого себя, то подобную гибель и геройством-то назвать ум не поворачивается - скорее случайным недоразумением, способным возбудить лишь пустяковые колебания посторонней мысли без сколько-нибудь серьёзных последствий…
Так думал Эдик Елдоносов, и безостановочные умственные движения грозили не закончиться ещё долго. Но тут о себе напомнила Аська.
- Эдюля, - тихо проговорила она, приблизив губы к его уху. - Тётенька уже давно не дышит.
- Само собой, - вынырнув из тишины внутреннего космоса, согласился мальчик. - Вон как ты брюхо ей распанахала, до самых рёбер.
- Классно?
- Ага, прикольно. Не каждый сумеет, тем более с первого раза.
- Мы сегодня такое большое дело сделали, правда ведь?
- Правда.
- Ты доволен?
- А то!
- И я довольна... Мы с тобой теперь не такие, как все.
- Само собой, не такие. Мы - особенные. Поколение индиго.
- Как это - индиго?
- Ну, это дети, которые уже вроде и не дети, потому что они лучше взрослых. Я по телику видел одну передачу, там рассказывали про таких, как мы с тобой. Учёные говорят: возможно, это зарождается новый вид человека.
- Ладно, если лучше всех, то пусть так. По крайней мере, слово мне нравится: индиго. Красивое. А вообще, как захотим, так себя сами и назовём.
- Вот-вот. Как захотим, так и назовём.
- Или никак не будем называть. Мне-то и без названия нормально.
Они оба немного помолчали, глядя поверх мёртвой женщины на безответную гладь Карасуна. Озеро распласталось перед ними в своём вечном отдыхе, словно не желая тратить невидимую энергию, высосанную водой из неистощимой пустоты мироздания. Блеск тёмной поверхности Карасуна, соединяясь с видом пустого пространства наверху, образовывал обычную формулу спокойствия, понятную не только людям, но также зверям и птицам, хотя и не записанную пока на бумаге цифрами или какими-нибудь иными знаками науки. Неясным, однако вполне ощутимым образом эта общеприродная формула ещё острее подчёркивала торжественность момента, отзываясь в душах мальчика и девочки всеми красками и звуками мира, соединявшимися между собой в максимально удовлетворительном порядке.
Затем Аська снова обратилась к мальчику с вопросом:
- А тебе не было страшно бить тётеньку топором?
- Не-а, не страшно, - ответил он, ощущая, как запах прежней жизни выветривается из него. - Я такой: если что решил - никакая завада меня на пути уже не остановит, любому душу вышибу. Лишь бы не пропало подходящее настроение.
- И у меня всё точно так же. Только настроение почти всегда подходящее… Видишь: мы с тобой, оказывается, похожие.
- Получается так.
- Это хорошо, Эдь!
- Нормально.
- А ещё теперь мы точно знаем, что из тебя получится настоящий военный. Ты был прав, я зря сомневалась.
- Ну да. А из тебя тоже военная может получиться. У нас ведь и женщин берут в армию. А ты с ножиком лихо управляешься, прямо как десантник.
- Скажешь тоже: десантник… Нет, я военной становиться не хочу, не очень это мне интересно.
- А кем тебе интересно?
- Ну-у-у… Женой военного, например, - она задушевно хихикнула. - А вообще-то, я бы хотела грабить богатеев. Или киллером стать - чтобы отстреливать разных там банкиров и олигархов. Киллерам платят намного больше, чем военным, верно?
- Ха, не то слово. Наверное, в тыщу раз больше!
- А убивать - что военному, что киллеру - одинаково… Вот… мы с тобой и научились.
- Ага. Только денег нам за это никто не заплатит. Обидно, да?
- Нет, не обидно. Киллерами ведь люди тоже не сразу становятся. Наверняка сначала учатся бесплатно, тренируются.
- Да чему там особенно тренироваться? У нас, вон, даже без пистолета получилось.
- Вот и хорошо...
На волне быстролётного момента Эдик и Аська почувствовали примерно одно и то же. Радость выполненной задачи не смогла растратить полностью их юную энергию, и теперь она требовала своего продолжения в новых действиях. Которые ещё не были ясны до конца, однако уже угадывались и начали смущать и мальчика, и девочку.
Длинные чёрные волосы Аськи до сего момента были стянуты узлом на затылке; теперь же она подняла руки, в несколько сноровистых движений распустила этот узел, и волосы густыми волнами упали ей на плечи. Потом девочка упёрлась в Эдика ищущим взглядом - и, с непонятным придыханием растягивая слова, спросила:
- В жизни ведь всё надо уметь, да?
- Ага, желательно... - согласился он. - Ну, по крайней мере, надо стараться всё попробовать, чтобы представлять, как оно и чего.
Аська немного помолчала, продолжая смотреть Эдику в глаза. Потом нерешительным движением положила ладошку ему между ног. И призналась тихим голосом:
- А я ещё не всё умею.
От неожиданности Елдоносов замер. Помолчал несколько секунд; затем, улыбнувшись, повернулся к девочке. И, обняв её, осторожно осведомился:
- Это в каком же смысле?
- Да в этом самом, о котором ты подумал, - прошептала она ему на ухо.
- Так ты целка, что ли?
- Ну да, - вздрагивая, вытолкнула она из себя признание.
- Это хорошо.
- Почему?
- Потому что я тебя первый трахну… - внутри у него словно беззвучно запели натянутые до предела струны первородного музыкального инструмента, о существовании коего он знал до сих пор лишь понаслышке. - Ты ведь хочешь, да?
- Хочу, - едва слышно прошелестела девочка, и Эдик увидел переливавшиеся в её глазах отсветы луны, звёзд, фонарей, чужих окон и даже смутных людей с неравнодушными выражениями лиц.
- Ну, тогда… давай, да? - проговорил он, робея от собственной смелости.
- Давай… Ой, а у тебя... уже встал!
- Уже встал, - подтвердил Эдик одеревеневшими губами. - А как ты хотела? С ним всегда такое бывает, если трогаешь.
- Даже если - сам себя?
- Даже если сам… себя… Но лучше, конечно, если не сам.
С этими словами он повалил Аську на спину и, задрав на ней платье, суетливым движением потянул трусики с её ног. Сердце в груди Эдика прыгало в бешеном темпе.
- А ты раньше с кем-нибудь трахался? - поинтересовалась девочка, поглаживая его везде, где доставали руки.
- Ага, - соврал он, расстёгивая брюки. - А что?
- Ничего. Просто так спросила.
- Да ты не бойся, Аськ, это не страшно.
- А я и не боюсь. С чего ты взял?
- Ну, так… Показалось.
- Нет, всё нормально… Я же сама этого хочу… Чего мне бояться, если все это делают… - её дыхание становилось всё более прерывистым, и голос сбивался. - Ты мне… давно нравишься… Ой! Эдик, не надо так быстро, а то больно.
- Ась, он что-то никак не входит.
- Да ты не спеши, Эдюль, не толкай так сильно...
- Да я не спешу, я не сильно.
- А ты попробуй ещё полегче, ещё помедленнее… Вот так… Ага, вот так…
- Всё равно не входит!
- Сейчас войдёт... Только не торопись... Нет-нет, не так, полегче, ой! Вот видишь: вошёл… А теперь потихоньку… вот так… вот та-а-ак… Ой, как хорошо…
- Ну, елки же, опять выскочил!
- Ничего-ничего, дай-ка мне, сейчас я направлю... А-а-ага, вот та-а-ак… Только ты сразу сильно не засовывай, ты полегонечку... Вот так... Во-о-от так… Нет-нет, ещё потише, а то снова больно...
Аськин голос, подобно морским волнам, наплывал на Эдика, то вздымаясь ввысь, то опадая; и мальчик чувствовал, что его вот-вот затянет в неведомую пучину. А девочка, наоборот, почти не слышала своего голоса. Нечто горячее, трепеща, раскрывалось в ней всё шире и шире. Она понимала Эдика в себе, и ей представлялось, что скоро, наверное, она тоже будет в нём - и тогда они перестанут отличаться друг от друга…

***

Эдику Елдоносову было так приятно, удивительно и неповторимо, что жизнь вообразилась мальчику волшебным подарком, доставшимся ему по ошибочному стечению обстоятельств. Прежде Эдик чувствовал себя особенно хорошо, когда на улице бушевал ветерище или проливались потоки дождя, а он дома, в тепле, мог наблюдать за непогодой из окна; однако сейчас не было ни ветра, ни дождя, а ему всё равно оказалось намного лучше, чем укладывалось в уме. Будто мир собирался исчезнуть, но вместо этого поплыл, заструился, вспыхнул и принялся раскручиваться, а затем вдруг отяжелел, враз наполнившись щедрыми потоками густой и безудержной любовной жидкости.
Это случилось один раз…
Потом - второй раз…
Третий раз…
Аськино платье было задрано на грудь; а её тело, упругое и горячее, вздрагивало под Эдиком и трепетало, и выгибалось, будто в предсмертных конвульсиях. От этого мальчику становилось страшно и - одновременно - чудовищно, неимоверно, безумно хорошо. Он казался себе лёгким, почти бестелесным, как ангел или ещё какое-нибудь воздушное существо…
Четвёртый раз.
Кровь в жилах у Эдика бурлила наподобие непрекращавшегося космического взрыва. Слова пузырились у него на губах и, не успев родиться, умирали. А внутри Аськи рождался пьяный ветер и бродил по всем скрытым органам и поверхностям, словно искал выход наружу, в общую атмосферу, однако не всерьёз, лишь для посторонней видимости, на самом деле не желал его найти…
Пятый раз.
Их тела совпадали, соединяясь, и отрывались друг от друга лишь для того, чтобы вновь слиться воедино.
Аське представлялось, будто во всём мире нет ничего такого, что она не смогла бы вместить в себя. Ей было так чудотворно, жарко и липко, что окажись она в состоянии испытывать дополнительные желания, то наверняка захотела бы, чтобы пошёл снег. Однако она была не в состоянии тратить ум и чувства на второстепенные побочности, потому снега ей не хотелось.
А Эдик почти ничего не видел; казалось, тёмный маятник раскачивался у него перед глазами, неуклонно разрастаясь и всё более заслоняя собой окружающий мир - хотя, разумеется, остатками сознания мальчик понимал, что это он сам раскачивается, и сумасшедшего маятника не существует в природе. Как, впрочем, не существовало для Эдика и никакой разницы - что относительно чего приближается и удаляется, приближается и удаляется, приближается и удаляется... Ему было столь замечательно, что хотелось смеяться и плакать одновременно. Будто Аська разбудила в нём похотливого ночного зверя, от которого в непонятные времена ушёл разум, а теперь из-за приятного переживания вернулся, чтобы позволить осознать своё удовольствие.
Шестой раз…
Никогда прежде Эдик не испытывал такого удовольствия.
Да что там говорить: он даже одной десятой части подобного удовольствия не испытывал ни разу в жизни!
Исчезло, отлетело прочь всё, что находилось за пределами пульсировавшей, источавшей жар, словно райская домна, Аськиной утробы. Оттого Эдик и не заметил рослого окладистого старца, который неизвестно когда подошёл и теперь стоял поблизости.
Точнее, он, конечно, заметил незнакомца, но уже когда в блаженном изнеможении сполз с Аськи – и вскочил на дрожащие ноги, да и любой бы на его месте вскочил при виде этакого привидения.
Лицо старца заросло немытыми седыми волосами, которые спускались до самой груди и почти закрывали собой массивное золотое распятие.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

То, что должно быть распознано, - неистощимо и наделено тонкой сущностью, а жизнь поистине непрочна, поэтому, оставив сети наук, следует размышлять о том, что истинно.
УПАНИШАДЫ

Его речи пикантнее слушать не спереди или сбоку, а отсюда, с изнанки.
ЮКИО МИСИМА «МОЙ ДРУГ ГИТЛЕР»

- Вижу, не держитесь божьего слова, кое вам заповедано среди космических знаков, - пробасил незнакомец, осуждающе покачав бородой, похожей на побитый ночной куржавью куст дикорослого тёрна. - Скромным отрокам подобает прятать свои достопримечательности от чужих взоров, а не демонстрировать их в совокупном взаимодействии всему белому свету. Гораздо полезнее удручать свою плоть, чем баловать её и потворствовать прихотям. Прискорбию моему нет предела, чада, когда я наблюдаю ваше грехоблудие.
- А никакого… греха… блудного… и не было, - разгорячённо проговорил Эдик прерывающимся через каждое слово голосом (на всякий случай он осторожно приблизился к топору и попытался выдернуть его из головы покойницы; но это ему не удалось). - Я же… не насильно… Аську… Она сама дала.
С этими словами мальчик умолк и, распахнув рот, предоставил свои наработавшиеся лёгкие вольному струению воздуха, чтобы хоть немного успокоить дыхание для дальнейшего разговора или более решительных действий непредвиденного порядка.
- Да-да, у нас всё по согласию, - следом за ним поднявшись с измятой травы, девочка оправила подол платья, а затем вновь уселась, поджав ноги и обхватив колени руками. - Я сама попросила, чтоб он мне целку сломал. Такое законом не запрещается.
Переглянувшись с Аськой, Эдик посмеялся внутри своих мыслей скрытным смехом, каким молодость обычно смеётся над старостью. А сам подумал, что нужно научиться надевать на себя маску правдоподобного гнева, показывать его как волну, котоpая быстро пpиходит и уходит - пpоизводить пpи необходимости на дpугих людей это впечатление, а самому пpодолжать заниматься своими делами, легко и непpинуждённо.
Мальчик всё ещё тяжело дышал, то широко разевая, то из скромности на краткое время прикрывая рот. Словно окунь, выброшенный на горячий песок течением быстрой реки. Девочка же успела отдышаться и теперь конфузливо поджимала губы.
- По согласию или нет, а всё едино это непотребство, - не желал униматься непонятный новый человек, устрашающе возвышаясь над Эдиком и Аськой. - Страшитесь памороков блудолюбия. Бегите от дьявольских соблазнов и прочих его козней, столь изощрённых и разнообразных, сколь и привлекательных для умов и душ недозрелых. Не по возрасту вы, агнцы, гладомур развели.
- Вы, наверное, хотели сказать: «гламур», - поправила старца девочка.
- Гламур - слово лукавое, возразил старец, - а ежели с ангельского перевесть на русский, то истинно гладомур получается. Потому что - глад и мор душевный среди амурных устремлений! Вот он, истинный гладомур в современном ракурсе, можете так его себе и представлять… Ничего, дойдёт и до него время. Настанет час икс, когда семя православное по всему миру взойдёт и устроит гладомур для скорейшего наступления царствия небесного. Но пока рано, не было никаких знамений на сей счёт.
- Знамения - что за ерундень такая? - украдкой подмигнув Аське, поинтересовался Эдик. - Наверное, это когда военные знамёнами машут?
- Нет, знамение - это как бы сигнал свыше, - не заметив иронии в тоне мальчика, пояснил седобородый пришлец. - Не каждому понятный, между прочим.
- Секретный, что ли, сигнал? - подала голос Аська. - Как у нелегальных разведчиков в тылу врага?
- Можно и так сказать, - покивал грязнобородый старец. - Для тёмных душ самый что ни на есть секретный. Ибо им ведать не надобно, за какою чертой стерегут их языки пламени. Однако вам по малолетству ещё не поздно отойти от греховных сонмищ.
- А мы и не входили ни в какие… сновмища, - запнувшись на незнакомом слове, упрямым голосом выразил категорическое сомнение Эдик. - В чём наша вина? Ни в чём! Так что не надо нам шить никакого там ничего!
- Грех ваш не в том, что попустительствуете плотской слабости, а в том, что не получили благословения божьего посредством венчания в храме, надобно загладить это дело срочным покаянием, - наставительным голосом объяснил странный незнакомец, продолжая возвышаться над мальчиком и девочкой в неподвижной позе - так, будто весь мир мнился ему остолбеневшим, отчего он и сам старался сколь можно прочнее застыть на месте, дабы сила инерции не выбросила его из настоящей реальности в извращённую неизвестность.
Аське захотелось выругаться. Или хотя бы сказать что-нибудь решительное - наподобие: «А мы вообще не придерживаемся религии и не желаем о ней слышать. Идите и рассказывайте ерунду тем, кто имеет склонность к боголепствам и к богослужителям!» Однако весь её размягчённый организм, по которому разливалась приятная усталость от недавнего наслаждения, противился активным действиям, и производить лишние звуки девочке было лень. Потому она не стала ничего говорить. Только прикрыла глаза, несколько раз глубоко вздохнула и провела ладонью по лицу, стараясь выглядеть повзрослее.
А старец между тем продолжал:
- Если проникнуться покаянием, можно и любовное ощущение при себе оставить, тогда это окажется не грех. Даже наоборот.
- Та ладно! - снова не поверил Эдик. - Что за шняга? Кончайте валять дурака, дедушка.
- Ни в малейших в помыслах не имею валять дурака, отрок, всё истинно так и есть, - посветлел глазами незнакомец. - Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви в себе не содержу, то я - медь звенящая, или кимвал звучащий. Если обладаю даром пророчества и знаю все тайны, и имею всякое познание и веру, такую, что могу и горы переставлять, а не имею любви, то я ничто! И если я раздам всё имение моё и отдам тело моё на сожжение, а любви не имею - нет мне в том никакой пользы! Любовь милосердствует и долготерпит, любовь не завидует, не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла! Не радуется неправде, а сорадуется истине! Всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит! Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится. Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем! Когда же настанет совершенное, тогда то, что отчасти, прекратится! Се рёк Павел в послании коринфянам, и мы должны следовать заповеданному! Но только внятно соответствуя и не забывая о покаянном покорстве…
Аська не дождалась паузы в речи этого пришлого человека и, томно сощурившись, перебила его:
- А вы кто, дедушка?
- Амвросий, - представился старец.
Девочка непонимающе хмыкнула.
Мальчик наморщил лоб и шморгнул носом.
- Иерей Амвросий, - уточнил пришлец, качнув золотым распятием на груди. - Уж извините, обойдусь без челобития, чада, хотя вы и прежде меня обосновались в этом месте.
- Поп, да? - подозрительно спросил Эдик. - Если собираетесь здесь распоясаться, то я не советую, мы за себя постоять умеем. Что вы здесь потеряли? Зачем бродите по закоулкам?
- В самом деле, зачем? - присоединилась к подозрению Аська. - Попы должны в церквах работать, а не шастать по куширям и подглядывать за людьми. Или вам совсем делать нечего? Разве нынче у попов работы в церквях недостаточно?
- Изгнан я из храма фарисеями, - признался старец и гордо воздел торчком бороду. - Расстрижен обрядоверцами за усердное богоискание и подлинную твёрдость в убеждениях.
- Уволили, значит, - перевела на общепонятный язык девочка.
- Силою изгнали, - уточнил Амвросий. - Извергли из своего круга, обвинив в манихейском бреде. У них ладан на вороту, а чёрт на шеях. Обидно, когда корни человечьей души произрастают в недостаточно благоприятной почве, но ведь известное дело: в святых местах много нечисти, а нечисть таких, как я, терпеть не желает.
- Уво-о-олили, - издевательским голосом повторила Аська.
Старец не стал спорить. Лишь заметил смиренно:
- Это, наверное, даже к лучшему. Ибо каждый человек - храм сам для себя. А если пожелает, то может успособиться стать храмом и для других.
Принимая друг друга всерьёз, Эдик и Аська не собирались относиться так же ко всем остальным, не говоря уже о том, чтобы относиться подобным образом к любому встречному. Однако оба не нашли убедительного способа оборвать разговор с незнакомцем, в намерения которого - это было сразу видно - не входило оставлять их в покое.
- Ага, теперь я поняла, - сказала девочка. - Вас перестали пускать на службу, и вы теперь самодеятельно приискиваете шабашки на вольных хлебах - среди людей, которые от нефиг делать не ходят в церковь, да?
- Приключений на свою жопу подгребаете, - уточнил мальчик, представив себя человеком, который раз и навсегда избрал для своего образа маску предельной невозразимости. - То-то я гляжу, вы ходите смурной, как погорелец. Потому что приключений пока не огребли. А в бога сейчас мало кто верит. Мне отец говорил, что если и есть на свете какое-нибудь божество, то это математика, она не только описывает реальность, но и составляет саму её сущность. И что Вселенная - это одно огромное уравнение, которому нет начала и конца, и мы живём внутри него.
Без запинки воспроизведя запомнившееся сызмальства выражение, Эдик показал расстриженному иерею кулак. Тот, впрочем, нисколько не устрашился, лишь безрадостно покачал головой:
- Сказал - ровно жегалом жеганул… Он истинно верил в такую безлепицу?
- Не знаю. Может, верил. А может, просто так говорил, ради шутки.
- Нехорошая шутка. Господь его сурово накажет за такой юмор, поскольку проистекает он из гордыни, а во всякой гордости чёрту много радости. Рано или поздно последует кара твоему родителю, можешь не сомневаться.
- Да я и не сомневаюсь насчёт кары, отец-то мой недавно повесился. А вы нас не донимайте, не то хуже будет.
Амвросий снова покачал головой. И произнёс в горестном наклонении:
- Запутались вы в тенётах дурномыслия. Только глупотворения в образе человеческом стремятся по недосмотру божию делать зло себе и другим людям, которые призывают их к добру. Да ещё неверующие, кои живут невозвратно. Сначала живут, а потом умирают ещё невозвратнее, и ничто не удержит их на краю пропасти со всепожирающим пламенем на дне.
- Пугальщиков да поучальщиков нам не надо, - буркнул Эдик. - Тоже мне персона. Ни в какую пропасть проваливаться мы не собираемся и будем жить как сами захотим.
- Время великих соблазнов наступило, всем надо быть начеку, - настаивал иерей. - А кто не будет начеку, тот сам себя приговорит.
- Нет, себя не стану, лучше буду приговаривать других, - заявила Аська. - Я умею, сегодня попробовала и убедилась.
- Идите отсюда подобру-поздорову, - сказал мальчик. - Или вам делать нечего?
- Мы одну такую, которой делать нечего, кроме как ссать по-за углами, уже определили в нужном направлении, - весомо сообщила девочка.
Она жестом предъявила покойницу. И, укрепившись от воспоминаний, добавила:
- Если не верите, можем предоставить возможность убедиться на собственной шкуре, раз вам охота почём зря приставать к незнакомым людям.
- Небрежение служителем церкви, выраженное в словах и мыслях - тоже грех, между прочим, - не менее весомо выговорил старец, задержав мысль на обидных репликах мальчика и девочки. - Причём грех этот неизмеримо более тяжкий, чем самопроизвольно совершённое вами убиение этой несчастной, - он следом за Аськой указал на неживую женщину. После чего предложил официальным голосом:
- Покайтесь, чада. Ибо покаяние - это второе крещение, в котором мы омываемся от содеянных грехов, получаем благодать, утерянную после грехопадения, и снова одеваемся в чистые одежды. Конь - животное о четырёх ногах, а всё равно когда-никогда спотыкается. Чем же в таком разе оборониться от несчастливого случая, дабы не споткнуться, а если споткнуться, то хотя бы не зря, не без справедливой мстительности по отношению к лукавому, затаившемуся в самом себе? Нет, ничем не могут оборониться стада овец глупых, кроме обольстительных мыслей, но и они - ложные, изгибисто уводящие в сладости блудолюбия и прочих противоначальных пристрастий, а вместе с тем и прямиком в геенну. И я уже в геенне, и вы в ней, и каждый по отдельности, и многие среди ближних и дальних останутся без покаяния. Потому что благовремение не возникает само собой, к нему надо суметь подвигнуться через душевные труды и посильное страстотерпие в правильном направлении. Грешить легко - трудно каяться, однако после смерти покаянья нет. Живёшь - не оглянешься, помрёшь - не спохватишься, мало кто чувствует, как время истекает и поторапливает, а зря, очень зря. Пути ясны, да очи слепы, истинно говорю вам: без искреннего покаяния нет и не может быть спасения, а только морок и погибель под натиском химер. Не медлите, не засоряйтесь в помышлениях разными пустяками, а скорее принимайтесь думать о собственных жизнях и вспоминать проступки и погрешения. Ничто не способно избавить от земных тягостей, лишь покаянное слово отверзает людям небо и вводит в райские врата. Были грешными - становимся святыми...
 - Ой нет, дедушка, - перебил его Эдик, сделав нетерпеливое движение головой. - Мы неверующие, так что идите-ка лучше своей дорогой, не тратьте зря время на агитацию.
Мальчик мог бы долго, в мельчайших эпизодах рассказывать свою жизнь, если б его позвала к этому внутренняя потребность. Однако в том-то и дело, что никакой внутренней потребности у него не возникало; да и внешних необходимостей на горизонте не прорисовывалось даже в воображаемых контурах покаянного наклонения, Такое всегда к лучшему, он знал по опыту: чем больше намажешь на себя чёрной краски словесным образом, тем гуще потом оказывается наказание.
- А если, дедуль, вам совсем нечего делать, - с ехидной усмешкой добавила Аська, - то вы уж тогда лучше над этой вот тётенькой свои молитвы почитайте. Ей нужнее, она как раз только что умерла.
- Над ней не буду, - сказал старец, посмотрев на распластанную женщину как на смрадную ветошь. Затем плюнул покойнице в лицо, уселся на траву рядом с девочкой и пояснил:
- Она отпеванию не подлежит.
- Почему? - удивился Эдик.
- Потому что без молитвы и покаяния преставилась овца, - Амвросий воинственно сверкнул белками глаз. - Об таких сказано: за бешеной овцой не крылату пастырю бысть.
- Так вы же не крылатый, дедушка, - уточнила Аська.
- Я-то, конечно, не крылатый, твоя правда, но ведь надо мною имеются инстанции повыше, - с этими словами старец уверенным движением устремил указательный палец в небо. - В рай за волоса не тянут, инда чья воля, того и ответ. Потому ваша убиенная - даже не сказать овца, а просто нелепое произволение природы. Теперь несчастной дорога в геенну прямее не бывает. Это уже не в моей воле - предоставить ей отпущение грехов и путь ко спасению. Значит, пусть лежит как лежала, не будет ей дадено успокойствования ни на каком свете. А я, чада, в миру вылавливаю живые души ради их вразумления - и объясняю всем, не жалея сил, и раз за разом, как заведённый, втолковываю, что если к покаянию не прибегать, то благодать сочится из души, как из прохудившейся скудели, пока до последней капли не выйдет наружу. Чувствовать себя пустым сосудом никто не желает, но чем заполниться? Нечем, в том-то и дело, только грехом и мразью. Так вот, по мере возможности я и стараюсь препятствовать: вылавливаю души и врачую их страшные язвы покаянием, ибо лишь покаяние вытаскивает нас из бездны греха, страстей и пороков и вводит в райские врата... Старец Силуан говорил: «Кто кается, в том Дух Святой, и он ещё на земле похож на господа, а кто не кается, тот похож на врага»... А преподобный Нифонт однажды узрел, как ангелы несли на небо душу грешника - и когда они держали путь через мытарства, злые духи кричали: «Отдай её нам, эта душа наша! Нет греха, коего не совершил бы этот человек, он жил в страстях и пороках!» И молвил тогда ангел-хранитель: «Да, страшным грешником был сей человек. Но когда он заболел, то раскаялся пред господом и горячо молился. За это господь простил его». «Как же нам быть? - возопили в отчаянии демоны. - Если он помиловал такую душу, то он рано или поздно весь мир помилует! Выходит, мы вотще трудимся?» И ответствовали ангелы: «Если покается весь мир со смирением, то господь его помилует». И внесли они в райские врата душу покаявшегося грешника...
- Ой, как интересно! - захлопала в ладоши Аська, которой страннообразный старец начал казаться глубинным человеком, недоступным для быстрого понимания. Это не могло не заинтриговать девочку, и она попросила:
- Расскажите ещё что-нибудь такое страшненькое, дедулечка! Про демонов и ангелов!
Эдик, в отличие от своей подружки, сохранил скептическое лицо. Но уточнил на всякий случай:
- Вы их сами-то хоть раз видели своими глазами, демонов и ангелов?
- Увы, чадо, пока не сподобился, - признался расстриженный иерей. - Но всё в руках божьих, а я могу только уповать. Всё-таки господь скорее слышит молитвы служителей церкви, они особенно святы перед ним. Вот, например, при совершении святых тайн. Освящая дары хлеба и вина, священник говорит: «...и сотвори убо хлеб сей, честное тело Христа твоего, а еже в чаше сей, честную кровь Христа твоего» - и по слову его молитвы тотчас хлеб претворяется в тело, а вино в кровь Христову. И такую непреложную силу слово имеет единственно в устах церковных служителей. Но уж коли при совершении святых тайн столь могущественна молитва служителей церкви, то нет сомнений, что и в иных случаях, в любое другое время и в другом месте он скорее слышит их молитву...
- Нет, дедушка, нам про молитву неинтересно, - перебил старца Эдик (между тем, он продолжал свои усилия, пытаясь незаметно вытащить топор из черепа покойницы). - Ты нам - как Аська просила - ужастик расскажи. Про потустороннее что-нибудь, сечёшь?
- Что ж, можно и ужастик, - пошевелил сивыми бровями иерей Амвросий и, поднявшись на ноги, принялся с раздумчивой внушительностью прохаживаться вдоль берега Карасуна. - Вот был такой случай. Жил один разбойник по имени Варвар - страшный грешник, убил тыщу человек, среди них нескольких священников. Но настал час, когда он осознал свою жизнь и пришёл на исповедь к священнослужителю: во всём покаявшись, испросил себе епитимью во искупление грехов. Священник ответил: «Отныне будешь у меня работать, а жительствовать, есть и спать станешь в хлеву, в однорядь со свиньями»... И когда со службы пошёл священник домой, то Варвар побежал за ним на карачках. «Что это с тобой?» - спросил служитель церкви. А покаявшийся разбойник ответил: «Вы же сказали, чтоб я уподобился скотине»... И так несколько лет обитал в хлеву тать Варвар. Засим ушёл в пустынное место - и там он також гулял на четвереньках много годов... Однажды проезжали мимо охотники, узрели в траве зверя и выстрелили. А когда подбежали - обнаружили человеческое подобие, коим был Варвар. Его поховали в сырую землю, а потом открылось, что тело покойного нетленно и мироточит... Теперь Варвар причислен к лику святых, и многие люди обрели исцеление на его могиле.
- Это что же получается, - удивлённо выкатила глаза Аська, - значит, можно всю жизнь спокойно согрешать и ни о чём не беспокоиться - так, да? Значит, можно творить что захочешь - главное, чтоб успеть перед смертью покаяться? Ну и ну-у-у! Вот это вы сказанули!
- В самом деле, слишком уж всё у вас легко и просто, дедушка, - Эдику надоело перетаптываться с ноги на ногу подле покойницы (тем более что топор, который мальчик не переставал дёргать, мёртво сидел в её черепе, будто приваренный газовой сваркой), посему он вновь уселся рядом с Аськой. Склонился к девочке, по-хозяйски приобнял её за талию (та сразу спрятала лицо у него на плече) и, напустив на себя утомлённо-безразличный вид, изрёк по-взрослому увесисто:
- Прямо как в сказочке для дебилов всё у вас получается, ёлки! Я чё-то не очень верю в такое.
- Оно, может, и как в сказке, да не совсем, чада. А если по правде сказать, совсем не как в сказке… Знамо дело, большинство людей умеют только искажать благие замыслы, любое усилие они исхитряются перековырнуть шиворот-навыворот, а выходит, что и ничего не могут. Зато истинно верующий может всё. Он способен превратиться в птицу, а то и в своём собственном облике преодолевать несказанно большие расстояния. Этих расстояний вообще не существует, потому что мы сами их измыслили и держим в своём воображении. Если человек пылает сердцем и по-настоящему живёт духовной жизнью, то его вера побеждает оковы самого крепкого воображения, равно как и всякий больной вымысел от лукавого! Однако повторяю: истинная вера неотделима от покаяния, и без него невозможно идти никуда дальше. Если человек осознал свои грехи и не хочет, не может с ними жить, то ноги сами несут его скорее на исповедь. Лучше всего, конечно, осознать пораньше, ибо чем больше проходит времени после того как тебя уязвил грех, тем бесчувственнее твоя душа становится, и ты исхитряешься, находишь разные способы и возможности обтерпеться и привыкнуть к своей греховной уязвлённости, откладывая в долгий ящик возможность покаяния. Соответственно в твоём сознательном пространстве беспрепятственно рождаются и роятся всё более густыми стаями порочные помыслы, а из них вытекают мерзоугодные слова и деяния без стыда и совести, кои уводят тебя всё дальше от исповедальной стези.
Проговорив последние слова, старец с твёрдым пониманием важности излагаемого вопроса покачал головой. Затем с трубным звуком втянул в себя воздух, прочищая носоглотку; и, огладив бороду обеими руками, терпеливо выворотил взгляд в землю - будто его собеседниками являлись не Эдик и Аська, а их тени, под покровом темноты уже начавшие просачиваться в мир навьих сущностей:
- Покаяться - это разве всем дадено? - пошевелил он пальцами во многовыражающем жесте. - Особенно перед смертью? Не-е-ет, агнцы! Грех греху рознь, с иным не успеешь и оком моргнуть, как провалишься в вечное пламя. Не каждому человеку отпускается такое счастие, чтобы успеть позвать и принять господа в душу свою. Вон как нонешней вашей убиенной… - иерей снова громогласно втянул в себя воздух и харкнул в лицо распластанной женщине. Однако на сей раз промахнулся. Тогда, словно желая реабилитироваться перед юной аудиторией, он поднялся с земли, пространно повозился в своей бесформенной одежде, задирая, задирая и задирая её многократно повторявшимся движением... После чего извлёк наружу неординарно длинную половую принадлежность, широко расставил ноги - и принялся мочиться на покойницу, блаженно жмурясь и покряхтывая.
Эдик опустил взгляд. Не по причине излишней стеснительности, а оттого что изнанка чужого организма представляла для него мало интереса. Он стал смотреть на уничтоженную незнакомку. И подумал о том, что все, кто живут и умирают, должны иметь какое-то предназначение. Но в чём же тогда состояло предназначение этой женщины? Неужели в том, чтобы будущий военный мог на ней потренироваться убивать своих вероятных противников? Если так, то он, Эдик Елдоносов, вправе почувствовать себя незаурядным человеком, раз природа позволила ему столь щедро расходовать чужой жизненный материал. Подобное, вероятно, бывает отпущено судьбой лишь исключительно крупным полководцам и великим государственным деятелям из других, невоенных сфер.
Упомянутая мысль наполнила мальчика гордостью и дополнительной надеждой на самодостаточное будущее. Он пошевелил ноздрями и подставил лицо ласковым, хоть и слабым дуновениям ветерка. Который казался на вкус - то немного сладковатым, то, наоборот, кисловатым, а то и вовсе горчил. «Интересно, откуда берётся вкус у ветра, - подумал Эдик. - И почему не бывает безвкусных ветров? Наверное, потому что каждый ветер смолоду хранит вкус того места, где он родился, а к старости приобретает ещё что-то другое, подсказывающее правильное направление к смерти. Метеорологи должны об этом всё знать… А может, мне стать метеорологом? Нет, поздно менять выбор, я ведь уже Аське пообещал. Да и убийство тогда получится зряшным, а это неправильно». 
…Амвросий покончил с естественной надобностью и вновь завозился с одеждой. Попутно скривил взгляд на Аську и Эдика - и счёл возможным пояснить:
- Одни вещества человек помещает внутрь себя, а другие выпускает наружу и этим поспешествует природному кругообращению и общеполезному выравниванию. Персть земная ничем не брезгует, ибо каждый из нас из той персти взят на время и в неё же обратиться предназначен. А ведь кругообращение и выравнивание - сами знаете кто удумал и привёл в действие на радость нашу едино с тяготами жизни и смерти. У него не может быть неправильного. Разве ж я решился бы содеять - даже по малой нужде - что-нибудь ему не угодное? Как бы не так.
Высказав эти соображения, старец уселся на траву и несколько секунд прислушивался к своему внутреннему камертону, чтобы настроиться в правильном направлении. А затем, вернувшись к прежней теме, продолжил нравоучительным тоном:
- Чтобы возникло покаянное чувство, надобно почаще вспоминать о смерти. А то как бывает с некоторыми? Они думают: вот уйду на пенсию, тогда начну в храм ходить, тогда и намолюсь вволю, и покаюсь как следует. А откуда он ведает, что спроворится дожить до пенсии? Сходи на погост, поглядиосмотрись: там лежат не одни старики, но и молодые!  Возможно, и тебя отец небесный призовёт к ответу завтра или послезавтра. Но те, у кого в голове мыслями реденько засеяно, стараются лишних вариантов не допускать, надеются на авось. Святитель Иоанн Златоуст сказал: «Не откладывай на завтра, этому завтра никогда нет конца». Не верь миру и диаволу, который нашёптывает: «Погоди, ещё успеешь». Не медли ни дня, ни часа! Ежели, к примеру, сразу не вытряхнуть говно из ночного горшка, оно присохнет, и его потом станет трудно отскоблить. Так и душу со временем всё труднее от грехов отскабливать, и она постепенно делается намного хуже горшка с говном… А у вас обоих незавершённые души, они ещё имеют способность меняться в любую сторону, куда их направят обстоятельства или собственные благие усилия, в этом пока ваше везение, агнцы.
Слова старца Амвросия, несмотря на пламенную неукротимость интонаций и жестов, чересчур медленно продвигали вперёд суть его мыслей, разворачиваясь перед мальчиком и девочкой наподобие заковыристого ребуса. Однако понять его было можно. И Аська с Эдиком старательно слушали непривычные для себя обороты:
- Господь нам говорит: «Ныне обратись ко мне, завтра может быть поздно», но грехи сладки, а люди падки, да ещё диавол на ухо нашёптывает: «Оставь на завтра, ведь ты ещё молод, живи в своё удовольствие - успеешь покаяться». Трудно, ох трудно! Потому надо помнить: промеж тобой и смертью один шаг, а непокаянность - это как болезнь, только не телесная, а духовная. И её ни в коем разе нельзя запускать, эту пагубу, ибо прискорбно поспешествует она тёмным чаяниям врага рода человеческого и протоптанным шляхом приводит овец заблудших к неминуемому духовному умертвию, в стадо козлищ и нечестивцев... Нет, я не утверждаю, что во всём бывает умысел - напротив, часто люди не замечают за собой греха, а заметив, стараются поскорее забыть его, не придавая серьёзного значения содеянному. Однако ответ придётся держать неминуемо - как за сознательные, так и за неосознанные прегрешения, как за памятные, так и за позабытые поступки свои, вот о чём мы не должны забывать…

***

Долго и вдохновенно проповедовал старец, рисуя бородой в воздухе строгие остроконечные знаки. Его слова, не особенно нужные Эдику и Аське, тем не менее понемногу просачивались в их извилины. Подобно тому, как вода просачивается сквозь рыхлую почву в ничем не занятые подземные полости.
Не сказать, чтобы мальчик и девочка принимали всё на веру. Однако они были заворожены монотонным повторением непонятного, как если бы над ними без конца произносили парализующую волю магическую формулу. Неудивительно, что пламенный оратор и его юные слушатели не сразу заметили появление нового персонажа...
Они спохватились лишь когда до их слуха донеслось деликатное покашливание. То давал о себе знать сухощавый мужичонка средних лет, имевший присадистую фигуру и облачённый в штопаную-перештопанную фланелевую тужурку цветов зимбабвийского флага и в краги поверх чего-то, сильно смахивавшего на серые от старости кальсоны. Над этими ветхозаветными гуньками возвышалась вертлявая голова с грубо выструганным, почти прямоугольным загорелым лицом, хранившим уныло-настороженное выражение, а в стороны из-под тужурки торчали два заскорузлых обветренных кулака. В одном из которых незнакомец держал удочку, а в другом - татуированном синим якорем - початую бутылку водки «Русский размер»… Несмотря на удочку, бутылку и все свои утлые одёжки новоявленный пришлец напоминал недавнее животное, невесть каким способом умудрившееся сбросить шерсть и превратиться в человека.
- Не помешаю честной кумпании? – спросил он.
- А ты крещёный будешь аль как? - вместо ответа осведомился Амвросий бдительным тоном.
- А тобтыть! - с готовностью закивал его нечаянный собеседник. - С детства, как полагается, окрещённый по всем правилам.
- Крестик нательный при тебе имеется аль нет? - уточнил старец.
- Крестик? - удивился рыболов интересу Амвросия. - Да куда он денется: при мне, само собой. Говорю же, крещёный я. А что?
- А ничего. Мало ли что говоришь-то. Иные говорят, да на деле не всё по говоренному выходит. Ты давай-ка покажи свой крестик, чтобы мы не сомневались.
- Странные вы люди, ей-бо… Ну… Вот он… - мужичонка расстегнул две верхние пуговицы замызганной рубашки, обнажив висевший на чёрном гайтане алюминиевый крестик грубой штамповки. - Православного я роду-племени, зачем врать-то мне, ёфель-муфель. А недоверие ваше обидно, я всё-таки собственную гордость пока ещё в потёмках не утерял.
- Тогда присаживайся, мил человек, - подобревшим тоном позволил священнослужитель, подняв руку в спокойном, почти отеческом жесте. - Насчёт гордости - это правильно. Без гордости человек что тряпка, всяк об него ноги вытрет. За крестик не серчай, нам требовалось убедиться. Как говорится, по привету ответ, по вере почёт… Значит, рыболовством здесь пробавляешься с божьей помощью?
- Ну да, рыболовствую помаленьку.
- А на что ловишь?
- Когда как, - повёл плечами пришлец. После чего сосредоточенно сдвинул брови, вспоминая, и принялся загибать пальцы:
- Чаще всего ловлю на хлебный мякиш. Или на макуху. Или на червя. Или мяско подтухлое. Не то, бывает, и на пуговку.
- Врёте, наверное? - недоверчиво встрял Эдик. - Вот ещё чепуха какая, кто это рыбу ловит на пуговицу?
- А я и ловлю, - откликнулся мужичонка. - У меня же всего одна удочка. А вторую, когда хочу, я сооружаю простым способом. Привязую пугвичку на конец лески и чуть выше с помощью резинки укрепляю кусок жмыха. Заместо грузила подбираю маленькую каменючку, а для поплавка - кусок пробки... Рыбёха чует жрачку, но ей мешает пугва: бьёт по носу. Ну, она же дурная скотина, оттого в сердитом настроении хватает, значит, и выбрасывает пугвицу через жабры - это они часто так с несъедобными вещами делают. И что ты думаешь: не хуже крючка держит рыбёху за жабры пуговочка-то!
- Чё-то мне слабо верится, - честно призналась Аська, которой было малоинтересно томиться чужими косномысленными рассуждениями. - Думаю, вы специально нас заблуждаете, чтобы потом посмеяться. Не до такой же степени рыба дурная.
- Как раз очень даже до такой, - мужичонка возмущённо собрал складки на лбу. - Зачем мне тебя заблуждать-то, разве я похож на ветрозвона брехливого? Меня здесь все знают: спроси у любого первовстречного, и он тебе скажет, что я зряшно, без достатошной причинности, молоть языком не стану.
Несколько секунд он скрёб пальцами землю и выщипывал под собой траву, чтобы успокоиться; а затем воскликнул:
- Я тебе, девочка, вот что скажу: на крючок с наживкой подцепляться тоже большегрузного ума не надобно, а она же подцепляется, рыбья душа, проглотка пернастая!
Иерей Амвросий был настроен более благожелательно, чем Аська:
- Ловить на пуговицу - такое, наверное, даже мне было б интересно.
Сказав это, он одобрительно встряхнул бородой и бросил взгляд в сторону Карасуна, будто мгновенным прозрением обревизовав рыбье поголовье в толще воды. После чего присовокупил:
- Ничего не скажешь, хитрая придумка!
- Не я придумал, - признался рыболов, смиренно взглянув на старца красными глазами. - Это старинный способ. Мне батя сказывал, ещё в давнишности, по моему малолетнему возрасту. А его дед научил.
- А рыба твоя где же? - поинтересовался иерей.
- Та какая, на хрен, рыба, с отакой, как на этом Карасуне, экологией, - безнадёжно махнул рукой мужичонка, устраиваясь рядом с Амвросием. - Веришь, отец, одной водочкой и спасаюся, а то бы совсем тоска, ёфель-муфель... Кстати, ты как - причаститься не желаешь?
- Причаститься - это хорошо, - согласился старец, степенно приняв из рук новоприбывшего «Русский стандарт». - Тем более сказано: кого зазвал, с тем и пестуйся… Тебя как звать-то?
- Юрком.
- Ну, будь здрав, Юрко, ос-споди, помилуй мя.
С этими словами Амвросий бегло перекрестился, поднёс к губам горлышко бутылки и, резко запрокинув голову, сделал несколько протяжных глотков. Затем сипло крякнул и покосился на Аську и Эдика:
- Нет, агнцы, вам употреблять зелье пока рановато.
И вернул бутылку Юрку.
- Подумаешь, - сказала Аська. - Да мы и не хотим хлестать вашу водку. Она противная, горькая. Вот если б у вас была вишнёвая наливка - такая, как приготавливает моя бабушка - тогда другое дело, я б ещё могла согласиться. Наливка сладкая, вкусная, м-м-мням-ням!
- Не-не, наливку лично я не уважаю, - перекосоротился рыболов. - От наливки толку - ноль, только голова болит и похмелье поганое на следующий день. Если много наупотребляешься, конечно. А если мало - так на хрена ж тогда её вообще употреблять? Никакого смысла не получается. В общем, не напиток, а баловство.
Поделившись этим категорическим мнением, Юрко сделал аккуратный глоток из бутылки. На несколько секунд с блестящими глазами и распахнутым ртом отрешился для пищеварения, а потом указал тёмным от присохшей наживки пальцем на убиенную:
- А дамочка ваша насчёт выпимки - как? Употребит? Или ей уже достатошно?
- Достаточнее не бывает, - усмешливо клокотнул бронхами иерей Амвросий и снова сплюнул, на сей раз недалеко перед собой.
- Да-а-а… - печально покачал головой Юрко. - Женщины ныне пошли не те, что раньше. Матери наши вот так, в пьяном образе, под кустами не валялись, а бабки - тем более. Хоть и пивали неслабо, однако же дойтить до дому у них силов завсегда доставало.
- Она не пьяная, - сказал Эдик.
- Она - того, - Аська провела рукой себе по горлу. - Готовенькая. Совсем.
- Готовенькая? - не понял рыболов. - Обкурилась, что ль, конопели? Или обожралась увеселительных таблеток? Ай-я-яй, до чего народ докатился. А ещё женщина называется! Нет, я хоть и сам выпить люблю, но таких-всяких развлечений не одобряю. Извиняюсь, конечно, ежели кого обидел.
- Не извиняйтесь, дядя, она уже ни на кого обижаться не может, - пренебрежительно хихикнула Аська, склонив голову набок.
- Она дохлая, - пояснил Эдик.
После слов мальчика Юрко замер на месте, как будтго его оглоушили ударом из-за угла.
- Дохлые не пьют и не курят, - довольная реакцией рыболова, добавила девочка. - Зато и обижаться ни на кого не способные.
- П-почем-м-му-у-у… - простонала вдруг покойница. И, шевельнув кишками, приоткрыла глаза. - Да-а-айте мне... пи-и-ить... И си-и-ига-а-аре-е-ету-у-у…

***

- Ой! Ни фига себе… - после секундного замешательства прошептала Аська, прижавшись к Эдику. - Кажется, мы её не добили.
- Да я же сам видел, как она умирала, - изумлённо расшеперился мальчик. - А вот, оказывается, не умерла.
- Я н-не ум-м-мерла-а-а… - распахнув сухое отверстие рта, вновь протянула покойница, словно волшебная птица, возродившаяся из пепла и тьмы для насмешки над микроскопической человеческой жизнью. - Н-не х-х-хочу у-у-ум-м-мира-а-ать без сча-а-астья в душе!
- Ну и дура! - в сердцах воскликнула Аська.
- Бли-и-ин, - протянул Эдик. - Да как же её надо бить и резать, чтобы окончательно запустить в расход, я уже прямо не знаю.
А священнослужитель, наклонившись, с лёгкостью выдернул из головы женщины топор. Затем поинтересовался, оставаясь в склоненной позе и задумчиво отирая о траву лезвие:
- Звать тебя как, дщерь человеческая?
- Надей.
- Что же я, Надежда, не зрю на теле твоём креста православного?
- Отку-у-уда ему быть, если я атеи-и-истка...
При этих словах женщина приняла сидячее положение. Слова точно с большим трудом отрывались от её дыхания:
- Я же в профсою-у-узном комитете... И роди-и-ители - в городско-о-ой администра-а-ации… Меня тоже… хотели устро-о-оить… да не успели… О-о-о, дай же мне попи-и-ить, ради бо-о-ога-а-а...
- Тебе богом будет числиться диавол до самого Страшного суда, - проговорил старец разочарованным голосом. - У него и потчуйся, курвица профсоюзная.
Закончив фразу, Амвросий не преминул снова с размаху вонзить лезвие топора в череп недобитой Надежды. Которая тотчас закрыла лицо пыльными ладонями, как бы желая заслониться от ярких лучей отсутствовавшего солнца. Потом, не издав ни единого звука, легла на спину.
С печальным удовлетворением священнослужитель дунул себе в кулак и с полминуты крепко сжимал частицу пойманного дыхания, словно отогревая залубеневшую от одиночества птицу. Которую наконец выпустил в невидимый полёт лишь после того, как все устали на него смотреть. И с требовательностью протянул руку в сторону рыболова.
Юрко, верно истолковав жест Амвросия, сноровисто вложил бутылку в десницу старца. А сам извлёк из кармана фланелевой тужурки сложенную во много раз газету - развернул её, расстелил на траве (приговаривая: «Не уважаю твёрдую местность. Люблю когда можно помягше присесться. Оно хоть и грязно, да ведь от грязи ещё никто не умер, а чистотой ни одного упокойника с одра не подняли. Но всё же получается деликатнее соприкасаться с почвой через газету, потому давно у меня вошло в привычность») - и плюхнулся сухим задом на печатный орган.
- Снова умерла тётенька, - медленно, как бы выдавливая из себя сомнения, проговорила Аська.
- Ей так будет лучше, - рассудительным голосом заметил Эдик, глядя на женщину с воткнутым в голову топором. - Живым всегда тревожно и чего-нибудь недостаточно для удовлетворения. То пить хочется, то есть, а то вещей или одежды… да мало ли каких ещё удовольствий… Зато у неё теперь вообще ни в чём не возникнет потребностей.
- Она нам должна сказать спасибо за то, что одним махом порешали все её проблемы, - рассудила девочка.
- Может, и сказала бы, - предположил мальчик, - если б успела понять свою пользу.
- Думаешь, она не успела понять? Даже приблизительно?
- По её виду не сказал бы. Разве только в последнюю секунду догадалась.
- Так я и говорю о последней секунде.
- Бесполезно гадать, Аськ. Этого нам никогда не узнать.
- При любом случае ускоренной смертью окончиться проще, - вставил своё мнение рыболов Юрко. - У некоторых получается иначе: похитрее да поволынистее. Не знает удержу природа по части разных истязательств и скорбей мученических, нда-а-а... Хотя, конечно, неудобствования эти на вернисажах не выставляются, но при достатошном невезении можно напоследок столькими способами наикаться, что будешь готов тыщу раз проклянуть своё существование всеми доступными проклятиями.
Амвросий слушал их с рассеянным видом. Затем будто вскинулся ото сна - приложил к губам горлышко бутылки и, задрав голову, сделал два торопливых глотка. После чего крякнул, блаженно помотал бородой и доверительно сообщил:
- Человек слаб, а искушений много.
- Совершенно так и есть, - подтвердил рыболов. - Искушений вокруг - море разливанное, не переплыть.
- А всё же надобно стараться переплыть, - сказал иерей. - Аще не переплывёшь, то утопнешь: камнем ко дну отправишься, и вся недолга. Потому нет другого выхода.
- Быр-быр-быр! - задиристо передразнила его Аська. - Тыр-тыр-тыр! Пыр-пыр-пыр!
Эдик хохотнул. И продолжил дразнилку:
- Тыр-тыр-пыр! Фыр-фыр-фыр!
Амвросий не выказал реакции на зубоскальство мальчика и девочки, лишь махнул рукой. Затем снова посмотрел на распростёртую Надежду (при этом на его лице коротко отразилось выражение брезгливости); и сделал ещё три глотка из бутылки: на сей раз медленных, смакующе-обстоятельных.
Не успел он как следует продышаться, когда из-за его спины раздались бодрые голоса - такие бывают у молодых станичных трактористов, собирающихся ради спортивного интереса подраться стенка на стенку:
- А эт-та кто тут так-кие скучкова-а-ались?
- Ого, да тут целая компания!
- Ишь, толковище устроили в потёмках, не сидится им по домам. И вид у всех, по-моему, борзоватый.
- Н-да, что-то подозрительный сходнячок посреди ночи, мля! Может, это не совсем простые люди? Может, террористы, а?
- Натурально похожи на террористов, ёлы-метёлы. Нашли себе закуту подальше от глаз и прячутся. Дожидаются своего часа, чтобы злоумышлять.
- Вон тот, в чёрном балахоне - вродеб-то на попа смахивает. И глядит на нас, точно шестерых проглотил, а седьмым поперхнулся.
- Что за клоун?
- Цирк уехал, клоуны остались, гы-гы-гы!
- А может, он - шахид переодетый? Эти твари шахидские, мля, кем угодно переодеваются, чтобы нас половчее сбить с толку. А сами потом трамваи под откосы пускают, ёфана жизнь.
- Наверное, надо произвести их досмотр, трищстаршлтенант.
- Отчего ж не произвести, - с готовностью подвигал сверху вниз козырьком фуражки тот, кого назвали старшим лейтенантом. - Сейчас произведём.
Он выставил вперёд лицо, похожее на распаренную в чугунке гречневую кашу, щедро сдобренную тараканьим жиром, заложил руки за спину и, покачиваясь с пятки на носок, грозно приказал:
- А ну, граждане неустановленные личности, хватит на траве яйца выхолаживать! Чего расселись, как глухари по гнёздам? Быстро все на ноги подымаемся и выворачиваем карманы на предмет взрывчатки Я кому сказал, мать вашу? Живее пошевеливаемся, живее, пока мы к вам не применили высшую меру физического воздействия!

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Мир - это зеркало, и он возвращает каждому его собственное изображение. Нахмурьтесь - и он в свою очередь кисло взглянет на вас, засмейтесь ему и вместе с ним - и он станет вашим весёлым, милым товарищем.
УИЛЬЯМ ТЕККЕРЕЙ «ЯРМАРКА ТЩЕСЛАВИЯ»

Десять лет назад я бы никогда не поверил, что буду пить вино со своим духовником; но я бы тогда тоже ни за что не поверил, что буду убивать людей и меня за это не только не повесят, но наградят орденом, - и всё-таки это случилось.
ЭРИХ МАРИЯ РЕМАРК «ЧЁРНЫЙ ОБЕЛИСК»

Слово «полиция», невысказанно возникшее разом у всех, оказалось ошибочным. Поскольку трое молодых людей в парадных кителях с красными повязками на рукавах оказались воинским патрулём, который пустили бродить по городу в связи с призраком терроризма, припомнившемся в очередной раз штабному руководству. Как и полагается патрульным, они старались стеречь покой вверенного их заботе города, но пока не могли подыскать подходящих кандидатов для приложения усилий, отчего слонялись по улицам просто так и успели изрядно утомиться.
Юрко с вывернутыми для досмотра (да так и не заправленными обратно в брюки) карманами после короткой борьбы с бережливостью собственного характера проявил гостеприимность и предложил военным выпить. Старший лейтенант, претерпев столь же непростые внутренние колебания, сумел удержать в себе чувство долга и с максимально равнодушным видом отказался. Однако патрульным солдатам позволил расслабиться.
- Ладно, раз такое дело, хлопцы, оставайтесь здесь, - деловито распорядился он. - Можете в меру возможности поколбаситься. Только чтобы не нажирались до поросячьего писка. А я пошёл домой. Буду… - он умолк на полторы секунды, словно прислушиваясь к тому, что нашёптывали ему всеобъемлющие голоса воинских уставов; а затем, близоруко сощурившись, посмотрел на часы и спланировал:
- Буду в три ноль-ноль. Но смотрите мне: чтобы отсюда - ни шагу!
Солдаты, обрадованно пошевелив мускулистыми лицами, откликнулись в два горла:
- Не беспокойтесь, трищстаршлтенант, мы же не первый день замужем, не подведём, ёмныть!
- Да мы отсюда ни ногой, нам тут компания подходящая, потому идите до своей жинки со спокойным сердцем. Отдыхайте и не думайте, всё будет нормалёчек!
- Всё будет чинным чином, как положено, - неожиданным подголоском присовокупился к солдатским изъявлениям рыболов Юрко.
В знак уважения он пространно покряхтел с видом непреднамеренного человека, готового поделиться с первым встречным универсальным рецептом исцелениия от внутренних болезней. И добавил для убедительности:
- Мы, мил человек, тоже не на лунном спутнике обученные гражданской правопорядочности. Потому имеем достатошную осознательность - знаем, что почём и где поскольку.
Старлей не стал дослушивать дальнейшие заверения. Лишь показал подчинённым обросший рыжими волосами жидкомясый кулак и, перебив ненужные слова, обозначил по-служебному безупустительным голосом последнее условие:
- И ничего такого мне тут, а то знаю я вас. Сидеть в траве и не отсвечивать по городу!
После этого развернулся на сто восемьдесят градусов и, споро перепрыгивая через слабо выраженные складки местности, убыл в сторону закатившегося солнца.
Эдик Елдоносов смотрел вслед офицеру, растворившемуся среди тёмных внутренностей города, и думал о том, что неизвестно откуда всё берётся. Например, взять тот же самый город. Может, люди вообще никогда не строили его, а он самостоятельно вырос на берегу Карасуна, словно гриб или растение. Правда, тогда получается, что он живой, а люди копошатся между зазорами его организма, перетекают неравномерными потоками из одного слабого места в другое, точно вредоносные микробы, размножаясь с кем попало, питаясь чем бог пошлёт и стремясь существовать как можно дольше без проблем и забот. А зачем? Да низачем, просто так… И если старший лейтенант - всего лишь один из тысяч малозначительных микробов, то какая разница, остался он со своими солдатами или удалился к чертям собачьим? Да никакая, хоть бы он даже застрелился на месте или с порывом ветра улетел в космическое пространство, дабы затеряться среди межпланетной пыли и прочего бесполезного мусора.

***

- Чегой-то на военного он не дюже похожий, - помыслил вслух Юрко, озадаченно ощупывая взглядом оставшуюся после старлея скудость пейзажа. - С виду чистый недоедок. По мне, дак военная внешность должна обретаться совсем в инаком коленкоре, посурьёзнее евонной.
- А какой должна быть военная внешность? - проявил живонаправленный интерес Эдик Елдоносов. - Разве она какая-нибудь особенная? Кто сказал, что ей полагается отличаться от обыкновенной?
- А никто не сказал, такое легко понятьи безо всякого сказу. Да и вообще, нормальные военные не ходят-бродят без толку по городу, а прилагают усилия, тренируются стрелять и готовятся к войне с Америкой. Ведь международное положение - знаешь, какое сейчас?
- Не знаю, - сказал мальчик. - А какое оно, международное положение?
- Известно какое, хреновое, - безотрадно махнул рукой Юрко. - Всех дураков на свете не сосчитать, вот они и злопыхают, стараются привести Россию в беспорядок. Нет, конечно, и на Руси не все караси - есть, кроме них, ещё ерши да щуки, но всё-таки снаружи форменные акулы на наше добро разевают пасти. Не понимают, дурьи головы, что убить нас некому, да и снять с нас нечего. С разных сторон стараются задушить экономическими санкциями. Мир на волоске держится, того и гляди вся земная округлость превратится в горячую точку. Только такое дитё, как ты, может этого не разуметь… Разве военным допускаемо в подобное время бродить бездельно? Да нормальная армия уже давно должна рыть окопы по всем периметрам! Нет, раньше было лучше. Раньше служили как положено, без дураков… Да и внешность, я же говорю, неправильная у этого старшого: не офицерская, не боевая.
Посреди описываемого момента рыболов ненадолго прекратил высказываться. Тихо посвистывая ноздрями, он в нескольких местах своего умственного багажа скоро и безугадливо перетряхнул бледные краски прежней жизни, чтоб увидеть подходящие образы военного смысла в человеке - но, не обнаружив ничего удобоприложимого к себе и другим, продолжил степенно-рассудочым темпом:
- Оно же проще выеденной яишни. Вот за себя скажу: сколь я военных ни видал - у всех были хари здоровущие. Такие, что хоть пеньки с их помощью выкорчёвывай. Потому как харя - она показывает здоровье человека натуральнее всякого микроскопа. Военному же без здоровья никуда, он должон иметь силу, чтобы сражаться. А у этого офицера лицевая часть не достигает половины требуемого калибра, да и телесные кондиции такие, что муха крылом перешибёт. Нет, не похожий он на убивца вражьих народностей.
- Не знаю, как насчёт народностей, но касательно нашего брата, рядового состава, - так другого похожего кровопийцу ещё днём с огнём поискать, - возмущённо встрял с обратным мнением один из солдат. И, скривившись, как если бы каждое новое слово кололо ему язык сильнее предыдущих, сделал сопутное пояснение:
- А всё почему? Да потому что погоны имеет повыше званием, чем у нас, куда же денешься. Видел бы ты его в казарме, батя: иной раз как раскомандуется - прямо чертолуп твердоголовый! А что против него сделаешь? Да ничего не сделаешь, потому что - погоны!
- Погоны - это бесспорная сила, - утвердил рыболов. – Тут уж никуда не денешься.
- Мудак он, - выдохнул другой солдат. - Как говорится, у нас в армии только два чина: дуролом да мудачина… Ладно, ушёл - и слава богу. Нам оставаться без командования будет намного легче: хоть отдохнём малёхо от этой службы.
- И оставайтесь, - задним числом разрешил Юрко. - Места на берегу кажному желающему достанет, ить мы тут и собрались миром, оттого что все как один люди спокойственные. Говорят: берегись козла спереди, лошади сзади, а лихого человека со всех сторон свету. Дак среди нас беречься некого, мы без лишней возбуждённости проводим время. В кумпании вреда нет, если граждане одинаковым отдыхом соображают отдыхать, а без кумпании - оно и жизнь протекает поскучнее.
После этого момента не только Юрко, но и все остальные, даже Эдик и Аська, перестали смотреть на появление солдат как на непредвиденное происшествие, содержащее в себе вероятность угрозы. И безоговорочно приняли их в свой круг.

***

Бойцов звали Чуча и Бардак. Настоящих - данных родителями - имён они сообщать не захотели; отшутились, что запамятовали их по своей грёбаной солдатской жизни. Но никто и не настаивал; старец Амвросий удовлетворился тем, что удостоверился в наличии у обоих воинов православных крестиков: у Бардака свисал с шеи алюминиевый нательный, подвешенный на чёрной нитке, а у Чучи за неимением оного был вытатуирован синей тушью на правом плече жирный могильный крест с подписью у основания: «Смерть пиндосам».
Солдаты быстро прикончили остатки водки. И дружно закурили. После чего, зашвырнув пустую бутылку в тёмные воды Карасуна, стали бурно радоваться своей скоропостижной свободе и вообще всему подряд. Они раскатывались трубным хохотом и автоматными очередями жизнерадостных матюгов, походя зубоскалили над разными понятиями и обнимались, как если бы в определённые моменты ощущали повышение земной гравитации, из чего следовала обоюдная необходимость в опоре на дружеское плечо. Они фонтанировали казарменными афоризмами, гулко хлопали друг друга по спинам и с вдохновенным видом предъявляли миру образцы солдатской поэзии - примерно в таком наклоне:

Служите ребята,
И служба пройдёт.
Дембель не баба,
Он всех подождёт!

Затем Чуча и Бардак принялись выгребать из карманов мелочь, дабы сообразить на новую выпивку. Разумеется, денег им недоставало, и священнослужитель добавил двести восемьдесят рублей, а Юрко извлёк из носка аккуратно несколько скатанных в трубочку пятидесятирублёвых купюр. Все повернули головы в сторону Эдика и Аськи. Но девочка, словно дразня мужское общество, принялась нежно поглаживать себя по по лицу и шее, по плечам и груди, а между этими действиями сказала:
-  Ну чего смотрите? Откуда у нас деньги? Нет их у нас.
- Спрос не грех, отказ не беда, - заморгал рыболов, потирая ладони.
- Отчего же отказ, - возразил Эдик после незаметной стороннему глазу короткой борьбы с разнообразными внутренними желаниями, на которые он мог бы раскошелиться. - У меня, кажется, кое-что должно быть - правда, совсем немного.
- Во! Молоток пацан! - Чуча расширился лицом в поощрительной улыбке и (щурясь от дыма зажатой в углу рта сигареты) по-толстовски заложил большие пальцы рук за солдатский ремень. - Сразу видно: честный шибздик! Это правильно: промеж своей компании мужики всегда должны быть честными, а уж скалдырничать и деньги заханыривать - вообще последнее дело.
- А я не скалдырничал, - старательным голосом проговорил Эдик. - И не заханыривал.
- Он не заханыривал, - одобрительным эхом откликнулся Бардак, встопорщив густые чёрные брови, преждевозрастно сросшиеся на переносице. - Он правильный чувак, сам признался, что бабло имеет.
- Да какое там бабло, - смутился мальчик. - Я же говорю: совсем немного от обедов осталось, мелочь.
Пошарив в карманах брюк безо всякого результата, он затем похлопал себя по груди - там в ответ легонько звякнуло. Тогда мальчик расстегнул карман сорочки, достал из него горсть металлических рублей и протянул солдатам:
- Вот, держите.
- Хех! - Чуча издал неопределённый возглас, не посчитав нужным расшифровать его смысл. После чего жадно затянулся сигаретой три раза подряд и добавил столь же неопределённое:
- Охал дядя, на чужие деньги глядя.
Он щелчком большого и указательного пальцев ловко отправил окурок в темноту. И принялся выстукивать ногами дробь, точно вспомнил какой-то печальный праздник с обязательными двигательными ритуалами.
- Нда-а-а… - более внятно расстроился Бардак. - Разве ж такое можно назвать деньгами? Слёзы одни, а не деньги.
- Это всё, - опустил голову Эдик, продолжая держать монеты в руке. - Больше нет у меня. Надо же было в школе на что-то пообедать.
- А по мне, - подал неожиданный голос рыболов Юрко, - так и вообще можно бы не обедать, ежели б выпивки имелось вдосталь. Выпивка - она хрен его знает до чего калорийная. Не хуже, чем жратва, а может, и получше.
- Твоим бы мёдом да нас по губам, - съязвил Бардак.
- А? - не понял рыболов
- Ты говоришь о том, что тебе кажется, а не о том, что есть на самом деле.
- В каком смысле? - снова непонимающе скруглил глаза Юрко.
- В таком, что без еды на одной выпивке можно пожить, конечно, да только не очень продолжительно. Не протянешь долго без закуски.
- От чрезмерной закуски ожирение может проистечь, - сказал рыболов. - А от ожирения тоже помирают, ёфель-муфель.
- Бога прогневишь - так он и смерти не даст, - пресёк их спор иерей Амвросий. - Его воли не переможешь, гордым он противится, а смиренным даёт благодать. А что касается закуски - воспарить на небеса легче тому, у кого в животе пусто.
- Ну ладно, на нет и суда нет, а несколько целковых в общей куче тоже не помешают, - с этими словами Чуча перестал выстукивать ногами дробь, аккуратно взял с ладони Эдика потные рубли и передал их Бардаку. Который, приняв деньги, начал было смеяться над детской суммой; однако смех застрял у него в горле, точно непрожёванный кусок мяса, из-за нового мнения, изречённого Амвросием:
- У кого набита мошна, тому трудно отличиться. Господь наделяет таких людей денежкой, а чёрт - дырочкой, и проваливается божья денежка в чёртову дырочку. По деньгам страдать - бесов тешить. Истинно щедр не тот, кто уделяет ближнему излишек от хабарей богатстых, а тот, кто подвигается оторвать последнее от скудных достатков своих кровных.
После этих слов иерей нравоучительным движением воздел к небесам указательный перст:
- В сём, как видите, юнак преуспел более всех нас вместе взятых, за что воздастся ему сторицею и отмеряется высшею мерой.
- Ему много не надо воздавать, - произнесла Аська с логическим расчётом в голосе. - Эдику пистолет бы дали - и достаточно. Потому что он хочет стать военным: такую линию жизни себе наметил.
- Линию жизни начертить себе любой дурак может, - растяжимым голосом проговорил рыболов Юрко и с задумчивым шелестом почесал тоскующий по бритве подбородок. - Только вот куда она приведёт и через какие бакалды перескочит по маршруту следования - это большой вопрос.
- Наперёд заглядывать и планировать свою стезю - пустое занятие, ибо высший промысел человеку заранее не изведать, - продолжил его соображение Амвросий. - На тот свет отовсюду одна дорога, да способы-то следования по ней разные. Возносяся, смиришься, а смирясь, вознесёшься - вот что не следует забывать. Для понимающего человека вся жизнь на этом свете - лишь короткая предбанная суета на пороге вечности. Пистолет, говоришь? Да что такое пистолет по сравнению с тем воздаянием, которое ждёт агнца в миру горнем за его душевную щедрость! Тьфу, а не награда этот несчастный пистолет.
Восхищённый собственными словами, старец вскочил на ноги, несколько раз скорой походкой прошагал взад-вперёд вдоль широко рассевшейся по берегу компании и остановился подле обглоданного насекомыми печального куста жасмина. Недолгое время он стоял молча, едва приметно раскачиваясь из стороны в сторону, будто представлял себя не обретающимся на жирном кубанском чернозёме, а плывущим по волнам на утлом судне или находящимся на концерте звёзд московской эстрады, где всем положено если не плясать, встряхиваясь телесами, то хотя бы совершать что-нибудь возвратно-поступательное. А затем вывернул глаза в сторону Млечного Пути, косо струившегося по угольно-чёрному небесному полотну, и продолжил:
- Запомните: приобретаешь только отдавая. Вот чего многие в миру никак не желают взять в ум, в этом-то и корень большинства бед человечьих. А ведь по-настоящему душа только тогда и обретается свободной, когда человек не делает своей собственностью ни вещей, ни денег. Он может лишь поелику дозволено пользоваться ими, но всё же не они должны владать человеком, а он - ими! Вдумайтесь, агнцы: то, что человек присвоил - оно начинает им владеть, и ему от этого потом никоим способом ни отлаяться, ни отплеваться, ни отчураться невозможно. Разве только отмолиться выйдет произволение, да и то далеко не каждому. Сказано: не присваивайте ничего и никого - ни денег, ни вещей, ни детей, ни жён, ни мужей - идите по жизни земной, едва прикасаясь к ней стопами, не пытаясь пользоваться излишками, тяжким бременем наполняющими душу… Бог не даст - нигде не возьмёшь! «Да, дети явились в мир через меня, - речёт всуе человек, - да, жена пришла ко мне, чтобы мы вместе познали любовь за то краткое время, что отведено смертным в сём утлом мире». Детей своих многие отцы и матери присваивают и потом ходят за ними всю жизнь, равно и дети не могут отойти от родителей… То же и с разного рода приобретениями и накоплениями: «Это моё», - речёт человек. И оно, это самое «моё», ставит его в зависимость от того, что он приобрёл и накопил, что стало его собственностью. И человек превращается в раба приобретённого и накопленного. И отрывать от себя ему всё тяжелее, ибо оно приросло и отрывается уже только по живому, с кровью, а то и ценой самой жизни человечьей, и то хорошо, ежели не губит душу бессмертную. Но господь нас, сирот, любит, ибо не по грехам нашим милостив и способен напитать душу малым кусом. Возрадуемся же за малолетнего бессребреника и вознесём молитву во славу его, явившего нам пример истинной щедрости!

***

Пока старец Амвросий, растопырив бороду навстречу скрытому городскими строениями горизонту, уверенной частоговоркой проборматывал одному ему понятные подобия не то проповедей, не то полугипнотических заклинаний, Бардак пересчитал собранные денежные средства. Потом отдал их Чуче, который, в свою очередь, принялся пересчитывать деньги, время от времени закатывая глаза и шевеля блестящими губами.
После тщательной ревизии наличности последовал яростный спор между участниками складчины по поводу предполагаемого ассортимента напитков (иерей Амвросий, оставив свою тарабарщину, присоединился к спорщикам). В воздухе становилось всё теснее от их разнонаправленных аргументов и употреблявшихся для связки слов полуневпопадных приговорок - примерно в таком духе:
- Чтобы жизнь окончательно наладилась, надо скорее выпить хоть что-нибудь, а после разберёмся!
- В брюхах-то небось караси не заведутся. Чарка вина прибавит ума, а деньги что пух: только дунь - и нет их!
- Опричь хлеба святого да вина креплёного всякое брашно приедчиво. А без вина и беседа недлинна!
- Всего вина не перепьёшь. Истина - в вине, а мудрость - в водке!
- На водке ноги жидки, а на вине - совсем другое дело. Чего пить, того не миновать, как говорится!
Минут пять Эдик и Аська слушали доводы сторон. А потом это им наскучило, и они принялись целоваться…
Достигнув своего наивысшего накала, словесная баталия собравшейся на берегу Карасуна компании чуть не закончилась дракой, но затем как-то резко выдохлась и пошла на убыль. Вскоре словарный запас спорщиков истощился, доводы исчерпались и эмоции угасли, несмотря на то что ни к какому решению компания так и не пришла.
- Ладно, покупайте что душа пожелает, агнцы, - сказал Амвросий голосом, слегка просевшим от безуспешных попыток свести баланс мнений к водке. - А я уж смирюсь перед любым выбором, потому что смиренных духом господь спасает.
После этих слов он перекрестил поочерёдно Чучу и Бардака.
- Только не дюже дорогую выпимку берите, чтобы побольше вышло, ёфель-муфель, - с торопливой настырностью добавил Юрко. - А то ж будет обидно, если маловато окажется. Как говорится, было бы хлёбово, а хлебал у нас достатошно.
Бойцы - оба с преувеличенной амплитудой - синхронно кивнули головами. После чего двумя крупнокалиберными пулями умчались в магазин, по-военному размахивая руками и непроизвольно матюгаясь на ходу сложновыговариваемыми оборотами русского языка.

***

Когда солдаты растворились во мраке, Юрко, глядя им вслед, проговорил одобрительным голосом:
- Два дурака, да у каждого по два кулака.
После этого рыболов шумно прочистил горло, почесал седоватую щетину на подбородке и перевёл взгляд на Эдика и Аську, которые окончательно погрузились в поцелуи и головокружение, ничего не замечая поблизости. С полминуты он молча наблюдал за мальчиком и девочкой. Затем, подтянув под себя ноги, уселся по-турецки. И, положив на колени заскорузлые кулаки, завистливо крякнул:
- Кхекх! Вот же до чего ноне молодёжь-то пошла ранняя.
- Да уж, - согласился Амвросий. - Не умеют унять нетерпение чресел, прости господи. Недозрелый умок что вешний ледок.
- Оно как водится: кто кого нагибает, тот того и имает. Но если подумать, сейчас на свете столько безобразий развелось, что я просто диву даюсь: зачем, почему? Бог допускает разные пакости и непотребности, и злостные штуки - это, выходит, ему для чего-то потребно? Или у него на каждый непорядок просто рук недостаёт, чтобы управиться? Может, конец света уже не за горами, оттого и разладились все механизмы, и перепутались концы и начала?
- Не углубляйся в теодицею и эсхатологию, - поморщился Амвросий. - Надобно душою во всё проникать, это вернее любых умственных исхищрений. А ты вон куда загнул - от малолетних блудодеев до вселенских масштабов. Говори да не заговаривайся о чём понятия не имеешь.
- Вот я и говорю о малолетних: всяк по-своему ныне поторапливается ублажиться.
- Всяк по-своему, да никто по-божьему, - со вздохом высказал старец. - Невоздержанная поросль, скоронравная.
- Скоронравная, точно, - Юрко подхватил понравившееся слово. - Настолько скоронравная молодёжь распроклюнулась, что я даже не знаю. Никогда такой молодёжи не было, а теперь, видать, действительно до конца света недалече. Я в ихние годы старшим людям в глаза с подобострастностью засматривал и выслушивал каждое слово со вниманием, а они - всё ребром и жохом, да и нос копылом! Уж где каких радостей приблюсти и разных услаждений настачить - это для нынешних недоростков проще вяленой репы, не то что для нас. Вот лично мне понять трудно, а всё равно никуда не денешься: что есть, то есть и неизвестно ещё как дальше будет и до чего докатится. Да я в этаком недорослом возрасте ещё запускал бумажные кораблики в калюжах, а они - вона какую половую жизню по-за куширями налаживают. Прямо как зарубежные киноартисты, развлекаются в полный рост, ядрёна мутер.
- Ничего хорошего не усматриваю ни в зарубежных киноартистах, ни в таких развлечениях среди малолетних, - сумрачно сообщил своё мнение иерей. - И не совестно им находиться рядом с приличествующими людьми в непотребном образе. Да и неоткуда им набраться для такого дела достаточной готовности: ни разумом не сягают, ни волей не владают. Нет, я подобного одобрить не могу, не душеполезное это занятие.
- Дак и я не одобряю.
После этих слов рыболов снова снова шумно прочистил горло. Затем, не отрывая взгляда от Эдика и Аськи, с полминуты думал о разных направлениях человеческих возможностей. И выдвинул простой житейский резон:
- Хотя они ведь имеют совокупность друг с дружкой не для расплоду, а просто ради телесного удовольствия. Это, по-моему, совсем другое направлеие действий. Удовольствие - оно доступно даже несмышлённой твари, а уж тем более человеку, пусть и не достигшему нормальной величины произрастания.
- Когда люди без благословения хотят иметь промеж собою половое сродство - это ещё не беда, такой грех легко отмаливается, - подумав, отступил с критикой Амвросий. - Однако душевные границы легко переходимы, если не иметь достаточной головы на плечах. Суетность жизни всё это, простая суетность жизни. От неё проистекает слабость, а за слабостью не замедливают явиться и беды, среди которых наиглавнейшая - помутнение разума.
- Полностью согласный, - не стал возражать Юрко, покачав головой в утвердительной плоскости. - В твёрдом уме разве кто удумает похабничать? Да почти никто. Зато с памороками в голове - это запросто. Потому что тогда у человека тормоза хужее срабатывают, верно?
- Верно. Врагу рода человеческого легче растлевать несчастных, которые ослабли разумом.
- Враг рода человеческого? Да он-то здесь при чём?
- А при всём, олух же ты, прости мя, хос-с-споди. Ну сколько можно недопонимать: любые растлительные действия среди людей - только от него. Ибо человек свежерождённый чист нутром и непорочен всем организмом. Сатана же имеет своей задачей подталкивать каждого в неправедную сторону, чтобы в душе у того стало черно, как у негра в жопе. После того уже недалече до непоправимости. Вестимо, душа - не нитка: надорвёшь - не подвяжешь.
Проговорив это, Амвросий, оскалившись, вопросил:
- А знаешь ли ты, как присягают сатанинские сектанты и колдуны своему нечистому хозяину?
- Нет, я не в курсе.
- Целуют ему половой хер, вот как.
- Тьфу, гадость! - лицо рыболова исказилось от возмущения, точно ему предложили персональное непотребство. - Про такое даже в сказках не сказывают! Я и представить себе подобное не могу, тьфу!
- Погоди расходовать слюну, это ещё не полная сказка, а только присказка. Далее сама-то сатанинская присяга и начинается: откупоривает он этих непотребцев через все отверзости своим громадным окончанием, имеющим, между прочим, глаза человечьи и язык наподобие змеиного. И - если верить старинным книгам, то получают богоотступники волшебное удовольствие. За которое им потом гореть в геенне вековечной… Вот и подумай: стоит ли одно такое удовольствие нескончаемого наказания? У кого помутнение в мозгах - ему бывает трудно на правильной стороне удержаться. А умосодержащий раб божий - тот знает, что овчинка выделки не стоит. Это же очень просто. Главное для человека - не поддаться диавольским чарам, чтобы не впасть в половое сношение с самим нечистым или с его сподручниками-демонами.
- Нет, я всё же не понимаю, как это можно? - озадачился рыболов. - Ну, для баб ещё куда ни шло, про них я понять могу: с голодухи эти курицы способные согрешить хоть с демонами, а хоть и с животными немытыми, ёфель-муфель. Но мужика-то с демоном лечь в постелю разве заставишь?
- А чего же не заставишь, ещё как заставишь, - заверил его старец. - Потому что люди зажрались нынче, зажирели и опошлились. Вот представь себя зажиревшим и опошлившимся… Представил?
- Ну… вродеб-то представил.
- Значит, теперь тебе должно быть понятно, как такому человеку трудно насытиться тем, что находится вокруг него и доступно с нравственной точки зрения. Ему хочется попробовать чего-нибудь ещё более жирного и развесистого. Вкусить дополнительных услаждений, сверх приличествующей нормы. А ведь стоит только уклониться от допустимой рамки - и всё, пиши пропало. Ибо к любой похотной гадости легко пристраститься, а пристрастившийся - он хуже сбесившегося... Или не слышал, как мужики с мужиками балуются содомским грехом?
От неожиданного вопроса Юрко обомлел, точно его огрели дубиной по голове:
- Это которые гомосеки, что ль?
- Вот-вот, те самые, которые гомосеки. Содомиты, если по-правильному.
- Нет, такого я даже представлять не собираюсь, - отрезал рыболов. - Потому что это противно и оскорбляет моё человеческое самодостоинство.
- Ладно, можешь не представлять, если так, - разрешил Амвросий. - Оно и правильно, от таких представлений лучше поберечься, чем обжечься.
Юрко в сердцах достал из кармана брюк носовой платое и высморкался в него. Помолчал недолгое время, а затем высказал осторожную мысль:
- Так не все же мужики - задо... заду… миты… Гомосеки, в общем. Ладно там - разные танцоры и певцы, кто при олигархах состоит обслуживающим персоналом. Как говорится, над кем стряслось, под тем и сбылось. Но ведь середь населения остались ещё и правильные граждане мужской принадлежности. Кто-то ведь зачинает детей, раз их женщины рожают на белый свет.
- Детей нынче рождается намного меньше против прежних времён, - возразил иерей. - Это как раз оттого, что сейчас слишком малое количество людей имеет тягу к чадотворению. А вот к сношению с нечистой силой склоняются многие.
- Однако не вывелись пока нормальные мужики, - упрямо стоял на своём рыболов. - Навроде меня, например.
- А для нормальных демоны тоже придумали способ: они в женщин перекидываются.
- Типа оборотней?
- Да оборотни по сравнению с ними сущие котята, от молока непросохшие, агнцы безвинные! Даже меня оторопь берёт, когда вспоминаю про все их способности, прямо тошно становится.
- Да ну?
- Вот тебе и «да ну»! Суккубами называют тех демонов, которые воплощаются в женский образ, чтобы силы из мужских организмов выматывать.
Юрко обескураженно почесал подбородок, и поёжился так, будто на него повеяло затхлым сквозняком из сокрытой во мраке потусторонней трещины.
- Суккубы, нда-а-а… - протянул он. - Словцо-то какое паскудистое, ровно ругательство.
- Каковы исчадия, таково и словцо. Одно другому соответствует.
- Нет, вообще и нормальные бабы - они тоже не всегда блюдутся. Тоже по случаю могут сорваться с привязи и занырнуть в беспорядошные половые приключения. Или это они впадают в суккубство… в суккубичество? Как правильно сказать-то, ёфель-муфель?
- Да никак не правильно. Нормальные - они для того и созданы, чтобы если и впадать, то не туда и не настолько глубоко. Я же говорю тебе: суккубы - это демоны, перелицовывающиеся в женщин. А есть ещё такие, которые принимают обличье мужеского пола, дабы греховодиться с женской половиной, так тех кличут инкубами. Что суккуб, что инкуб - это обман о двух ногах. Не человек, а как бы замаскированная химера, искусственно созданная видимость человеческого существа.
- Умонепредставимое дело, - обескуражено пробормотал Юрко. - Страх-то какой, чистое лихо.
- На всякое лихо страху не напасёшься, - сказал Амвросий. - А вот знать об сих явлениях надобно. Хотя бы ради того, чтобы уметь вовремя от них оборониться. Чтобы не удивляться, как ты сейчас, и не упошляться, как некоторые другие, а делать выводы, имея представление и достоверно отличая ложное от истинного, криволинейное от прямоустремлённого, чистое от безнадёжно замутнённого. Понял, голова садовая?
- Навроде того.
После неуверенно-утвердительного ответа рыболова старец Амвросий сделал несколько холостых глотательных движений; и, приняв назидательный вид, пустился в пространный рассказ, который - если коротко - заключался в следующем.
Одним из наитягчайших явлений одержимости церковь считает соитие демонов с мужчинами и женщинами и нарождение через это особой породы сатанинских существ, уже самым актом появления своего на свет обречённых аду, а во время земной жизни успевающих обыкновенно нанести человеческому роду жестокий вред. Инкубы и суккубы в стародавние времена были не менее известны, нежели ангелы и святые чудотворцы. Особенно подвержены нападениям развратных демонов монахини и ведьмы. Инкуб иногда появляется как мужчина в самом расцвете сил, иногда же - как сатир. А перед женщиной, которая известна как ведьма, он обычно принимает облик похотливого козла. Эти демоны повсеместно практикуют разные непристойности - скажем, такие, как использование раздвоенного пениса, чтобы одновременно любострастничать двумя органами. Некоторые женщины подчиняются инкубам добровольно, другие вовлекаются в блуд хитростью; а иных инкуб берёт насильным образом.
На процессах де Ланкра, известного следователя по делам ведьм, пенис одного из демонов описывался следующим образом: «Он был обычно извилистым, остроконечным и змееподобным, сделанным иногда наполовину из железа и наполовину из плоти, в другое время - полностью из рога, и обычно расщепленный наподобие языка змеи. Как правило, он одновременно занимался совокуплением и педерастией, причем иногда третий отросток достигал рта любовника».
Любовное соитие с инкубом доставляет женщине гораздо большее удовольствие, чем с обычным мужчиной. Это происходит по нескольким причинам. Во-первых, из-за того, что злые духи принимают чрезвычайно привлекательный внешний вид. Во-вторых, из-за невиданных размеров их половых органов. Демоны могут даже трясти членом, когда он находится внутри партнёрши. И, в-третьих, демоны притворяются, будто они сильно влюблены в женщин, что для них является тоже изрядной приманкой... Всё вышеприведённое относится и к мужчинам, которые используют демонов как своих гомосексуальных любовников.
Соитие женщин с демонами нередко сопровождается оплодотворением. Правда, демоны, имея лишь видимость тела, не могут производить семени: они воруют семя у мужчин, предающихся рукоблудию, или же из свежих трупов. Иногда демон в образе суккуба, похищая сперму у особенно крепких мужчин, затем, сделавшись инкубом, переносит её в матку женщины, которую хочет оплодотворить. Но роль демона в момент зачатия не чисто передаточная, он заранее отравляет нечистым духом будущий зародыш и делает его одержимым уже в материнском чреве.
Испокон веков беременные от демонов женщины рожали множество чудовищ, имевших иногда образ человеческий, а иногда - страхообразных уродов, коих в прежние времена губили без малейшей жалости. Если эти дьявольские ублюдки не были чудовищами, то отличались быстрым физическим и умственным ростом, богатырским здоровьем, талантами и ярыми страстями.
К отпрыскам дьявола причислялись, например, Каин; Аттила - бич божий, предводитель гуннов; Теодорих Великий, король готов; и Мартин Лютер, чьё имя особенно созвучно Люциферу.
…Поначалу мальчик и девочка слушали Амвросия вполуха. А потом и вовсе перестали слушать.

***

Она щупала и гладила его, а он - её. Их ладони как бы превратились в чуткие антенны, для которых не осталось ничего недосягаемого.
Их ласки становились всё более откровенными. То Аська перекатывалась верхом на Эдика, то Эдик на Аську. Некому было затушить вспыхнувший в них огонь нового желания; а сами они сбивать его и не думали.
…Между всеми их движениями и чувствами неотступной жижей просачивался голос иерея Амвросия, повествовавшего очередную притчу о том, как  по парку шагал священник и вдруг увидел мастурбировавшего в кустах парня. Служитель церкви приблизился к нему и сказал:
- Негодным делом ты занимаешься, мил человек. Разве правильно так растрачивать своё драгоценное семя? Надобно беречь и лелеять его до того момента, когда ты женишься. И поверь мне: супруга будет благодарна тебе за эту мужскую скромность и богоугодную бережливость. Ты меня понял?
- Понял, батюшка!
…Через несколько лет к упомянутому священнослужителю явился тот же парень в повзрослевшем образе и проговорил смиренно:
- Здравствуйте, батюшка, вы меня помните?
- Как не помнить. Ну что, помогли ли мои советы тебе в богопослушании? Усмирил ли ты грешную плоть для брачного благодеяния?
- О да! Хоть и трудно мне было, однако я сумел сберечь свое семя до женитьбы.
- И что же теперь?
- А теперь долгожданное время пришло. Женюсь я на следующей неделе. Сберёг четыре канистры спермы. Так посоветуйте, что теперь мне делать с этим семенем?
…Мальчик и девочка целовались и обнимались - быстрее и неистовее с каждой минутой, с каждым переворотом: с Аськи на Эдика… с Эдика на Аську… (и снова - с Аськи на Эдика… с Эдика на Аську… с Мальчик и девочка как будто торопились пересчитать все бугорки и впадинки на телах друг у друга и пупырышки на языках, и ногти на пальцах. Таким манером они умудрились откатиться довольно далеко, а затем снова непроизвольным образом прикатились назад. Наконец, в очередной раз оказавшись сверху, Аська порывистыми движениями стянула со своего партнёра брюки и принялась делать ему минет.
Миновало минут десять, прежде чем его накрыло новым оргазмом, похожим на конец света.

***

- Уморился? - жидким шёпотом произнесла она, и этот вопрос прозвучал более похожим на утверждение. После чего, не дожидаясь ответных звуков с его стороны, погладила Эдика, словно ребёнка, сначала по одному уху, а потом по другому.
- Немножко уморился, но это ничего страшного, - тихо сказал мальчик чувствуя свои уши мягкими от удовольствия, а тело - лёгким и стремящимся к полёту, как надутый чужим благорасположенным дыханием тонкоплёночный шарик на ниточке, которую вот-вот перережут ножницами, дабы он отправился в свободное воздухоплавание.
Эдик протёр кулаками глаза от щипавшего пота и, желая сохранить для себя не только воспоминание, но и будущие возможности, добавил:
- Таким способом умориться любому только приятно, я хоть по несколько раз на дню согласен.
Аське вдруг захотелось сказать ему слова расслабленнной нежности, какие иногда бывают по телевизору между героями романтических сериалов. Но потом она передумала, поскольку подобных слов не держала в памяти, а складывать их из неподготовленных звуков ей казалось неправильным.
В любом случае, девочка была очень благодарна Эдику. Поскольку лишь после любовного соединения с ним стала по-настоящему ощущать сокровенную глубину своего организма.
В продолжение всего детства Аська догадывалась, что радость жизни не должна миновать её. Просто некоторые явления иногда пребывают в отсрочке, подчас долгой, чтобы как следует накопиться, а затем вывалиться под ноги всей громадой своей целокупной массы. И теперь, кажется, время приспело. «А куда же ему ещё деваться? - равномерно думала девочка. - Время - оно ведь не живое, поэтому и катится обычным порядком в правильную сторону. А я как-никак живой человек, и мне тоже причитается не меньше, чем всем другим людям… Если не оплошаю, то, может, и поболе других-то! А я и не оплошаю: никогда прежде не плошала, а сейчас тем более!»
- Как думаешь, - неожиданно для самой себя спросила она у Эдика, - между мальчишками и девчонками возможна взаправдашняя дружба?
- В смысле?  - не понял тот.
- Я имею в виду простую дружбу, совсем без секса, - уточнила Аська.
- А почему без секса? - удивился он.
- Ну, допустим, ты встречался бы с девчонкой, если она совсем не в твоём вкусе, но человек очень хороший?
- Что за ерунда? Зачем такие вопросы задаёшь?
- Сам ты ерунда. Раз задаю вопрос, значит, мне интересно. Или не хочешь отвечать?
- Отчего же не хочу, просто мне трудно представить дружбу без секса, - выказал колебание Эдик. - И вообще, я тебе не психиатр, чтобы свой мозг по полочкам раскладывать.
- А всё же попробуй, - не отставала Аська.
- Нет, если человек хороший, то, я думаю, с ней в любом случае можно трахнуться, с этой девчонкой. Хотя бы один раз, чисто для дружбы.
- Но если - совсем некрасивая?
- И пускай, ничего страшного.
- И даже с полной уродиной смог бы?
- Если человек хороший?
- Да, если хороший.
- Но совсем уродина?
- Совсем-совсем. Допустим, инвалид, без руки или ноги.
- Хм…  Не знаю.
- Нет, ты скажи.
- Не могу я так, Аськ. Откуда мне знать, если я не пробовал?
- А хотел бы попробовать?
- Да зачем это мне?
- Ну, чтобы знать.
- Не-а. Не хотел бы.
- Почему?
- Потому что лучше пробовать приятное, чем разную хрень, уродок и инвалидок.
- Всё понятно, Эдик. Что тут ещё скажешь? Ничего не скажешь, спасибо за правду.
- Да что тебе понятно-то?
- А то, что просто так дружить с девчонкой ты не захотел бы.
- Конечно. Зачем просто так дружить, если можно ещё и всё остальное, как полагается, для своего удовольствия.
Аська надула губы и сделала разочарованные глаза. Но это была одна видимость неудовлетворительной реакции. Которая на самом деле имела противоположный вектор: девочку вполне устраивало ответное мнение Эдика, поскольку ей и самой казалось мало холостой дружбы с Елдоносовым-младшим.
На волне настроения, заглянув в себя, Аська решила, что согласна сделать Эдика самым почётным персонажем в своей жизни. А в более дальновидной перспективе - и её основным действующим лицом. Девочка ничуть не сомневалась в том, что с помощью ласковых слов и вкрадчивых пальцев сумеет нащупать все скрытые тропки к сердцу наметившегося избранника.
Эдик же, прислушиваясь к своим ощущениям, был далёк от каких-либо задач и решений, касающихся настоящего и будущего. Он старался задержаться умом в недалёком прошлом, где благодаря Аське сумел представить собственное тело с новой стороны, в недоступном прежде измерении. В котором существовать казалось намного содержательнее, нежели в надоевшей плоскомерной обыкновенности привычных слов, движений и не совпадающих с миром потребностей. Он чувствовал себя точно похороненный заживо и тотчас вынутый из холода могучей рукой, чтобы родиться сызнова.
Мальчик и девочка ещё некоторое время обменивались отрывочными слабозначительными фразами, не требовавшими от обоих усилий мысли. А потом замолчали и стали от нечего делать слушать старца.
Амвросий рассказывал о том, что разум утекает из мира, а разновсякая дурь, наоборот, просачивается в него сквозь щели неверия и прочие слабые места. И что в скором будущем в сопровождении всех детей дьявола явится в мир и наиболее могущественный из них, Антихрист - и противопоставит своё царство царству бога. И тогда исход Вселенной будет решаться финальной битвой, в которой силы добра и зла встретятся лицом к лицу… Поначалу он, ложный мессия, действуя в союзе с Сатаной, совершит многие виды поддельных чудес и пророчеств. Его красота и кажущаяся доброта будут неотразимы для всех, за исключением единиц избранных и истинно верующих. Антихрист соединит в своих руках неисчислимые сокровища мира и щедрою раздачею уравняет людей в богатстве, результатом чего будет ужасающий разврат и всемирное царство Антихриста. Он зальёт кровью города и царства, разрушит церковь и собственноручно убьёт пророков Еноха и Илию, кои напрасно явятся защищать её. Но когда он объединит царства и венцы мира и станет единым владыкою Вселенной, настигнет его заслуженная кара: он будет убит или самим Христом, или архангелом Михаилом, и с Антихристом падёт и разрушится могущество дьявола над человеком. Врата бездны будут заперты и запечатаны навеки, кончится царство Сатаны и утвердится царство божие, и ему уже не будет конца…
Между тем Бардак и Чуча успели смотаться в магазин. Вернулись они под хоровую песню «Прощание славянки», способствовавшую дружному солдатскому шагу:

Наступает минута прощания,
Ты глядишь мне тревожно в глаза,
И ловлю я родное дыхание,
А вдали уже дышит гроза…

***

Бардак и Чуча принесли две бутылки «Анапы» и три бутылки настойки «Стрелецкой».
Юрко означенного момента не дождался: незадолго до солдатской песни он незаметно просунулся носом меж двух травянистых кочек, ушёл в тишину и через несколько секунд, окончательно обмякув сознанием, захрапел. Глядя на него, даже недогадливый без труда понял бы, что все строевые звуки мира не способны пробудить этого утомлённого свежим воздухом человека… Амвросий же, присовокупляя к тостам щедрые цитаты из Ветхого и Нового заветов, распил вместе с бойцами обе «Стрелецких», после чего отлучился по настоятельной нужде в камыши.
Некоторое время оттуда, куда удалился иерей, доносились бормотание и порывистый шелест. А затем послышался матерный вскрик, и - громкий всплеск, какой бывает при падении в воду тяжёлого предмета.
- Слышь, Чуча, а чё там за шухер в камышах? - срезая штык-ножом пробку с «Анапы», поинтересовался Бардак.
- А хрен его знает, - отозвался его товарищ, сосредоточенно ковыряясь пальцем в ухе. - Наверное, приспел сезон рыбам для продолжения рода заниматься плодотворительством, ёлы-метёлы.
- Дурной ты, рыбы трахаются по-тихому, как червяки или, там, божьи коровки, - насмешливо выставил зубы Бардак. И в свою очередь выдвинул предположение:
- А может, это наш поп там занырнул под корягу. Они же, попы, говорят, при любой возможности на тот свет поспешают, чтобы перед богом отчитаться за свою работу.
- Ага, не всё то карась, что в воде плещется, хы.
- Нет, я по-серьёзке тебе говорю.
- А если по-серьёзке, то, скорее всего, так и есть: попец в ту сторону уходил, - Чуча, непроизвольно шевеля кадыком, наблюдал за манипуляциями Бардака с бутылкой и штык-ножом. - Кроме него, сейчас в камышах вроде бузотёрить некому.
- Значит, точняк это Амброзий булькнулся. Как думаешь, утоп? Или выплывет?
- От него самого зависит. Как говорится, богу молись, а к берегу гребись.
- Запросто мог утопнуть: в такой одёже, как у него, не особенно поплаваешь. Да и туша ведь у попца не из маломерных: весит небось центнера полтора.
- Ну и скатертью дорожка ему, коли так, ёмныть.
- А что? Амброзию, наверное, в кайф приторопиться. Теперь погребёт прямым ходом в рай чумоход многословный, ему же лучше, - Бардак спрятал штык-нож в ножны и, заострившись лицом, с хлюпающим звуком стянул зубами надрезанную пробку с бутылочного горлышка (при этом он сделался похожим на важную космобровую крысу в парадном обмундировании). После чего степенно отхлебнул вина и передал бутылку Чуче.
Чуча тоже отхлебнул. Затем поёрзал, устраиваясь поудобнее на своём месте, и коротко, по-военному, срыгнул. Зажал бутылку между коленями, вытащил сигарету из мятой пачки, прикурил от неторопливо потрескивавшей спички.
Бардак последовал его примеру.

***

Сделав несколько затяжек, Чуча собрал в морщины кожу на переносице, полуприкрыл глаза и выдавил из себя медленное соображение:
- Дремучий человек.
- Кто - я? - удивился Бардак.
- И ты тоже. Но я вообще-то сейчас про попа говорю. Не проникла в него ещё современная цивилизация.
- Да плевать ему на цивилизацию. Он свой мир хорошо чувствует, вот в нём и старается жить.
- Старался-старался, да теперь уж и всё, конец его стараниям. Булькнул с концами в воду.
- К слову, знаешь, зачем моряки набивают себе наколки по всему телу? - внезапно отклонилась в новом направлени мысль Бардака.
- С чего это вдруг тебе наколки пришлись к слову? - удивился Чуча. - Где наш поп и где наколки? Не вижу связи.
- А она есть, связь-то, самая что ни есть прямая. Ведь утопленника рыбы начинают объедать с лица. Как потом опознавать личность, если лицевая часть отсутствует? Ну? Врубился теперь?
- Ага, врубился: по наколкам.
- Вот-вот, по ним только и опознаешь.
- Забавно. Попам-то, наверное, не положено делать наколки. Да и какая на хрен разница, опознают человека после смерти или нет. Для него главное, что всё закончилось: отбарахтался своё - теперь можно и на дне Карасуна полежать, предоставить рыбам и ракам свои пропитательные вещества.
- В поповском понимании на этом ничто не заканчивается, говорю же тебе. Наоборот, положительная сторона только теперь и развернулась для Амброзия в полную ширину: ну, там, райские кущи, волшебные гурии с большими сиськами и разное тому подобное.
- Гурии - они для мусульманских покойников.
- А наши-то, православные, чем хуже? Их тоже должны дожидаться женские представительницы. Пусть не гурии: может, как-нибудь по-другому они называются, но обязательно должны дожидаться.
- Хм-м-м… А мне всё-таки немного жалко, если поп отправился на дно.
- Тебе-то какая горесть от его утопления? - экономя мысли между затяжками, поинтересовался Бардак.
- Да не горесть, конечно, а всё же духовенство вель в безвредности существует рядом с нормальными людьми. И вообще, священные люди не только в раю нужны, но и здесь от них польза.
- Интересно, какую же ты исхитрился отыскать в них пользу? Говорить не устать, было бы что сказать, а кроме говорильни-то что они ещё могут?
- Ничего.
- Ну вот. И кому тогда они нужны? Разве у тебя имеется потребность в попах? Лично у меня нет ни малейшей потребности.
- И у меня нет, однако многим людям они нужны для дисциплины, - пояснил Чуча. - Чтобы окорачивать словесным образом тех, у кого начинают возникать в мозгах разные глупости.
Бардак открыл было рот - однако передумал говорить, а вместо этого передёрнул плечами в знак неприятия идеологической иерархии в любых формах.
Чуча посмотрел на него с превосходством сообразительной личности и сделал ещё глоток «Анапы». После чего решил дать выход накопившемуся внутри организма молодому веселью - и принялся подражать голосам знакомых животных: закукарекал, захрюкал, залаял, заблеял, заухал филином, заорал по-ослиному. Бардак поддержал его на свой манер, строя шутовские рожи, громко клацая зубами, будто привидение, и вдобавок с громкостью издавая разные слабопристойные звуки.
Это продолжалось несколько минут, пока бойцы не утомились. Затем они умолкли. И оба как по команде закурили.
- Чем орать по-животному, давайте лучше поиграем в скороговорки, - предложила Аська.
- А как в них играть?
- Ну, кто дольше всех сможет повторять, не запнувшись, например, такое: «Цапля чахла, цапля сохла, цапля сдохла», тот и выиграл, - пояснила девочка.
- Несерьёзно, - сказал Чуча.
- Нормальная игра, - возразил ему Бардак. - Давай попробуем.
- Ладно, можно и поиграть, если вам охота, - переменил мнение Чуча. - Тогда я буду первый.
Он набрал полную грудь воздуха и выпалил:
- Цапля чахла, чапля сохла, чапля сдохла!
- Ха-ха-ха, сбился, проиграл!  обрадовался Эдик.
И они принялись поочерёдно повторять скороговорки:
Корабли лавировали, лавировали да не вылавировали… Ужа ужалила ужица, ужу с ужицей не ужиться… У пеньков опять пять опят стоят… Шла Саша по шоссе и сосала сушку… Взбиваем сливки, сливаем взбивки… Еле-еле Лена ела, есть из лени не хотела… Макака коалу в какао макала, коала какао лениво лакала… Невелик бицепс у эксгибициониста… Вакул бабу обул, да и Вакула баба обула… От топота копыт пыль по полю летит… Вера Валеру валит из револьвера… Два щенка щека к щеке щиплют щётку в уголке… Втюхали олигарху халабуду на Галапагосах… Наш шахматист вашего шахматиста перешахматит, перевышахматит… Повадился дебил бодибилдингом заниматься… За штуку турки стенку заштукатурят… Вы малину мыли ли? Мыли, но не мылили… Идут бобры в сыры боры, бобры добры, бобры бодры… Зверским визгом взводный взвизгнул… Буйный Бяка бузит, Бяка Буке грозит, Бяка Буке дерзит, Бяка Буку тузит… Сшила Саша Сашке шапку, Сашка шапкой шишку сшиб... Прокурор проколол дыроколом протокол…
Чуча сбивался с правильного выговора быстрее всех. Ненамного отставал от него Эдик. Иногда выигрывал Бардак, но чаще всех - Аська. Когда она предложила очередную скороговорку: «Карл у Клары украл кораллы, Клара у Карла украла кларнет» - Чуча сказал:
- Я знаю её по-другому: «Карл Клару склонил к аморалу, аналу, оралу и кончил в кларнет»!
- Да ну тебя, не хочу глупости говорить, - воспротивилась девочка.
- А мне вообще надоело выламывать язык, - сообщил Эдик. - Играйте сами, я отдохну.
После этого он привлёк к себе Аську и стал с ней целоваться.
Бардака и Чучу уменьшение числа игроков нисколько не расхолодило. И они продолжили соревноваться друг с другом, вспоминая (а может, иногда и выдумывая) всё более неблагопристойные словосочетания:
Плывёт клипер, на клипере шкипер, у шкипера триппер… Невзначай зачали чадо до бракосочетания… Геолог Георгий - герой гей-оргий… Кабы бабу бы да по буграм, кабы бабе бы да по губам… Жук с пожухшей жжёной жопой жутко жужал от ожога… Любвеобильный завлаб лобзал баб за баллы… По прилёте на Таити не таите, тёти, тити, нету повода таить на Таити тётям тить… Флюорографист флюорографистку флюорографировал-флюорографировал, да не выфлюорографировал, пришлось перефлюорографировать.
Последнюю скороговорку Чуча на втором заходе так перековеркал, что все долго смеялись. А потом Бардак похлопал его по плечу и положил конец игре:
- Харэ, а то у меня уже язык скоро в узел завяжется.

***

Чуча, отдышавшись, глотнул вина. И мотнул головой в сторону протяжно целовавшихся Аськи и Эдика:
- Может, дадим малолеткам малёхо «Анапки» вмазать?
- Не стоит, - не согласился Бардак.
- Та ладно, не жмоться на винище, невеликое сокровище. У нас этой бормотухи вон ещё сколько.
- Я и не жмотюсь. Ты чего это меня чмаришь?
- Ничего я тебя не чмарю, просто говорю: дай пацану с девчонкой «Анапки» сёрбнуть, пусть себе побалдеют. Жалко, что ли?
- При чём тут жалко? - проговорил Бардак скользким голосом. - Ни хрена мне не жалко, но ведь они ж ещё совсем шпендики. Им ещё по летошнему молоку вздрагивается, какая может быть «Анапка»?
- Ха-ха! - задрав лицо к небу, состроил язвительную улыбку Чуча. - Ты себя в соответственном возрасте повспоминай, разве самому не хотелось?
- Мало ли что хотелось, да мне никто не давал же.
- Потому и ты теперь не хочешь давать? Завидуешь, да? А, между прочим, им для организмов, может, питательных веществ требуется больше, чем нам.
- Дурной ты, Чуча. Питательные вещества - это совсем другое дело. Алкогольный напиток - он же тебе не мясо или каша, в нём питательности не содержится, одни биологически активные добавки. Да и они ещё молодёжь зеленоротая, куда им винище-то? Нехорошо это, не положено.
- Это кто молодёжь зеленоротая? - не утерпела наконец Аська и оторвалась от Эдика. - Это кому, ты говоришь, не положено?
- Тебе говорю, - утвердительно заблестел зубами Бардак. - Вернее, тебе и твоему подхлюстку.
- Сам ты подхлюсток, - перехватила она обидное словцо. - И вообще умом обиженный. Голова с лукошко, а мозгов ни крошки.
- Ага, - присоединился к её мнению Чуча. - Голова с куль, а разума – нуль, гы-гы-гы.
- Вот вы тут пересмешничаете, а ничего про нас не знаете, - сказала Аська. - Сегодня, между прочим, Эдик мне целку порвал.
- Серьёзно? - изумлённо встрепенулся Чуча.
- Да ты слушай её больше, - скептически заметил Бардак. - Врёт и не поперхнётся. Девки любят тереть по ушам. Иная так насвистит, что не перелезешь.
- Точно, - согласился Чуча. - У бабского племени вообще всё наоборот: говорят направо, а глядят налево. Виляют умом.
Бардак подмигнул Аське:
- Вот и у тебя, девочка, как совралось, так и брякнулось. Если не хочешь, чтобы мы над тобой пересмешничали, то переври получше.
Потом обратился к Чуче:
- Они сейчас как два недозрелых яблока: соку набрались, но он ещё недобродивший, кислый до оскомины, бегает по жилам со страшной силой, а на хрена это круговращение и как его применить, оба пока ни в зуб ногою не врубаются. Вот и брешут, чтобы не казалось так стыдно перед собой и другими, готовы пересказать любую небывальщину, которая вспрыгнет на язык.
- Это ты, солдат, был таким в молодости, а может, и сейчас остаёшься, - съязвила девочка. - Звенишь, как пустой кувшин, о чём не знаешь. А мне-то сочинять незачем, я правду говорю. Хочешь верь, хочешь не верь, начхать на твоё мнение.
Чуча и Бардак воскликнули удивленно-одобрительным хором:
- Ну и дела творятся на белом свете, я просто угораю!
- Вот это да! Значит, ты уже - того?
- Того, того, - с гордостью в голосе подтвердила Аська.
- Молодец, деваха! - хлопнул себя по колену Бардак.
Чуча вслед за ним восхищённо поцокал языком. После чего придвинулся к Аське и внимательно оглядел её, как будто обнаружил перед собой нового человека. Затем деликатно покашлял в кулак и полюбопытствовал:
- И как - нормально?
- Что - нормально?
- Понравилось это дело?
- Ты что - дурак? - Аська сделала большие глаза и коротко покрутила пальцем у виска. - Разве есть кто-то, кому это могло бы не понравиться?
- Не, ты не поняла, - Чуча, смутившись, покраснел. - Потом, по ходу жизни, оно-то каждому нравится. Но говорят, что девчатам первоначальный раз бывает больновато… Это правда или нет?
- Не знаю, как там другим, а мне было классно, - сказала Аська. - А в следующий раз, наверное, будет ещё лучше!
- Тогда, может, давай проверим? - нетерпеливо раздувая ноздри, встрял с предложением Бардак. - Насчёт следующего раза?
- Точно, - присоединился к товарищу Чуча. - Предлагаю сообразить групповушку. Зажжём?
- Нет, не зажжём, - отвергла девочка предложение служивых и вновь обняла Эдика Елдоносова. - Можете не мечтать.
- Мечтать не вредно, - возразил Чуча с ухмылкой. - Между прочим, напрасно поддаёшься бабскому самолюбию, ничего в нём хорошего нет.
- А я и не поддаюсь.
- Но ведь кочевряжишься. Значит, поддаёшься.
- Я не кочевряжусь.
- Почему же тогда отказываешься?
- А это моё дело, почему. Отказываюсь, и всё тут. Имею право, понял?
- Да ладно, понял-понял, не ори.
- Ну и всё!
- Ну и ладно, хрен с тобой, стрекозявка.
- Сам ты стрекозёл!
- А по-моему, групповушка - дело хорошее, - встрял Бардак в грозившую затянуться перепалку между Чучей и Аськой. - Я сейчас бы замутил с ба-а-альшим удовольствием.
- Ишь, губы раскатали, - вздёрнула подбородок девочка. - Вы что, принимаете меня за какую-нибудь дешёвку прилагательную? Вот фиг вам, а не групповушку.
С такими словами она сложила аккуратный кукиш и предупредительно помахала им перед собой, точно это был не кукиш, а заряженный полной обоймой пистолет:
- Только попробуйте подступиться, сразу пожалеете, что на белый свет народились!
- Та не, мы безо всякого, - Бардак примирительным жестом расставил руки в стороны. - Мы же хотели по-хорошему, так что ты зря на нас расхохолилась, девчуха.
- Никаких по-хорошему, - возмущённо оскалилась Аська, сдвинув брови и чувствуя себя действительной личностью. - Мне Эдюлечки моего хватит, он лучше всех на свете. А ещё он у меня смелый… Вот вы, военные, людей когда-нибудь убивали?
- Нет, не приходилось пока, - признался Бардак. - По мордасам давать - это сколько угодно. Но чтобы до смерти кого стратить, такого ещё не случалось, врать не буду.
- А Эдик сегодня убил. По-настоящему, как в кино.
- Да ладно тебе, - недоверчиво рассмеялся Чуча. - Кого это он мог убить, ты гонишь. Не надо пускать нам пыль в глаза, мы сами кому хочешь её пустим куда угодно.
- А я говорю, убил, - настаивала Аська. - Полчаса назад топором зарубил вон ту тётеньку, Надеждой её звали.
Оба бойца с недоверчивыми лицами направились куда указала девочка… И за за кустом становились над распростёртым телом.

***

Чуча, вперившись взглядом в покойницу присвистнул с таким видом, будто и сам был готов через секунду пуститься вдогонку за собственным свистом.
- А я, когда шёл мимо, ещё подумал: вот же нажралась до потери пульса подруга, потому и отрубилась, - сказал Бардак, шмыгнув носом. - А она, оказывается, во-о-он почему шевелиться не хочет!
- Чего ж ей шевелиться, - вставил Эдик. - С топором в башке и тебя небось не очень потянуло бы на гулимоны.
- Мёртвые люди - они спокойные, - добавила Аська.
- Ото и жалко, что спокойные, - после многозначительного вздоха сообщил Чуча. - Нам сейчас, наоборот, оч-чень даже подошла бы какая-нибудь до ужаса беспокойная мадама. Подстёга какая-нибудь крутозаперченная.
- Аг-гы-гы! - глуповато реготнув, закивал Бардак. - Ещё как подошла бы! Разов по пять - каждому!
- А тётка, в общем-то, ничего себе, не успела ещё накрепко залубенеть, - заметил Чуча, ощупывая левую голень Надежды и гривуазно сощурившись. - Смачная по виду.
- В самом соку, - согласился Бардак, глядя на покойницу как на цветной фотоснимок эротического содержания. - Как сдобная булочка с маком. Черевце только слегонца прорезанное. Зато всё остальное - ыхма!
Он провёл быстрой ладонью поверх туго натянутых трусов женщины; а затем, помедленнее, по её упитанной правой ляжке. И, не убирая оттуда руки, передёрнул бровями:
- Вон, гля, станина какая фигуральная у бабцы... И даже ещё тепловатая. Как живая, ёлы-метёлы.
- Ага, - горестно растворил Чуча голодный рот. - По-моему, вполне достоятельная женщина, даже завоняться ещё не успела. Только и ущербу, что детишки брюхо ей прохудили, а так дебелая.
- Де-е-ебе-е-елая, - протяжно выдохнул Бардак, и по его правой щеке скатилась слеза мужской неопределённости. - Я люблю таких бабцов - когда стёгна упитанные и за попендопулу приятно подержаться обеими руками. Эх, жаль, что добро пропадает.
- В принципе, если тётку на пузо перевернуть, то можно и зарядить ей с казённой части по разочку, - перебил Чуча товарища. - Ну, или, там, по два разочка… Может, и вправду, приколоться? А чё, мне будет не в падлу, да и времени у нас ещё мно…
Тут он осёкся, исказившись телом слева направо. Потому что покойница, по лицу которой сонно ползала взад-вперёд безглуздая ночная муха, медленно подняла веки и приняла вид человека, переставшего понимать свою смерть. Мутноглазо уставившись на бойцов, она крупно задрожала грудью и попросила тяжёлым голосом:
- Ма-а-альчи-и-ики-и-и… Да-а-айте мне… Да-а-айте пи-и-и-и-ить...
Чуча встрепенулся так, словно ему сунули между рёбер заточенную отвёртку, и радостно охнул.
Бардак, наоборот, замер, точно охотничья собака, сделавшая стойку на свежеучуянную дичь.
А покойница коротко, но требовательно посучила ногами, зашуршав травой и сухим мусором вперемешку с рассыпчатыми комьями земли. После чего остановилась и повторила с глухой и непререкаемой тоской бесчувствия:
- Пи-и-и-и-ить!
Солдаты - оба разом - встрепенулись и подскочили к женщине. Бардак осторожно приподнял Надежде голову, а Чуча приставил к её губам горлышко бутылки - и воспалённо зачастил:
- Эт-то мы сейчас, эт-то у нас есть. Вот, попей «Анапки»: хоть и бормотушка, да всёж-тки винцо. Ничего, красавица, ты пей-пей, всё будет нормалёк, пей, нам не жалко!
Она ещё не перестала двигать кадыком, а Бардак уже одним расторопным движением стянул с неё трусы.
Надежда прекратила пить и, опершись на локти, села. Затем отчего-то решила воздеть вверх руки, плавно покачивая ими, точно собиралась станцевать сидячий танец маленьких лебедей (при этом выставила на общее обозрение стыдливо выбритые подмышки); и неторопко огляделась по сторонам дымчатым взглядом. Но тут кишки, словно растревоженные змеи, полезли у неё из живота. И она принялась пдбирать свои внутренности; а Чуча галантно заторопился помогать даме. Зато Бардак не обращал на их действия никакого внимания: он протискивал и протискивал руки Надежде между ног, а следом продвигал голову, шумно, по-собачьи, принюхиваясь и дрожа от вожделения. Наконец Чуча не выдержал, оттолкнул рукой голову товарища и рявкнул:
- Ты куда лезешь? Давай завязывай! Или не помнишь, что я первый с ней познакомился? В очередь становись, чмо!
- Кто чмо? - гундосо возмутился Бардак, досадливым движением ладони стряхнув со лба мутные капли пота и невольно отобразив глазами распиравшие его мозг первобытно-животные катаклизмы. - Забыл, с кем говоришь, да? По-о-ознако-о-омился он… А я её заснял, и все дела! Сообрази-ка своей пустой тыквой, на кого бочку катишь, пупырь на ровном месте! Обеспокойся последствиями и помолчи!
- Сам помолчи, чучело гороховое! - огласил Чуча своё мнение по обсуждаемому вопросу. - Здесь тебе не казарма, мать твою! Здесь тебе гражданская жизнь, понял, да?!
- А какая, на фиг, разница?
- А такая, на фиг!
- Чё, в табло хочешь? Так получишь сейчас! Как врежу - мало не покажется!
- Ой-ой-ё-ё-о-ой, прям я сразу испугался! Аж чуть штаны себе перепачкал от испуга! Хочешь, покажу, где перепачкал?
- Ща испугаешься! Так испугаешься, что у тебя дар речи закончится! Я не ты, чтобы разбрасываться пустыми словами на ветер: если сказал своё слово - значит, сделаю, как сказал! Сробеешь тогда не по-детски, чтобы в штаны себе заглядывать!
- Ага, щас прямо до смерти сробею, помечтай! Нет, ты что - болтовню поболтать хочешь или по-серьёзному кулаки на меня сучишь? Слова-а-ами он не разбрасывается на ветер! А чем же ты тогда сейчас занимаешься? По-моему, как раз только и делаешь, что разбрасываешься! Но я тебе этот передний ветер не собираюсь поддерживать, мне он и самому скоро будет до чёрта нужен! Так что давай, посучи посильнее своими кулачонками! Нет, ты не менжуйся, посучи-посучи посильнее! Или не получается со страху? Что, Бардак, забздел, я тебя спрашиваю?
- Да чтоб я так бздел, как у тебя мозговая протечка поторапливается против человеческой природы! А она поторапливается со страшной силой, калоша ты кретинская! Дурака сколько ни вари, от него всё дурью пахнет - это не зря про тебя старшина сказал! Потому что из такого, как ты, даже армия не может воспитать нормального мужика с умственным приличием в голове!
- Ты мне фактически это говоришь?
- Да! Фактически!
- Ага, вот так?! А ну, давай тогда! Давай-давай, рискни своей харей, мудошлёпское отродье, и тогда посмотрим, у кого останется приличие в голове и от кого чем запахнет!
- Смелый, да?
- А если и смелый, так чё? - с этими словами Чуча полуприсел, чуть склонив голову набок, выпучив глаза и по-шутовски расставив руки. - Не тебе варежку выворачивать, чтобы меня пугать, ёпта!
- Ну хорошо, считай, я тебя услышал, чмо, - набычился Бардак. - Вот ща мы всё выясним и поглядим, кто первый испугается!
- А давай выясним и поглядим! - нетерпеливо затрясся Чуча. - Ну?! Давай-давай! Поглядим, кто кому первее по черепу натрескает! Ишь, разборзелся! Совсем нюх потерял!
- Это ты потерял! - ответно затрясся Бардак. - А я тебе ща его быстро вправлю, чмо!
- От чма и слышу!
Они схватили друг друга за грудки и вот-вот покатились бы по траве в яростной борьбе за долгожданную человеческую самку, если б их пыл не остудил негромкий возглас Надежды, сумевшей наконец сложить свои кишки обратно в живот:
- Ма-а-альчики, если будете драться, я вообще никому не дам. Отнесите лучше меня куда-нибудь на скамейку. А то земля сыра-а-ая, спине хо-о-олодно.
Она немного прерывисто подышала. А затем по-женски успокоила бойцов:
- Не волнуйтесь, каждому по-о-оровну достанется.
Приученные к дисциплине солдаты повиновались. С искажёнными в лирическом угаре лицами они подхватили Надежду на руки и понесли её, игриво хихикавшую, наугад в тёмное пространство. Вскоре оттуда, где они скрылись, стали доноситься недвусмысленные стоны и вздохи, и громкое хрипение, которые обычно сопутствуют любострастным действиям….
Аська с Эдиком хотели было податься следом за удалившейся троицей, дабы не пропустить интересного. Но в последний момент мальчик пересилил любопытство и предложил:
- Давай сначала выпьем немного «Анапы». Так нам будет веселее.
- А мне и без вина весело, но выпить можно, - согласилась девочка. - Нам теперь всё можно.
- Ага. Что захотим, то и будем делать, никого не спрашиваясь.
- Ой, Эдюля, как классно жить на свете! Я раньше даже не представляла, что может быть так интересно и весело!
И они стали пить, передавая бутылку из рук в руки.
А потом и не захотели никуда идти.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Вот как в лифте - ты разговариваешь в лифте с людьми и ничего особенного не замечаешь, а из-под ног уходит первый этаж, десятый, двадцать первый, и весь город остаётся где-то внизу, и ты кончаешь фразу, которую начал при входе, а между первым словом и последним - пятьдесят два этажа.
 ХУЛИО КОРТАСАР «ПРЕСЛЕДОВАТЕЛЬ»

Но то, что я вижу, чувствую, обоняю, осязаю, действительно кажется весьма реальным. Если это не «реальность», то что же это?
НИЛ ДОНАЛД УОЛШ «БЕСЕДЫ С БОГОМ»

Сухие от удовольствия жизни, они целовались и пили «Анапу»; и снова целовались, и снова пили сладкое креплёное вино. И лишь отдалённо доносились до их слуха стоны и крики скорострельных солдатских оргазмов, перемешанных с руководящими репликами Надежды.
- А-а-а-а-а-а-а-а-а-а! - трубно завывал Бардак. - Айя-а-а-а-а-аху-у-у-у-у!
-У-у-у-у-й-й-йё-о-о-о! - раненым животным тонко верещал Чуча. - Йо-о-о-опти-и-и-и-имля-а-а-а-а! О-о-охо-о-омля-а-а-а-а-а!
- Нет-нет, парень, как тебя там зовут, сюда не надо! - растерзанным голосом стонала Надежда. - Сюда я не хочу! А ты не мешай, ты подожди, дурачок! Вот так, вот сюда, м-м-м-ы-ы-ым-м-м-м…
- Уа-а-а-ао-о-оу-у-у! Надёк, я ща, я ща… Сно-о-ова-а-а-а! Уф-ф-ф-ф… Кайф… Я ща ещё разок, ладно?
- Ладно-ладно, давай… А ты чего стоишь, парень, как там тебя, не помню - давай-ка мне его сюда, в руку. Во-о-от, как мы быстро растём, во-о-от молодец. А теперь вставим - вот сюда, вот сюда давай, ага… О-ох, да не так сильно, глупый! Да не ты! Нет-нет, ты не вынимай!
- Ы-ы-ы-ы-ы… Ы-ы-ы-ы-ы-ы…
- Ё-о-о-о-о… О-о-о-о-о-о-о…
- Не так быстро, мальчики, не так быстро, а то я ничего не успею… Ой, а так вот - больновато, так не надо! Вот, вот, вот так - вот молодец…
- Ы-ы-ы-ы-ых-х-х, кла-а-асс…
- Нет-нет, не помню, как там тебя, я же сказала: сюда не надо.
- Спокуха, Надёк, всё будет ништяк.
- Ы-ы-ы-ы-ы, ё-о-оп-па-на!
- Кишки, кишки опять полезли, держи их, Чуча, собирай!
- Да ты сам собирай, дурило дураковское, не видишь, что ли, я конча-а-а-а-а-а-а-а-о-о-о-о-у-у-у-у-у-умбль...

***

- Вот интересно, - хихикнула Аська. - С мёртвой тётенькой любовью занимаются, просто умора.
- А при чём здесь любовь-то? - скривив брови, спросил Эдик. Он на несколько секунд поднялся на ноги, чтобы размять затёкшие мышцы - попрыгал на месте, подёргал коленками, а затем снова уселся рядом со своей подружкой. Покачал головой - и, состроив насмешливую гримасу, передразнил девочку:
- «Любо-о-оф-ф-фью занима-а-аются!» - ну ты и сказанула, Аськ! Какая любовь, ёлы-палы, когда они там трахаются, как скаженные - наверное, мало-мало сюда брызги не долетают, ха-ха-ха!
- Ну чего ты к слову придрался, Эдюль, - сконфузилась она. - Ну, пусть не любовью - пусть просто трахаются. Так ведь с мертвячкой же, да ещё и вдвоём, прямо как дети малые.
- А тётка не против, они ведь с ней не насильно ромашку устраивают, вот и пусть получают удовольствие. Тебе жалко, что ли?
- Почему жалко, совсем не жалко. Но даже представить противно, как у неё там вылезают кишки наружу. Бедненькие солдатики, и не брезгуют же.
- А куда им деваться, - мальчик напустил на себя опытный вид. - Солдатам ведь там, в армии, больше некому присунуть, разве только другим солдатам.
- Ну, это всё равно лучше, по-моему, чем с мёртвячкой, - сказала Аська, брезгливо наморщив щёки.
- Не-е-е, не лучше, - примерив на себя ситуацию, решил Эдик. - Понимаешь, Аськ, не каждый пацан может на другого пацана возбуждение поиметь. Тем более на солдата.
Девочка озадаченно умолкла. Прежде она не рассматривала данный вопрос под подобным углом. Девочка привыкла примерять всё на себя. Она не хотела, чтобы мужчины стали главной загадкой и разочарованием её жизни, потому не планировала никакого многочленства в личной жизни. Однако мужские взаимоотношения её мало заботили, оттого Аська не направляла даже случайный мысленный вектор в эту сторону...
Она взяла бутылку из рук Эдика и, закрыв глаза, сделала несколько глотков. Ощущая разлившееся по телу приятное тепло от выпитой «Анапы», сфокусировала прищуренный взгляд на переносице Эдика и поинтересовалась вкрадчивым голосом:
- А вот - если б, допустим, меня у тебя не было - смог бы ты… ну, вместе с ними пойти?
- Куда вместе с ними? Мёртвую трахать, что ли?
- Да, мёртвую.
- Не знаю, - сомневающимся тоном проговорил Эдик. - Я же в армии не служил пока что. Но всё же, думаю, вряд ли.
- Противно?
- Не столько противно, сколько глупо.
- И смешно, - добавила она.
- Вот-вот, потом все над тобой станут смеяться, если узнают, на фиг такое нужно.

***

Эдик и Аська сидели среди шорохов ночи, взирая на лишённую практическго смысла беспросветную воду Карасуна и дальше - туда, где из тьмы на противоположном берегу проступала тесная гуща домов и деревьев. Время казалось им приятно-тягучим, как жевательная резинка.
Жаркое настроение покинуло обоих - хотя не навсегда и даже вряд ли надолго: мальчику и девочке просто требовался небольшой отдых. Которому они и предавались на свежем воздухе, не обращая на него внимания со всей силой рассеянности, свойственной не только молодым крепким личностям, но и любым живым организмам с незамутнённым болезнями дыханием.
Кроме интимно-приятного, почти родственного человеческого присутствия, вечер пах пылью, сладким алкоголем, примятой травой, чужими снами и ещё многими не поддававшимися словам представлениями, о которых не стоило даже пытаться помыслить, поскольку на подобное вряд ли может достать и целой жизни.
С течением времени берег Карасуна превратился в единственную точку на земном шаре, где Эдик и Аська представляли возможность казаться уместными для самих себя.
От выпитого вина в глазах у Елдоносова-младшего всё мягко расплывалось и немного двоилось. А Аська беспричинно хихикала с оправдывающимся выражением лица, иногда внезапно взмахивая руками, словно отгоняя кружившее перед её глазами любопытное насекомое. Никогда в жизни ей не было столь хорошо и беззаботно, как теперь, в этот волшебный вечер исполнения желаний.
Возможно, завтра они останутся сидеть здесь точно так же, как сейчас, только обнажёнными, поглощая богатый ультрафиолетом и разными неизвестными науке витаминами свежий воздух; и им будет ещё лучше, чем сегодня. Так думала Аська. От этих мыслей у неё всё внутри замирало и съёживалось, кожа покрывалась твёрдыми пупырышками, а на глазах у девочки выступала счастливая влага, которую она быстро вытирала украдчивыми кулаками. Краем зрения Аська удерживала Эдика в поле своего понимания, а сама представляла, как хорошо было бы поселиться вместе с ним в безлюдном краю и растрачивать друг на друга тихие яблочные дни и смородиновые ночи.
В определённый момент мысли девочки и мальчика сблизились почти вплотную. Правда, Эдик думал конкретнее Аськи. О том, что ему хотелось бы жить не в своём привычном городе, а где-нибудь в ином месте, более чистом и обширном, можно даже с дождями, снегом и стужей - главное, чтобы надёжные стены защищали его от ветра и чтоб имелась над головой собственная крыша, под коей не оказалось бы родителей, а остался только он один, Эдик Елдоносов. Неплохо там и Аську поселить ради телесных удовольствий, стряпни да уборки по дому…
Он пересказал вышеприведённую мысль девочке в округлённых относительно её персоны выражениях. Выслушав Эдика, Аська не стала возражать. И оба снова умолкли на время.

***

Мальчик и девочка сидели рядом. Их тела ощущали, что, даже находясь здесь, на берегу Карасуна, в кажущейся неподвижности, они всё равно участвуют в общем движении мира. И это вливало в Эдика и Аську подспудную отраду.
Будущее бушевало за недалёким окоёмом завтрашнего дня, пока незаметное из-за темноты, но живое и притягательное. У Эдика колыхался шум в ушах, подобный ритмичным накатам могучего океанского прибоя. Ему хотелось воспринимать упомянутый шум как нечто осмысленное, свежее, однако сколь ни прилагал он усилий, а всё выливалось в тщету удовлетворённой усталости и в равномерный бег мурашек по позвоночнику.
Тогда мальчик стал от нечего делать смотреть на небо с недосягаемыми звёздами. Если представить каждую звезду конкретным маяком, освещающим путь хотя бы одному летательному кораблю с внеземными жителями на борту, то страшно даже представить, сколько существует совокупного разума в необъятных просторах космоса. А вдруг все эти мыслящие организмы совсем не такие, как надо, вдруг они голодные, злые и загребущие по своей чуждой натуре? Вдруг, жадными взорами глядя на Землю, они только и ждут благоприятного расположения светил, дабы ринуться густой сворой на обжитую человечеством планету для захвата тучных нив и богатых городов с миллионами квадратных метров жилплощади? Раньше, в более малолетнем возрасте, когда Эдик пытался представить себе подобное, его брала оторопь, и на глаза наворачивались беспомощные слёзы. Но время шло, а пришельцы всё никак не прилетали для вторжения. И мальчик, устав ждать ужасов, решил не думать о плохом. В конце концов, быть может, злокозненных внеземных цивилизаций вообще не существует в природе мира; или их не настолько много, насколько Эдику представляется в кошмарных фантазиях, потому до перенаселения в космосе дело ещё не дошло. Кроме того, не исключена возможность, что всё временно обойдётся, и Эдик успеет благополучно прожить свою персональную жизнь, прежде чем начнётся нашествие…
Уж теперь-то, после событий миновавшего вечера и текущей ночи, он смотрел на звёзды абсолютно спокойно и даже с некоторым удовольствием. Уравновешенно вспоминал свои прежние опасения относительно чужаков из глубины космического пространства и фактически не испытывал отрицательных чувств. Жизнь переменилась в одночасье, и мальчик представлял всё настоящее только рядом с собой. А прочее, взятое из головы и кинофильмов, сделалось закономерно отдалённым и предназначенным лишь для развлечения ума.
…Вскоре проснулся Юрко. Он приподнялся на локте и по-собачьи помотал головой из стороны в сторону, вытряхивая из мозгов остатки хмельных сновидений. Затем осторожно встал на четвереньки и медленно, точно опасался рассыпать драгоценное содержимое сквозь прорехи своего биополя, принялся шарить в траве растопыренными пальцами, близоруко щурясь и растяжимо бормоча сквозь подавляемую зевоту:
- Куды ж, ёхтыть, она подевалась, вот же незадача, ёлки-метёлки... Ну, падлючая хреновина, куды же, а?
Наконец он отыскал утерянную удочку. И лишь после этого, повертев глазами, не обнаружил подле себя никого, кроме Эдика и Аськи. Тогда Юрко обратился к ним сомневающимся голосом:
- А-а-а… мы, навроде б, выпимку хотели прикупить… Игде ж выпимка-то, а?
- Давно прикупили, - закивала девочка, ощущая себя по-взрослому переполненной миром и благодатью. - Уже и выпить успели. Долго ты спал, дяденька, прозевал выпивку.
- Теперь без выпивки обойдёшься, - сказал Эдик. - Человеку и без неё жить возможно.
- Не обойдусь, - упрямо наклонив голову, прошептал рыболов.
- Куда ты денешься, - не сбавляя насмешливого тона, махнул рукой мальчик. - Или пойдёшь топиться в знак протеста?
- Топиться не стану, - на едином выдохе проговорил Юрко и положил руку себе на левую сторону груди, точно проверяя, бьётся ли там, внутри, глубоко уязвлённое сердце. – А всё же у меня организм без выпимки не привык, запросто можетм. Как же тогда я без него останусь? Тоже исчезну под землёй.
- Да кому ты там прежде времени нужен, орясина стоеросовая: сатане, что ли? – спросила, подхихикнув, Аська.
- Может, и сатане, - насупился рыболов.
- Если бы сатана торопился забрать каждого алконавта под землю, то они в аду уже давным-давно всю смолу выхлебали б из котлов, - возразила девочка. - Нет, ему план переполнять невыгодно. Так что поживёшь до своего срока.
Но Юрко не пожелал переключать внимание на смерть и будущие адские мучения. Его ум продолжал помнить исключительно о спиртном:
- Что, так-таки сами всё и выдудлили? - густо засопел он смутным горлом, и удивление в его глазах задрожало, готовясь умереть и освободить место окончательной обиде.
- Ага, - кивнула Аська.
- Нет, не сами, - поправил Эдик свою подружку. - Вместе с солдатами.
- Отчего тогда их нигде вблизях не видать? - вопросительно пошевелил рыболов клочковатыми бровями. - Куды ж солдатики-то наши взапропастились?
- Они пошли - того... дальнейшее удовольствие получать, - сказал мальчик.
- Это как? - с короткой надеждой скруглил губы Юрко. - Снова, что ль, в магазин за выпимкой побёгли оболтусы?
Эдик и Аська рассмеялись - теперь уже оба.
- До чего же вы смешной, дяденька! - утирая выступившие на глазах слёзы, воскликнула девочка. - Всё вам выпивка блазнится, как будто других удовольствий, кроме неё, на свете не придумано.
- Т-трахаться они п-пошли, пон-нятно? - проговорил мальчик. - Любовью заниматься!
Язык у него стал заплетался, и эта непослушность собственного органа, прежде никогда ему не отказывавшего, очень удивила Эдика.
- Как так - трахаться? - пришибленным тоном переспросил Юрко. - Неужели натуральной любовностью решили позаниматься друг с дружкой? Вот это охренеть, какой кандибобер. Оказуется, наши солдаты - гомосеки! Ить с виду казалися, навродеб-то, порядошными людьми, а они - вона как, значит: промежду собою, да?! Экие шалапуты, ай-я-яй!
- Та нет, не между собою, - развеяла его изумление Аська. - Они с мертвячкой пошли. Где-то тут рядом, по-за кустами, кувыркаются… А вы разве не слышите, как они стонут и матюгаются на радостях?
- Та слышу, - утвердительно клюнул носом Юрко. - Только я не понял сразу, что это за звуки и кто там кого булгачит.
- Вот эти звуки как раз наши солдаты с тётенькой и производят, - сказала девочка. - Хорошо им, я думаю.
- Ну, дык… понятное дело, - пробормотал рыболов. - Ежели согласие промежду них получилось, то как не быть довольными, ёфель-муфель.
- Она не хотела умирать без счастья в душе, - пояснил Эдик. - А теперь, наверное, сможет.
- Ну да, - сказала Аська. - Натрахается как следует - и кончится, счастливая.
- Это что же получается: солдаты, стало быть, сполняют её последнее желание? - раздумчиво-укороченным голосом уточнил Юрко.
- Ага, - улыбнулся мальчик навстречу его прямолинейным словам. - Стало быть, исполняют.
- Типа того, - подтвердила девочка.
- Та и ладно, пусть сполняют, раз такое дело. Жизнь есть жизнь, в ней промежду делом и смерть иногда должна случаться, никуда от энтого не подеваешься, а уж любовное пристрастие и подавно не бог весть какая диковина. Хотя с недоубийством очень неожиданно получилось, не слыхал я прежде об этаких заковыринах. Видать, ваша сегодняшняя женщина жила недостатошной жизнью, без старания, вот и умерла вполсилы.
Проговорив негромкие соображения, рыболов пожевал сухимия губами. Затем выстонал из глубины души:
- Эхма, лучше б я мухой на свет народился.  Мухи - животинки неприхотящие, они даже говно способные пожирать, а в говне тоже алкогольный градус остаётся после человека.
Склонив лицо набок, он несколько минут прислушивался к звукам не прекращавшегося поблизости группового любовного соединения. И молча дышал, раздувая жёлтые от никотина ноздри с густо торчавшими из них сивыми волосами, да изредка озабоченно пощёлкивал языком. А потом осуждающе покачал головой и помыслил вслух:
- Нет, хоть вы меня без ножа на куски пораскурочьте, а невразумительна мне отакая любовь многочленистая. Чистая холера, а не любовь... А потом будут плодиться, как самозрелые поганки. Вот от таких безразборников и порождаются на свет разные маньяки-убивцы! Хоть я и есть по своей половой принадлежности человек терпимый, но всякоразного извращенства взять в ум не способный. На одну бабу должен единственный мужик приходиться, так нас с дитинства приучали, и это правильно. По ходу жизнедействовательности, конечно, парами можно перетасовываться, но не так же, как они: втроём сразу устраивать хоровод… Мне подобное стеснительно, я бы, наверное, не спроворился.
- А им и без вашего участия не очень-то скучно, - заметила Аська, ехидно сморщив носик. - Чего зря пугаетесь, вас туда никто не звал, между прочим.
- А хоть бы и позвали - я всё одно не пошёл бы, ёфель-муфель, - с видом собственного достоинства выставил зубы Юрко. - Больно надо! Ещё заразу какую-нибудь намотаешь себе на конец… Она ж и продырявленная топором, эта баба, кому такая может глянуться, разве только солдатской голодовне. Та и вообще прохудившиеся люди мне подозрительные, потому как в них, по логическому пониманию, не могут удерживаться ни совесть, ни чистоплотность. А мы, люди по-старому воспитанные, к чистоплотности и каким-никаким чувствам в уме приспособлены, а не так, как нынешняя молодёжь! Лезут под кажную встречную юбку хуже скотин животных, а потом на концы себе наматываю заграничных бактериёв, от которых ещё и лекарств не придумано, ёпта! Кому такое ндравится - и ладно, а мне брезгливо. Мне надо, чтоб интересно было с бабой, а не просто так, здрасьте-до свиданья.
- А солдатам сейчас с тётенькой, по-моему, очень даже интересно, - выговорила Аська многозначительным голосом. - Правда, Эдюлик?
- Ага, - кивнул Эдик. - Очень интересно и увлекательно.
- Да разве ж это увлекательность? - не успокаивался рыболов. - Ну чего тут увлекательного-то, ёхтыть? Вот я вам сейчас расскажу, как у меня с женой первоначальное знакомство получилось - вот это было интересно и увлекательно!
- А ну, давайте, - заинтересовалась девочка, - расскажите…

***

- Случилось это давно, - Юрко закатил глаза, перетряхивая пыльные факты своей памяти. - Тогда у советских граждан мужского полу считалось модным надевать подтяжки. Ну, и джинсы носили, пошитые самопальным способом, импортных-то у нас ещё не видывали… Вот, значит, джинсы на подтяжки причепляешь - и ходишь, форсишь: подтяжки этак-то залихватски оттянешь иной раз, да как хлопнешь себя ими по груди, чтоб всем девчатам на улице было слышно. Гордость страшенная! Короче, дело приклюилось летом, в самую что ни есть жарынь. Ехал я в отаких подтяжках с работы - как обычно: в трамвае давка такая, что народ последние газы друг из дружки выдавливает… И припёрло меня толпой тютелька в тютельку к спине одной дивчины симпатишноватой: она вся сдобненькая такая, с попкой, ровно булка разрезная, в сарафанчике тонюхоньком - в общем, усраться можно, какая красотища. И я, значит, стою, ненарочным образом притиснутый до неё передней частью - чистый онанизм, ёлки-метёлки! А дивчина, одну остановку спокойно проехавши, удумала вдруг купить проездной талончик. Для этого ей надо было достать из сумочки кошелёк, а сумочка, висевшая на длинном ремешке, как на грех оказалась зажата промежду мной и дивчиной… Вот она, не оглядываясь, выворачивает в трамвайном неудобстве свою руку назад, расстёгивает сумочку и всовует пальцы… мимо сумочки, аккурат мне в джинсы, которые без ремня свободно телепаются на подтяжках! Думаете, это всё? Не-е-ет, не всё… Дивчина-то сразу ничего не поняла - и начала шурудить туды-сюды у меня в джинсах, стараясь разобраться: что это за ерундень такая, тёплая и разбухшая, в её сумочке, ёлки-метёлки! Ну, и обтрухал я энтой дивчине руку ажно по самый локоть… Она, правда, молодец, ор подымать не стала. А только говорит мне тихо: «Ты, фулиган извращённый, воспользовался моей беззащитностью, и теперь я, как порядошная девушка, не могу советским людям на глаза показываться. Поэтому ты должон загладить свою провинность и на мне жениться, а не женишься - пойду прямо сейчас снимать экспертизу и подавать в суд, пока у меня вещественное доказательство на руке не обсохло: получишь статью за попытку снасилования»…
- Круто она вас поймала, - не удержался от возгласа Эдик. - И что - пошла подавать в суд?
- Глупый, - фыркнула Аська с видом кошки, свысока принимающей человеческие слабости. - Зачем ей валандаться по судам, он ведь на ней женился.
- Ну почему же глупый, - возразил мальчик. - Он мог и поупираться.
- Та с чего мне было упираться-то? - удивился рыболов. – В жисти ведь как: стронешь её с горы, и дальше она сама катится, да так, что и захочешь остановить, а не получается… Всё одно когда-никогда надо было ячейку общества создавать, ядрёна мутер. А дивчина, я же сказал, симпатишная. В общем, отправились мы с нею тут же в ЗАГС и подали заявление. Ей, невесте моей, тоже пора уже было отдаваться взамуж, под самый край подпирало. Потому как - энто я немного погодя узнал - важкая она оказалась, на четвёртом месяце беременного сроку, во как!
- А-а-а, - протянул Эдик. - Тогда понятно, почему она так торопилась. Искала отца своему ребёнку.
- Та какого там отца, - махнул рукой Юрко. - Пацанёнка, который у неё народился, мы в детдом спровоторили, на хер мне этот приплод неизвестно скудова ветром надутый. Тут и самому кормиться-одеваться под большим вопросом, через раз концы с концами удаётся стягивать.
Закончив подводить черту под своей моральной платформой, рыболов несколько мгновений вглядывался не то в обманчивые тени, блуждавшие на противоположном берегу Карасуна, не то в собственное ускользавшее из памяти прошлое. Затем высказал текущую жизненную позицию:
- А я довольный, что вскорости за тем временем развёлся. И двух лет мы с ней не проскандалили, с курвицей этой, да и обратное заявление в ЗАГС отнесли, потому как сил на совместное существование у обоих уже не осталось. И слава богу, без супружеского отягощения у меня жизнь пошла сообразительнее. Ведь что такое баба? Она ведь не просто дыра, в которую можно запускать своих живчиков, чтобы стравить излишнее давление, она со временем отверзается всё ширше и ширше - и рано или поздно засасывает тебя с головою, чисто ловушка, и ты начинаешь захлинаться среди темноты и семейственных проблем. Потому сегодня моё мнение простое: если, допустим, женщин вообще упразднить как класс, то станет только лучше. Человеку и без них достатошно удовольствий, верно же?
- Не-а, - мотнул головой Эдик. - От женщин - самое главное удовольствие. А без них что же остаётся?
- Да хоть бы рыбалка. Я уже не говорю об алкогольном разнообразии мирового устройства, разве этого мало?
- Маловато для полного счастья, - не поддаваясь колебанию, уверенно проговорил мальчик.
- Это ты так говоришь, потому что пока ещё больно молодой… Ох, глядите, мальцы: истратите свои телесные органы на любовные усилия, чем тогда жить станете?
- Нам рано ещё думать о таком, - вклинилась Аська, обидевшись на рыболова за его огульное отрицании женского пола. - Это вам надо помаленьку готовиться на тот свет, а мы с Эдиком имеем ещё много времени в запасе.
- Каждому попервоначалу так кажется, будто у него времени достатошно, - со вздохом заметил Юрко. - А на самом деле у всех по итогу образуется недостача. Потому как время - это не беспроцентная льгота, а скрытый обман. Понимаешь?
- Не, я не понимаю, - сказала Аська.
- И я не понимаю, - присоединился к ней Эдик.
- Поймёте ещё, - грустно пошевелил ногами рыболов. - Когда по ходу годов навостритесь оглядываться в обратную сторону - сразу понятие в уме проснётся, что ни одному человеку невозможно искоренить все причины и следствия, а любые усилия ведут только к убыли, ни к чему больше. Это покамест вы ещё не научились глядеть в обратную сторону, но ничего, дело наживное.
- Ну и ладно, - отрезала Аська. - Вот когда научимся заглядывать в обратное время, тогда станем считать убыли и всё такое. А сейчас хватит полоскать нпм мозги этой нудятиной, неохота думать о грустном.
- Хмы-ых-х, неохота… - затихающее пробормотал рыболов, уставившись вниз, словно его слова могли пробудить любопытство у тщетно пытавшихся пошевелиться под землёй травяных корней. - А половой жизнью заниматься досрочным образом им, значит, интересно, отакие-то нонче понятия, нда-а-а... Ладно, чего ж тут скажешь: занимайтесь, нихто вам не запрещает.
Тут Юрко снова вспомнил об истощении запасов выпивки. Тотчас в его мозгу открылся шлюз для новых недовольных мыслей, и он принялся выпускать их в окружающую атмосферу:
- Вот ведь как это непростительно, что жизнь проходит и не останавливается в приятных местах! Ну что бы ей стоило погодить чуток, обождать, покамест человек не удовольствуется наслаждением? Дак нет же, не хочет годить, не желает останавливаться. Ну, казалось бы: выпил ты сто грамм - дак и ходил бы с этого дела пьяным целую неделю. Или хотя бы дня два, чем плохо? А то залудишь стакан - и смысл плёвый с того: через час уже как будто ни в одном глазу у тебя ничего не бывало. Нет, несправедливая у нас жизнь, неправильно она устроена, я жить такою жизнью не согласный!

***

…Утомившись сокрушаться, Юрко оборвал никому не интересные слова. Перевёл дух, зябко поёжившись, и пробормотал:
- Костерок бы разжечь.
- Ага, - поддакнула Аська.
- А на костре было бы классно сготовить шашлык, - мечтательно зажмурился Эдик.
- Это да, - согласилась девочка, почесав коленку. - Только где же мясо-то взять?
- А мясо и не обязательно, - заметил мальчик. - Вот мы с пацанами один раз соскочили с уроков, наловили лягушек, потом ободрали с них шкуры и закоптили над костром. Ничё так было, прикольно. На вкус - будто курятину ешь.
- Нет, лягушек мне не хочется, - сказала Аська. - Да и как их сейчас, по темноте, наловишь? Морока.
- По темноте наловить, конечно, не получится, - кивнул мальчик.
- Ну, тогда и костёр нечего разводить, - она медленным движением притянула к себе руку Эдика и принялась ласково водить пальцем по его потной ладони.
- Почему же, - возразил он. - Я люблю смотреть на огонь.
- Все любят. Но огонь издалека видно, ещё вдруг заявятся какие-нибудь бомжи или хулиганы.
- А в чём проблема? - удивлённо пошевелил ногами Эдик. - Разве трудно нам хулиганов или бомжей спровадить на тот свет? Какие проблемы?
- Да никаких проблем. Но ты же сам говорил, что сегодня больше одного человека убивать не хочешь, - напомнила девочка.
Тут, воспользовавшись возникшей паузой, Юрко напомнил о своём существовании соображением философского свойства:
- Ладно, мальцы, достатошно про убивства прогнозы фантазировать. Костёр к смертоносным делам не имеет никакого отношения, он совсем для других смыслов предназначенный.
- Для каких? - спросила Аська.
- Для положительных, для каких же ещё, ведь на светлом фоне человеку развернуться душой всегда проще, чем на тёмном. А огонь - он в первую очередь способствует светлому фону… Есть у кого из вас спички?
- Не-а, - мотнул головой Эдик.
- Некурящие мы, дядя, - добавила Аська.
Снова все помолчали: мальчик и девочка - безучастно, а рыболов - расстроенно.
Затем Юрко вернулся навязчивой мыслью к факту истощения запасов спиртного. С громким звуком почесав затылок, обвёл Эдика и Аську расфокусированным взглядом - так, словно перед ним сидели не живокровные существа близкой природы, а глумливая пара никому не нужных загробных сущностей - и проговорил вязким очужелым голосом, в котором гасли искорки надежды:
- Да-а-а… Ну вы и горазды бухло пожирать, даром что ребятишки. Иэ-э-эхма-а-аблять, молодёжь подрастает… Что, совсем ни капли винчишка не осталось?
Сопровождая вопросительную часть своих слов, он склонился к Эдику и Аське. При этом из его давно забытого зубной щёткой рта шибануло затхлым подвалом, прелым тряпьём и дохлыми крысами. Эдик и Аська гадливо задрожали ноздрями и отстранились от нестерпимой атмосферы.
- Да вот, осталось немного вина, - признался Эдик, вытянув из-за Аськиной спины заблаговременно припрятенную бутылку, в которой ещё плескалось грамм сто «Анапы».
Мальчик чувствовал, что у него кружится голова. И, как ни странно, это ощущение было приятным.
Юрко в два бережных глотка допил вино. И, отложив в сторону бутылку, с минуту раскачивался на месте с благодарно закрытыми глазами, сделавшись похожим на медитирующего даосского монаха. А затем, испугавшись внутренней темноты, открыл глаза и уставился в полные непонятных бликов воды Карасуна. И, всхлипнув, прокряхтел скудным голосом:
- Нда-а-а-а-ахль… Уплыли мои годы как вешние воды - не догонишь, чтобы воротить. Хреновато здесь стало жить, нет прежней радости для глазных органов. Вот это, если по правде поглядеть, - он сделал рукой пренебрежительный жест вращательного характера, как бы желая одним махом обмазать окрестности отрицательной краской - разве всё это на нормальную местность похоже хоть каким-нибудь боком? Нет, ни шиша не похоже, ёмбль. А раньше у нас тута сплошная прелесть была, а не жизнь. В камышах лебеди плавали. Бе-е-елые… Скоро память намозолю, всё перезабуду, но покамест ещё помно лебедей. Они крас-сивые, сцукапля! Мы - пацанами - из самопалов их подстреливали да на костре жарили. Закусь - под вино «Лучистое» и разное плодово-выгодное - во-о-о, лучшей не бывает.
С этими словами Юрко весомо поднял вверх большой палец правой руки и надолго вперился в него неподвижным взглядом, словно там, на тёмном краю ногтя, сконцентрировались милые картины прошлого. А потом запел - сначала тихо, но быстро набирая звук и разухабистую удаль:

А бе-е-елый ле-е-ебедь на пруду-у-у
Справляет ма-а-а-а-алую нужду-у-у,
На то-о-о-о-о-о-ом пруду-у-у,
Хде я-а-а-а всех ва-а-ас ду-ду, ду-ду-у-у-у-уш-ш-ш… ду-ду-у-у-упс-с-с… ду-ду-у-у-у-ухр-р-р…

Допеть рыболов не сумел: как ни старался перейти к следующему куплету, а из горла вырывались только шипящие гласные и хрипящие согласные. В конце концов он отступил перед тщетой собственного организма и, зажмурив глаза в попытке справится с головокружением, рухнул ничком на траву, напоследок издав горлом короткий безадресный посвист наподобие птичьего и размостырив руки и ноги в разные стороны. После чего немедленно забылся железобетонным сном слабого к алкоголю человека.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

В жизни все совершают поступки, которые имеют самые неожиданные последствия - иногда так аукнется, что и помыслить-то было нельзя.
ЧАРЛЬЗ МАКЛИН «ДОМОЙ ДО ТЕМНОТЫ»

Как бы ты ни был искусен и достоин, тебе не достичь лучшей жизни, пока ты её, во-первых, - не представишь и, во-вторых, - не позволишь её себе.
РИЧАРД БАХ «КАРМАННЫЙ СПРАВОЧНИК МЕССИИ»

Недолгое время Эдик и Аська смотрели на мирно посапывавшего рыбака. Потом, переглянувшись, рассмеялись с выражением превосходства на лицах.
- Надо же, как он быстро сознание потерял, - высказала удивление Аська. – Глотнул маленько - и уже готовенький.
- Ага, - согласился Эдик. - Быстровато скапустился рыбачок. Слабак, да?
- Слабак.
- Не то, что мы. А ещё взрослый называется.
- А что ты хотел, взрослые ничем не лучше детей, среди них тоже встречается достаточно разных субчиков.
- Субчиков - это да, хватает. И мазуриков.
- Рыбачок-дурачок, - срифмовала девочка.
- Дурачок-синячок, - продолжил рифму мальчик.
- Синячо-о-ок-мудачо-о-ок, - нараспев продекламировала Аська, не желая уступать Эдику в стихотворческом умении.
- Мудачок-говнючок, - не отступал он.
- А может, ему плохо? - внезапно предположила она; впрочем, без особенной тревоги в голосе.
- Наоборот, ему хорошо! - снова рассмеялся Эдик. - Рыбачок затащился, как слоняра, что же тут плохого?
- Между прочим, я слышала: если слишком много выпить, можно отравиться до смерти, как от настоящего яда.
- Ха, смерть от удовольствия - это, по-моему, прикольно. Никаких тебе мучений, никакой боли: раз - и готово.
-  Что-то не вижу я удовольствия на лице рыбачка. Наоборот, глядя на него, можно содрогнуться от жалости.
- Меня лично его вид не содрогает, - пожал плечами мальчик. – Да у нас, наверное, всем привычно смотреть на бухариков. Не бог весть какое диво мертвецкий забулдыга.
- Вообще-то да.
- Покойнику на улице - и то не очень дивятся.
- А как ты отличишь ужравшегося рыболова от свежего мертвяка, который валяется на берегу Карасуна или ещё где-нибудь?
- Вот и я о том же…
Юрко, между тем, лежал с потемневшим лицом и тихонько похрапывал. И даже время от времени резко подёргивал ногами, словно кто-то невидимый, притаившийся в траве, подкусывал ему слабозащищённые участки тела.

***

- Нет, всё-таки на покойника рыбачок не очень похож, - оскалилась Аська. – Слишком беспокойный: дрыгается.
- Обожди малость, - высказал соображение Эдик. - Сейчас сон как следует его рассиропит - вот и станет окончательно похожим.
Мальчик и девочка ещё несколько минут молча наблюдали за рыболовом. Но тот спал всё отстранённее, каждые несколько секунд меняя выражения на лице, словно ему непрестанно вспоминались давно забытые людьми и просроченные ходом истории потайные и необычайно мудрые вещи, кои бодрствующему человеку полагается забывать - то ли из-за инстинкта самосохранения, то ли по причине слабоёмкости не обременённого специальными поиспособлениями мозга, а может быть, из-за того и другого сразу. Во всяком случае, храп Юрка становился постепенно осмысленнее и приятнее для сторонних ушей, как бы предполагая в себе новые, не распознанные прежде средства соприкосновения, взаимораспознавания и, возможно, даже неясного пока удовлетворения.
Однако положительному впечатлению помешал запах. Аська некоторое время брезгливо шевелила ноздрями, после чего отметила:
- Что-то мочой духанит от нашего рыбачка: кажется, он под себя припустил. Фу, блёвань.
- Крепко отрубился, - сказал Эдик, не желая долго вдаваться в пустяк. - Алкашу ведь совсем немного надо. Мне мама говорила, что с пьяндалыгами всегда так: чем больший он алкаш, тем меньше ему требуется выпить, чтобы забалдеть.
- Вот видишь, как нехорошо быть алкоголиком, - неожиданно взрослым тоном проговорила Аська. - А мы с тобой вино пьём.
- Пьём, ну и что же?
- Неправильно это.
- Почему?
- Потому что тоже, как этот дурик, можем спиться. Алкашами станем, и люди будут показывать на нас пальцами.
- Так от одного раза ведь не сопьёмся.
- Наверное, каждый вначале думает, что не сопьётся. А потом все спиваются.
- Не-е, Ась, я спиваться не собираюсь, на фиг мне это нужно. У алкашей не жизнь, а сплошные неприятности.
- И ещё они такие смешные.
- Да и неприятности у них тоже смешные… Вот, ты помнишь, как дядя Коля из моего дома - он во втором подъезде жил – навернулся из окна?
- Нет, не помню. Расскажи.
- Ладно… Жил, значит, дядь Коля на пятом этаже. Ну, и пил крепко. Однажды стал он просить у своей жены, тёть Маши, денег на бутылку. Она, конечно, в ответ посылает его на хрен, а он не отстаёт, ему выпить страсть как охота - вот он ей и заявляет: «Если ты сейчас не дашь мне на опохмел, я выпрыгну из окна». Надоело тёть Маше его нытьё, она и говорит: «Да ты мне осточертел хуже горькой редьки, скорее бы уже подох, сявка несчастный. Вот и прыгай себе в окно, я тогда хоть вздохнуть смогу свободной грудью»…  Само собой, сказала не всерьёз, а просто чтоб отвязался. А дядя Коля взял и прыгнул. Во двор сразу сбежался народ отовсюду: крики, слёзы, «скорую» вызвали… Но оказалось, что дядь Коля удачно угодил на верхушку дерева - и уже оттуда, ломая ветки, хряпнулся на землю. Ободрался весь, но больше никаких повреждений у него не оказалось, так что, когда приехала «скорая», он сидел на асфальте и матюгался, целый и невредимый, только слегка офигевший… Ну, врачи поудивлялись тому, как повезло дядь Коле, а потом засадили ему успокоительный укол и уехали. А он вернулся домой и давай снова приставать к тёть Маше, чтоб она выделила ему на опохмел. «Видела, дура, - говорит, - я пустых слов на ветер не выбрасываю: если пообещал, что выпрыгну, значит, выпрыгну. Быстро гони на бутылку, пока я снова из окна не вылететь не сподобился». А она ему в ответ: «Да хоть сто раз вылетай, всё равно ни копья не получишь, придурок». Ну, он и сиганул по-новой. Только на этот раз мимо дерева получилось, прямо на асфальт, и разбился насмерть.
- Ха, я тоже похожее видела, только не в твоём доме, а в девятиэтажке, которая возле стадиона, - вспомнила девочка. - Недавно гуляла по улице и что-то приустала, решила посидеть на лавочке перед этим домом. А там на третьем этаже - музыка, шум, веселье: свадьба, короче… Вдруг веселье оборвалось, послышались звуки драки, ругань нескольких человек, зазвенела разбитая посуда, завизжали женщины... В общем, как поняла я по воплям из открытых окон, один дядечка стырил со стола бутылку водки и хотел её унести домой. За это его хорошо поколотили, а потом вытащили на балкон и, как мешок, бросили вниз. Он, бедненький, перекувыркнулся в воздухе и брякнулся на газон: лежит, не шевелится. А наверху снова заиграла музыка, начались танцы, крики «горько», как обычно на свадьбе… Прошло несколько минут, и дядечка, которого бросили с балкона, встал, отряхнулся, зашёл в подъезд и стал подниматься наверх по лестнице. Потом - я в открытое окно подъезда видела - позвонил в дверь той квартиры, где свадьбу гуляли. Ему открыли и радостно заорали: «Кузьмич! Ни фига себе, где ты бродишь? А ну, давай к столу!» А из квартиры - крики: «Штрафную ему наливай! Пусть штрафную пьёт!» В общем, повезло дядечке, что не разбился…
- Он на следующий день, наверное, и помнить забыл, что его скидывали с балкона, - рассмеялся Эдик.
- Наверное. А ведь мог и насмерть убиться.
- Ну, его хоть чужие люди сбросили с балкона. А вот дядь Коля - тот точно дурак, он ведь по собственному желанию выкинулся из окна, чтобы тёть Машу напугать. Выкидыш, блин.
- Обычно так и поканчивают с собой: не потому что жить надоело, а просто хотят попугать родных-близких или ещё кого-нибудь.
- Не скажи, Аськ, некоторые по правде хотят подохнуть. Вот батя мой, например, покончил с собой по собственному желанию - так в записке и написал.
- Он записку оставил? Ты мне об этом не рассказывал.
- А чего рассказывать? Обычная записка: «Лучше я сегодня повешусь, чем буду жить среди вашего общества, суки. Идите все на хер». Это он на клочке бумаги накарябал, да и в карман его сунул перед тем, как подвеситься. Придурок.
- Это он глупо поступил, конечно. Я не о записке, а о том, что повесился.
- Глупо, само собой. Думаешь, я его жалею? Да ни капельки.
- Ну, это тебе виднее. Жалеть никто и не заставляет. А вообще, я думаю, у всех самоубийц не в порядке с головой.
- Так ото ж… Ха, а недавно я видел, как на трамвайной остановке одна тётка бросалась под трамвай. Уж не знаю, почему. Наверное, от несладкой жизни. Правда, непонятно, чем ей лучше сделалось: насмерть убиться у тётки не получилось, зато ногу ей на рельсах оттяпало. Будет теперь, дура, на костылях по улицам култыхать... Одноногая-то жизнь вообще не мёд.
- Нда-а-а… Вот я не понимаю: как это люди даже убиться нормально не умеют? Это же легко! Например, из шприц выпустил воздух в вену, и - вау! А если хочешь вскрыть вены, чтобы тебя потом не могли спасти, надо резать вдоль, а не поперёк… И вешаться на дверной ручке - как Танька из седьмого «Б» - глупо. Надо подвешиваться так, чтобы ноги не доставали до пола, иначе опомнишься и передумаешь сдыхать.
- Да нормальный человек никогда такой хренотенью заниматься не станет! - воскликнул Эдик. -  Это правильно ты сказала: у них у всех с головами не в порядке, дурдом по ним плачет. Я понимаю самоубийство только в одном случае: если ты военный и попал в окружение - тогда можешь застрелиться, чтобы не сдаться в плен врагу и не выдать военную тайну. А если ты простой шизик и решил себя угробить – да пожалуйста, скатертью дорожка: одним психом станет меньше на планете, нормально.
- Это верно, - согласилась девочка. – А я знаю ещё несколько случаев, когда вот такие идиоты припугивают окружающих самоубийством, зная, что на самом деле никогда не решатся по-настоящему нложить на себя руки. Просто у некоторых случайно получается убиться, как у этого алкаша дяди Коли. А вообще я считаю: если человек много трындит всем о самоубийстве, то он совсем и не хочет его совершать... Если уж засобирался на тот свет по-серьезному, сделает всё молчком. И правильно: хочешь сдохнуть - умирай, но никому не говори, этим ты лишь хочешь до кого-то достучаться и обратить на себя внимание. Вот у меня в классе была Ирка Покатилова, она встречалась с Лёхой Вяткиным, а потом Лёха её бросил - так Ирка стала ему угрожать, что повесится, если он не станет с ней снова встречаться. Лёха ей не поверил и стал крутить любовь с Оксаной Шматюгаевой. Тогда Ирка взяла и повесилась у него в подъезде на шарфе… Я думаю, она мечтала, что Лёха её обнаружит и успеет вынуть из петли, а тот не успел. Да и как он мог успеть, если не знал ничего? А через месяц Лёха уже и Оксану бросил, теперь с Веркой Сопельняк встречается. По нему теперь все девчонки в классе с ума сходят - думают: раз из-за Лёхи поканчивают с собой, значит, он офигенный пацан.
- А этот ваш Лёха хоть успел трахнуть Ирку?
- Кажется, нет.
- Ну и дурак. Когда она стала ему угрожать, что повесится, надо было сказать: «Давай хоть шпокнемся перед смертью: тебе всё равно, а мне приятно». Авось ей понравилось бы и вешаться перехотелось.
- Все вы, мальчишки, только об одном и думаете! - с притворной обидой сказала Аська и шлёпнула Эдика по руке.
- Ну и что тут такого. Девчонки только делают вид, что об этом не думают, а на самом деле ещё как думают!
- Может, и думают, но не столько, сколько мальчишки.
- Столько-столько!
- А вот и нет!
- Да ладно, неохота мне с тобой спорить, - примирительно сказал Эдик. – По-любому самойбийство себе устраивают только дураки. Жить всё-таки интереснее, чем гнить в гробу. Я считаю: если сейчас у тебя есть выбор - жить или умирать, то после смерти такого выбора не будет... и ничего не будет, только темнота и тишина. Так зачем же раньше времени умирать, если это и так успеется?
- Это ты загнул: ничего не будет, - покачала головой девочка. - А душа как же? Куда она денется?  Нет, что-нибудь да будет.
- Может, будет, а может, и нет, - не стал спорить мальчик. - Этого никто не знает.
Тут, словно подытоживая неясность поднятого вопроса, вдруг резко пробудился рыболов Юрко - и, вскинув голову, спросил сам себя провокационным голосом:
- А?! Где я и что?!
- Успокойся, дядя, ты пока ещё на этом свете, а не в преисподней, - успокоил его Эдик. - Хотя рожа у тебя, конечно, помятая, словно черти на ней горох молотили.
- Как постлался, так и выспался, - добавила Аська.
- Да-а-а, как постлался, так и выспался, - враз угаснув, глухим эхом отозвался рыболов.
После чего добавил на пределе слышимости:
- Да хрен с вами. Нихто тут не сможет разобраться без бутылки.
И снова утратил интерес к действительности своего внутреннего мира - оставил её в покое, приласкавшись щекой к жидким пучкам травы на сухой почве.
- Чисто мертвяк, - сказал Эдик, глядя на рыболова, пристывшего к земной плоскости с равнодушно закрытыми глазами.
- Ага, - присовокупила Аська. - Человек божий, обшитый кожей, ума палата, только крыша худовата… Его сейчас хоть могилу закапывай, он и то возражать не станет.
По ходу её слов Елдоносов-младший попробовал представить собственное материальное выражение после смерти: как он лежит в гробу, придавленном к чреву планеты двухметровым слоем чернозёма, и медленно разлагается, а по его телу ползают бурые черви. Эдик часто пытался это представить, но результат всякий раз получался малоудовлетворительный. Так и теперь - картинка перед его умственным зрением обрисовалась неотчётливая: ему увиделся какой-то безликий мальчик смутной комплекции, в котором он не признал себя… Тогда Эдик решил направить сознание в более простую сторону и вернулся к разговору с Аськой.

***

Мальчик и девочка беседовали обстоятельно и разнотемно, скучая приятной скукой бездействия. Эдик обнимал её за талию одной рукой, а другой поглаживал маленькие, едва наметившиеся груди с приятно топырившимися остроугольными сосками, держа в уме параллельное разговору соображение о том, что теперь он по праву может считать Аську своим достоянием и гордиться собой с мужской точки зрения.
Время шло неторопливым темпом, но вместе с этим неравномерно и загогулисто. Постепенно прошлое смешалось с настоящим - так, что стало трудно отличить одно от другого.
Присосавшаяся ко взглядам Эдика и Аськи темнота неприметно вытягивала из обоих мелкие и незаконченные умопостроения, оставляя пригодными для пользования только крепкие, уверенные мысли. Которых, впрочем, с лихвой хватало мальчику и девочке.
Потом они оба узрели, что к ним приближаются две пары прищуренных от свежего переутомления глаз. Это возвращались из темноты размягчённые половым удовольствием Чуча и Бардак, обмениваясь между собой свежими воспоминаниями:
- Ох и достопамятная баба. Прямо огонь с перцем.
- Дурень, это ты с перцем, а она-то - с перечницей. Сколь запхаешь в неё содержимости, столько и обратно выпурхнется. Если, конечно, не постараешься от души, чтоб она оставалась от тебя без ума и заботилась лишь о том, чтобы не разорваться на кусочки из-за любовного перевосхищения.
- Да-а-а, нехилая перечница. Что ни говори, а из меня эта Надежда весь сок высосала.
- Не высосала, а выдавила, гы-гы-гы!
- Та и ладно, как ни скажи. Пусть всё катится своим чередом, а мы имеем право в кои-то веки прилечь с бабой ради заслуженного отдыха, верно ж?
- А то!
Чуча и Бардак обменивались впечатлениями в шутейном ключе, но их реплики повисали в воздухе, не разряжая обстановки. Когда солдаты подошли поближе, девочка посмотрела изучающим взором сначала на одного, потом на другого, затем полюбопытствовала:
- А где тётенька Надя?
- Да у неё там всё по скамейке расползлось: кишки и... остальное разное… - с весёлой виноватостью осклабился Бардак. - Так что она, сдаётся мне, не станет сюда торопиться.
С этими словами он поднял руку, показав зажатый в ней топор:
- Вот, вишь ты, Чуча ей так вдул, что аж из башки железяка ваша выскочила.  Короче, ну её, эту шалаву.
С этими словами Бардак уселся на маломерную кочку и положил топор подле себя. Поелозил задом, устраиваясь поудобнее. И принялся энергичными движениями обоих рук встрёпывать волосы у себя на голове, вытряхивая их них соломинки и обрывки травы.
А его напарник по патрулю, отойдя в сторону на полтора шага, вдруг резко перегнулся пополам - и его стошнило.

***

Проблевавшись, Чуча протяжно крякнул, утёрся рукавом и, вернувшись в компанию, уселся радом с Бардаком на плоское место.
- А я, может, и жениться лет до тридцати не буду, - отдышавшись, заявил он. - На хрен это надо - бракосочетаться? Чтобы жена тебя пилила за то, что с друзьями водку пьёшь и ходишь куда хочешь - ну, там, на футбол или ещё в какие места. Не-е-ет, я молодость свою хочу свободно отгулеванить. Оттопыриться по полной - как минимум ещё лет десять или даже двадцать. Чтобы потом оказалось  не обидно вспоминать на старости годов.
- Правильно, - согласился Бардак с умиротворённым урчанием в голосе, будто рождая звук не горлом, а освобождённым от излишеств мужским нутром. - Девок надо побольше перепробовать, вникнуть в качество: они же все разные. А с женой начнётся: не садись туда, не ложись сюда, и ещё станет ныть, чтобы деньги зарабатывал до седьмого пота. У меня,  матушка всё время пахана пилит за то, что он зарабатывает неудовлетворительно для её запросов. Я себе такой рабской доли пожелать не хочу.
- Да и у меня дома та же байда между предками: полная жопа и скукотень, - нахмурился Чуча от семейного воспоминания. - Грызутся без конца за деньги, пеньки престарелые, смотреть противно.
- А с девками никаких денег не надо. Удобство! Купил пузырь - и всех делов, ёптыть.
- Если когда-нибудь жениться, то по крайней мере надо на богатой, - сказал Чуча. - У богатых сытость во всех направлениях, а сыта душа не берёт барыша. Вот я - допустим, благосостоятельную биксу встретивши - соглашусь завязаться с ней брачными узами, без базара, даже если она будет старше меня.
- На богатой - это конечно, - с готовным видом разделил его мнение Бардак. - На богатой и я женюсь с удовольствием, о чём разговор.
- Ни на какой не надо жениться, ни на богатой, ни на бедной, - снова пробудившись, пожелал высказать решительные возражения рыболов Юрко промолчавшимся за время сна тёмным грудным голосом. - Зачем лишним штампом марать себе паспорт? Чтобы всегда иметь под рукой привычного человека? Дак привыкнуть и к собаке можно, а что толку, какое в этом доброкачество? Собака издохнет, а ты останешься. Но она, собака-то, хоть имеет послушное притяжение к хозяину, а женщина только видимость покорства показывает, пока хочет тебя приобресть в супружескую собственность. Дальше всё одно пути нет, у неё по-своему мысли работают касаемо семейного устройства. Невозможно уравновесить мужской и женский фактор в одном флаконе - хоть вы тресните на тыщу половинок, а всё одно никак невозможно Это моё определённое соображение.
- Да ну тебя, батя, с твоей бобыльей философией, - пренебрежительно махнул рукой Бардак. И энергично сплюнул перед собой на траву, выразив таким образом молодую насмешку над жизненными выводами устаревшего рыболова. После чего сформулировал собственную точку зрения:
- Проще надо быть с женским полом, без лишних заморочек. Захотел - женился, перехотел – развёлся, хоть десять раз туда и обратно. Подумаешь, проблема.
- А без женского пола тоже не проблема, - определил Юрко с упрямством бывалого возраста. - Вполне удобоваримо, ёфель-муфель.
- Мужчине без женщины оставаться неправильно, - подала голос Аська. -  Для любви каждому нужна пара.
- Кому как, а лично мне не нужна, - не пожелал отступиться рыболов. - Любовь - это как война, а я человек мирный, боевых действий не уважаю ни под каким соусом.
- А может, ты просто боягуз? - попытался подкузьмить его Бардак. – Как говорится, охочий котяра до рыбки, да в воду лезть стремаешься?
- Может, и боягуз, если представлять вещи в этаком смысле, - покосился Юрко на солдата философским взглядом. - Поживёшь с моё, сам поймёшь, что совокупляемость организмов - дело нехитрое, ан не всё вкруг неё вертится. Сожительство промежду людьми совсем не обязательно должно быть любовное, с телесными соприкосновениями.
- Не понял, - озадачился Бардак. - Какое же оно ещё может быть?
- Да хотя бы исключительно товарищеское, когда люди просто уважают друг друга и занимаются общим делом, - разъяснил рыболов.
Бойцы, переглянувшись, дружно и безапелляционно рассмеялись, отчего уши у них на головах затряслись, точно четыре безмолвных наблюдателя, обеспокоенные внезапным разбродом и шатанием в обоюдно-раздвоенном мозговом веществе.
- Знаем мы это общее дело, насмотрелись в казарме дальше некуда, - выразил Чуча общее мнение. - Надоело нам такое хуже пареной редьки. Нет, что ни говори, а женщина - вещь незаменимая.
- Дурные вы, хоть и состоите в солдатском звании, - оскорблённо выставил челюсть Юрко. - Лишнее слово не надо говорить, если не имеешь достаточного понимания, не усвоили вы ещё этот закон жизни по свей молодости. Я же вам, стоеросам, не про гомосекс толкую, а про нормальное взаимство интересов.
- Сам ты дурной, - не принял Бардак слов рыболова. - Лучшего интереса, чем в женское нутро понырять без акваланга, я представить не могу. Хотя и на старости лет женатое положение человеку полезно. Не то скончаешься в одиночестве, и по тебе даже погоревать будет некому… Какое тебе ещё взаимство надо? Эх, зря дети бабцу подпортили. Была бы неповреждённая - я б её оставил себе на потом для обстоятельного пользования, чтоб малёхо отдохнуть, а после - снова… уж оторваться на полную ивановскую!
- Она ещё, между прочим, не особенно и старая, бабца эта, - дополнил его соображения Чуча, сосредоточенно вычищая обкусанной спичкой из-под ногтей застарелую грязь казармы, размягчённую групповой смесью свежих любовных жидкостей. - Могла б, и вправду, сгодиться для более долговременного пользования: сначала нам, а потом ещё кому-нибудь после нас. Но теперь ничего не попишешь: скоро, наверное, от неё начнёт тухлятиной разить за три километра. Основательно мальки распороли ейный живот, как будто им больше делать нечего.
- А если и нечего, что же тогда? - сказал Бардак. - Баб без пользы расходовать - это всё равно непорядочный поступок. Пусть бы тогда вообще без дела сидели по домам, чем такое вытворять, ёптыть.
- Не скажи, - заступился Юрко за Эдика и Аську. - Человек без деятельности не может. Иначе для чего у него руки-ноги вырастают? А ещё мозговая часть, она тоже не просто так заключается в голове. Потому каждый ищет развлечение соответственно своему мысленному устройству: один спозаранья берёт удочку и шагает на рыбалку, а другой, вон, с топором по-за тёмными углами людей выкарауливает - чтобы, значит, поторапливать их на тот свет.
- На рыбалку - это твоя личная забота, - рассудил Чуча. - Но женскую половину сокращать в числе неправильно. Ведь жизнь так устроена, что мужику для получения удовольствия необходимо посредство женского пола - факт? Фактический факт! А если каждый возьмётся за топор или за нож, то скоро баб на всех нас не станет хватать.

***

- Да-а-а уж, зря мальки испортили бабцу, - вернулся к своему сожалению Бардак. - Эх, дети, что с них спросишь, сплошной сквозняк вместо ума.
- Они хоть и малые возрастом, но уже вполне окончательные люди - такие же, как мы, между прочим, - не согласился Чуча. - Потому что умеют делать всё то же самое, что и мы с тобой умеем и делаем.
- Да-а-а уж, - снова протянул Бардак.
После этих слов он по-дружески взъерошил Эдику волосы и провозгласил ободряющий девиз:
- Не робей, воробей, держись орлом!
- Он и не робеет, - не преминула отозваться Аська.
- Вот именно, - присоединился к её мнению мальчик. - С чего бы мне робеть, когда всё хорошо и спокойно.
- Вообще-то я не осуждаю, нормально вы начали половую деятельность, теперь будете довольны, - полувнятно проговорил Чуча, с сосредоточенным видом обгрызая ногти на правой руке. – А не то разве может быть доволен жизнью человек, если старшие постоянно давят ему на совесть? Если поучают или насмешничают и наступают на пятки его желаниям? Разве правильно это? Нет, неправильно. Между прочим, хер у каждого пацана старше, чем сам этот пацан, как минимум в два раза. Или даже в четыре, точно не скажу.
- Да ну? - удивился Бардак.
- Верно тебе говорю, - утвердил Чуча. - Неравнозначно всё устроено в человеке.
- Ну хорошо, пускай твоя правда, и хер на самом деле старше, - не стал спорить Бардак. - И что с того?
- Как это - что с того? - посочувствовал Чуча неразворотливому уму товарища. - Разве не ясно?
- Не ясно. Когда хер успевает обогнать своего хозяина?
- Этого не знаю, - развёл руками Чуча. - Я же тебе не какой-нибудь учёный, чтобы с ходу на любые вопросы вынимать ответы из карманов. Может, это только видимость, что они растут вместе, а на самом деле каждый живёт в своём времени.
- В параллельном, что ли? Как в кино?
- Наверное, в параллельном.
- А-а-а, теперь я врубился, - просветлённо ощерился Бардак; но потом снова свёл брови в одну густую линию:
- Только всё равно непонятно: если хер и взрослеет раньше, то не может же он пойти отрываться по бабам отдельно от своего хозяина, верно?
- Верно. Значит, и хозяину можно идти следом за ним, чтобы не разнобойствовать из-за возраста. Хотя всех искривлений жизни по-любому не выправить до конца календаря.
- Та и хрен с ними, мы и с искривлениями поживём, ничего.
Сказав эти слова, Бардак вдруг, словно подстреленная птица, раскинул руки в стороны и с хрустом потянулся всем телом. Отчего, будто под сладкой пыткой, из его нутра вырвалось протяжное, по звуку почти невменяемое:
- Ё-о моё-о-о, на-а-астроение-то всё равно-о-о хо-о-оро-о-ошее! Про-о-осто а-а-ап-пупеть, ка-а-ако-о-ое хо-о-оро-о-ошее!
- Ага, клёвая житуха у нас сегодня, - поддакнул Чуча. - Давно я так не оттягивался. Сказка!
- А давай споём, - на волне душевного порыва предложил Бардак.
- А давай, - откликнулся Чуча. И, не откладывая готовность в долгий ящик, затянул:

«Я ухожу, - сказал мальчишка ей сквозь грусть. -
Ты только жди, я обязательно вернусь!»
И он ушёл, не встретив первую весну,
Домой пришел в солдатском цинковом гробу.

Рыдает мать, и словно тень, стоит отец,
Для них он был, для них он был ещё юнец.
А сколько их, не сделав в жизни первый шаг,
Домой пришли в солдатских цинковых гробах!

Тут он осёкся. И, посмотрев с недоумением на товарища, спросил:
- Ты чё не поёшь-то? Или слов не помнишь?
- Помню, - Бардак состроил кислую мину. - Но мне эта песня не подходит, тоскливая она. Сейчас настроение для неё не подходящее. Давай повеселее что-нибудь вспомни.
- Ну-у-у… тогда дембельскую, - сказал Чуча.
- Во, дембельская - это нормально, - одобрил Бардак.
И Чуча, набрав в лёгкие воздуха, вновь запел:

Уезжают в родные края
Дембеля, дембеля, дембеля!
И куда ни взгляни,
В эти майские дни 
Всюду пьяные ходят они!

Бардак, слегка замешкавшись, подтянул с середины куплета. И далее они пели хоть и немного вразнобой, но уже хоровым образом:

До свиданья, родной капэпэ!
Не сидеть больше мне на губе!
До свиданья, кусок,
Службы кончился срок,
До вокзала теперь марш-бросок!

На вокзале девчонка в слезах
Тихо шепчет: «Останься, солдат!»
Но ответил солдат:
«Пусть на ваших плечах
Будут руки лежать салажат!»

- А я тоже знаю эту песню, - шепнул Эдик Аське. - У нас во дворе старшие пацаны её часто под гитару зафигачивали.
- Чего же тогда не поёшь вместе с солдатами? - спросила девочка.
- Да я вообще не люблю петь. И не все слова помню. Вот сейчас послушаю - может, сумею лучше уложить в памяти: пригодится на будущее
- Понятно, ты же станешь военным. Ну, тогда запоминай.
А бойцы между тем продолжали воплощать в песенные звуки заветные картинки своей мечты:

Мчится поезд быстрей и быстрей,
Он увозит домой дембелей!
Ничего не щадя,
Всё пропьют до рубля
Дембеля, дембеля, дембеля!

Вот и город, до боли родной,
Нас встречает своей красотой,
Здесь два года назад
Провожала нас мать -
Желторотых ещё салажат!

Открываю знакомую дверь,
Человек я гражданский теперь!
Буду пить и гулять,
Буду девок трепать
И о службе своей вспоминать!

Уезжают в родные края
Дембеля, дембеля, дембеля!
И куда ни взгляни,
В эти майские дни 
Всюду пьяные ходят они!

- Эхма, как душевно замастырили, чертяки! - оживился давнишним воспоминанием рыболов Юрко. - Я ить, между прочим, тоже в сапогах своё отходил-отмаршировал. Да-а-а, молодость - она с любого боку хорошее время. Хотя с мыслями наперекосяк и чувствами врастопырку, но это ничего, это сообразно возрасту. В армии-то сразу казалось трудновато, зато теперь задним числом приятно свою службу сознавать, ёшкин хвост!

***

Миновало лишь несколько мгновений после того, как бойцы закончили петь – и тут вдруг Юрко заголосил по-бабьи неожиданнм голосом:

Мне с моею физией
Ничего не надо:
Танкова дивизия -
Как родная хата!

Я сижу, гляжу на небо,
Мне снаряды вместо хлеба!
Нет другой провизии
В танковой дивизии!

- Гы-гы-гы, - отозвался раскатистым реготом Бардак. - А ты, батя, оказывается, дуромаха ещё тот! Ну и пургу завёл, прямо массовик-партейник!
- Чмурдофень какую-то нам тут на уши вешаешь, батя, - оскорбился Бардак. - На кой нам сдалась твоя танковая дивизия? Мы к тебе тут не с танковых войск заявились, понял?
- Зато я - как есть с танковых! - откашлявшись, с гордым видом произнёс рыболов. - Не одну тонну черники и морошки стальными траками в землю повдавливал, и на учениях благодарность имел. На северах - это, вам скажу, не сахар послужить! Не то, что здесь, в южной тепличности!
Посчитав эти слова достаточными, Юрко снова запрокинул голову и загорланил:

У меня огромный танк.
У него есть дуло!
Я его набью навозом,
Чтобы не продуло!

- Тпр-р-ру-у-у! - решительно замахал руками Бардак. - Остынь, лапоть болотный, не то ща остудим! Завязывай нам своей танковой бодягой уши конопатить! Если хочешь петь, дак ты пой, как нормальный человек, что-нибудь общевойсковое! Что-нибудь, общеприятное для каждого!
Юрко запнулся, поняв угрозу. И, закатив глаза, стал вспминать указанный репертуар. Однако Чуча опередил его и грянул:

Нас не поят и не кормят,
Строевой шагать велят!
Мама, мама дорогая!
Забери меня назад!

Против такого у Бардака возражений не имелось И он присоединился к своему товарищу - хотя вспоминал лишь отдельные слова и только мешал внятности звуков:

Нам девчонки только снятся,
Мы забыли про девчат!
Нам ученья вместо танцев,
Вместо бабы - автомат!

Жизнь армейская не сахар -
Не с девчонками гулять!
От подъема до отбоя
Нам в строю маршировать!

Письма я тебе писал,
Ты не отвечаешь!
Вот со службы ворочусь -
У меня узнаешь!


Между песнями Аська склонилась к Эдику:
- Хочу в туалет, - проговорила она деликатным голосом ему на ухо. - Идём со мной: я за кустиком присяду, а ты постоишь рядышом.
- Зачем это?
- Что значит - зачем? Разве ты не знаешь, зачем в туалет ходят?
- Не-е, ходить в туалет - это понятно. Только на фига мне стоять рядышком? Что, сама не управишься?
- Управлюсь, конечно, но с тобой спокойнее. Посторожишь, чтобы никто на меня не набрёл, пока я буду ссать.
- А-а-а, ну ладно, идём, раз тебе надо.

***

Они зашли за ближайшие кусты.
Позади мальчика и девочки продолжало раздаваться дружное - только теперь трёхголосое, поскольку рыболов присоединился к разгулявшимся бойцам в их вокальном усердии:

Ты, Наташка, не гордись
И не строй фасоны!
На гражданке что за жизнь
Без нашей обороны?!

На столе стоит стакан,
А в стакане - муха.
Офигенно тяжела
Солдатская житуха!

Мне сказал сержант: «Копай!»
Вот я и копаю!
Мне моя не пишет баба,
Почему - не знаю!

Голосила троица усердно - видимо, каждый старался услышать себя сквозь совокупный шум, оттого слова народных куплетов глубоко впечатывались в податливый воздух и долго висели, цепляясь друг за друга, прежде чем раствориться в памяти атмосферы.
Впрочем, мальчик и девочка не забыли о немудрящей надобности, ради которой они отделились от общей компании. Аська огляделась по сторонам, потом задрала платье и, спустив на колени трусики, присела на корточки. Вскоре до слуха Эдика донеслось мелодичное журчание.
- А ты меня не стесняешься? - осведомился он.
- Скажешь тоже, - ответила девочка. - А трахаться? По-творему выходит, что трахаться я должна была тем более застесняться?
- Нет, ну это совсем другое дело.
- Почему же другое? И ни капельки не другое! По-моему, если с кем-то соединяешься телом, то уже с этим человеком можно ни к чему не иметь стыда … А ты - вот так, у меня на глазах - постыдился бы, да?
Закончив свою нужду, она поднялась на ноги. И, потянув вверх по бёдрам белые трусики, повторила:
- Так постыдился бы?
- Ну-у-у… - смутился Эдик. - В общем-то… нет… наверное.
А с той стороны, где мальчик и девочка оставили свою прежнюю компанию, продолжали доноситься нестройные голоса Чучи, Бардака и Юрка:

Служба в армии - херня
Два веселых года!
Не узнаете меня -
Новая порода!

Что поделаешь с любовью,
От неё не спится,
Потому - глаза закрою,
Снова баба снится!

Как из армии вернусь -
бочку водки жахну!
А потом до баб дорвусь
сразу сотню трахну!

На холме засохла ёлка,
В ёлке червоточина -
Рядовыми в карауле
Бедная продрочена!

Солдатские песни улетали в сторону Карасуна, плыли над водой, постепенно замедляясь, и где-то там, в непроглядности, выворачивались наизнанку, чтобы вернуться отголосками насмешливой абракадабры:

Анечордорп яандеб
Елуарак в имыводяр -
Аничотовреч еклё в,
Аклё алхосаз емлох ан!

***

Песни в народном отображении иссякли как раз, когда Эдик и Аська вернулись из-за кустов и уселись на прежнее место. Чуча и Бардак оборотили к ним тёмные лица.
- «Анапы» не осталось? - с вялой надеждой поинтересовался Чуча.
Мальчик и девочка отрицательно покачали головами.
- Жалко, - сказал Бардак голосом, напоминавшим шелест бумажного мусора, влекомого по дороге тягучим ветром.
- Нда-а-а, - не тратя мыслей на многословное разочарование, протянул Чуча. – Жалковато.
- Ничего не поделаешь… - таким же бесполезным тоном продолжил солидарный с солдатами рыболов. - Так оно в жизни обычно и бывает: если где-то что-то есть, то оно будто само собою прибавляется, а если, наоборот, ничего нет, то всё на голом месте остаётся и прибавиться неоткуда, хоть тресни.
 Бардак и Чуча посмотрели на него как на пустое место. И не стали продолжать эту цепочку малосодержательных сотрясений воздуха. Лишь напыжились, точно проглотили каждый по неудачной рыбьей кости.
Тут Юрко вспомнил, что давно хотел разжечь костёр, дабы видом пляшущего пламени улучшить настроение себе и другим. В отличие от него у солдат имелись спички. Бардак и Чуча одобрили предложение рыболова - и, набрав за несколько минут изрядную кучу хвороста, развели огонь. В тёмный воздух полезли длиннопалые всплески пламени, с нетерпеливой жадностью ощупывавшие ночь и подбрасывавшие вверх стайки искр. Которые отражались в глазах подтянувшихся к огню людей и гасли в них, точно были не в силах справиться с неожиданной внутричеловеческой влагой.
Все смотрели в костёр и молчали. То один, то другой подкармливал его сухими ветками, щепками, сухой травой и кусками древесной коры. А набиравшие силу молодые силы горения благодарно вытрескивали короткие подобия слов, скрытых от человеческого понимания.
Эдик вспомнил недавнее утверждение рыболова о благоприятном воздействии огня на человеческое уморасположение и решил настроиться на светлый фон жизни. Ему потребовалось не более минуты, чтобы, глядя на пляшущие языки пламени, прийти к выводу, что он родился в неправильную историческую эпоху и в неподобающем общественном ранге. Доведись ему появиться на свет лет триста-четыреста назад, причём не простым смертным, а князем или графом, или бароном, или ещё каким-нибудь наследным титулярием - сидел бы он сейчас не возле костра под открытым небом, а в собственном дворце или замке, перед жарко растопленным камином: лениво помешивал бы кочергой постреливающие искрами поленья, прислушиваясь к завыванию ветра за окнами (или к стуку дождевых капель по стёклам, или ещё к чему-нибудь - стороннему, ненавязчивому), и предавался бы философским размышлениям. Или, может, сочинял бы стихи от нечего делать. Впрочем, стихи - это чересчур, лучше кликнуть слугу, чтобы тот рассказывал ему анекдоты. А если наскучит слушать анекдоты, можно пойти в гарем: да-да, неплохо бы иметь гарем, трёх или четырёх жён в полном своём распоряжении, и чтобы старшей среди них была Аська или такая, как она, бойкая и решительная… Хотя нет, гаремов у князей и графов не имелось: многожёнство - это на Востоке. Ну и что же, ведь Эдик мог бы родиться и на древнем Востоке - ханом, например, или падишахом. А может быть, шейхом. Тогда ему не возбранялось бы пользоваться несколькими женщинами - хоть всеми одновременно, а хоть поврозь, назначив для встречи с каждой определённый день недели. Красота! Впрочем, если б он появился на свет не столь далеко в прошлом, но хотя бы лет пятьдесят-шестьдесят назад - это тоже могло обернуться вполне благоприятно. Например, в должности председателя колхоза или какого-нибудь партийного секретаря Эдик имел бы не меньший набор материальных благ, чем имели князья и бароны, и ханы, и падишахи (а что касается интимного обустройства жизни, то он пользовался бы не гаремом, а всей женской частью своей партийной, а заодно и комсомольской организации).
…Бог весть сколько продлилась бы возникшая вокруг костра пауза, однако в скором времени с берега донёсся беспокойный плеск воды, а затем - приближавшиеся чавкающие шаги. Наконец перед компанией сидевших у огня людей предстал облепленный лохматыми водорослями Амвросий.

***

Очертания старца расплывались в пляске световых пятен и темноты, и всем одновременно вдруг показалось, что перед ними не живой человек, а не успевший окончательно материализоваться призрак, коего можно с лёгкостью проткнуть пальцами, стоит лишь решительно выставить руку ему навстречу. Впрочем, никто не стал протягивать рук для проверки своих нечаянных ощущений: мало ли что способно причудиться в подобной обстановке - если выяснять каждую умственную загогулину, то никаких усилий не напасёшься.
- Гля, поп вернулся, - прошептал Чуча.
- Чё-то теперь не больно-то он похожий на прежнего попа, - засомневался Бардак.
- Пс-с-сть, - неопределённо присвистнул Юрко. - Хотя, как говорится, в лесу и медведь архимандрит. Сейчас послушаем, что и откуда: наверное, он как-нибудь объяснится.
Несколько минут иерей Амвросий яростно шевелил беззвучными губами, точно никак не мог завершить давно начатый спор с потайными жителями ночного непроглядья. После этого воздел персты к неотзывчивому небу, где теперь из-за внезапно набежавших туч не было видно даже луны, и торжественно провозгласил:
- Возрадуйтесь, агнцы, счастию своему, о коем пока не ведаете. Возликуйте, ибо явлены мне чудо и знак божий.
- Какой знак? - в один голос спросили Эдик и Аська.
- А вот какой! - хитро вывернул старец кукиш им в ответ. - Разве могу я новейшее таинство выдать не очистившейся пастве? Свинячий хрен вам под сметаной, искусители!  Сначала в грехах мне покайтесь да отпущение удостойтесь получить! Всю правду доложите без лукавства, поелику лукавый человек хуже беса, осознайте и прочувствуйте ущербность своих понятий и вытекающего из них жалкого существования, а после того я уж и подумаю! Может, не каждый ещё в полной мере заслуживает отпущения-то? Может, ему ещё дополнительные испытания надобны? Я, вон, осклизнулся и практически утоп среди нравственных колебаний, прежде чем благое просветление вышло! Но заслужил, как оказывается, умудрил меня господь и в последний момент начертал на воде спасующий знак ихтис, дабы я продолжал оставаться ловцом человеков! И вы давайте заслуживайте, агнцы, и не забывайте: между небесной высью и адовой глубью - огромное расстояние, и мы обретаемся аккурат посерёдке. Так куда подеваться нам, грешным, не разорваться же пополам, верно? Всяк человек годится, да не на всякое употребление! Значит, хочешь не хочешь, каждому надобно поскорее определиться с наиглавным курсом своей жизни - определиться, пока не стало поздно и обидно! Кайтесь без промедления! На колени, быстро! На колени, гадючьи отростки!
Вид священнослужителя - в изорванной до исподнего одежде, с горящими буйным огнём глазами - казался настолько внушительным и небезопасным, что никто не решился перечить. Под испепеляющим взглядом Амвросия Аська изумлённо присвистнула, а Эдик впервые в жизни почувствовал, что ему хочется перекреститься. Все, вплоть до проснувшегося от шума Юрка, покорно исполнили команду старца и встали на колени. Правда, Аська успела шепнуть Эдику:
- Ну и везёт же нам на неожиданности.
- Ага, - хихикнув, он сделал юмористическое лицо. - Можно сказать, везёт как утопленникам.
- Я здесь, под сучком, на всякий случай припрятала твой ножик, - сообщила она, ещё сильнее приглушив звук. - Может, чиканём деда по горлу, чтобы не загонял нам эти мульки?
- Не надо, - так же тихо ответил Эдик. - Дедуган вон какой здоровенный, прямо глыба. Ещё и бешеный, ну его к чёрту.
- Та ладно, не опасайся зря, мы для надёжности у солдатиков попросим помощи, - прошуршала Аська ему в ухо. - Ребята хорошие, не откажутся подсобить: если все разом навалимся, он от нас никуда не денется.
- Да ну, чё-то неохота мне резать попа, - с упорным отрицанием мотнул головой Эдик и в очередной раз подбросил в костёр сухую ветку, чтобы добавить самочувствия огню и самому взбодриться вместе с ним. - Пусть лучше этот тараруй бородатый рассказывает свои сказки: давай посмотрим, что он дальше замастырит, интересно ведь.
Во-первых, ему, в самом деле, хотелось послушать, что станет далее рассказывать старец Амвросий. Во-вторых, его постепенно охватывало новое, прежде незнакомое властное чувство единения с посторонними людьми, от которого захватывало дух... И в-третьих, ничего страшного в предписанной процедуре покаяния он не усматривал. Напротив, у Эдика даже возникло ощущение, будто все краски, которые - мазок за мазком - незримой кистью судьба набрасывала на полотно его жизни, теперь вдруг почти завершённо ложатся одна к одной, наползают краями одна на другую… и остаётся только дождаться яркого дневного света, чтобы охватить внимательным взглядом цельную и неповторимую картину окончательного существа вещей.
- …Между прочим, ты слышал, чего он от нас хочет? - спросила Аська.
- Может, и слышал, но как-то это проскочило мимо. Наверное, не обратил внимания. А чего он хочет?
- Чтобы мы покаялись, - напомнила девочка.
- Ну и ладно, - пожал плечами Эдик. - Я никогда в жизни не каялся. Надо же когда-нибудь попробовать. Вдруг тогда, и в самом деле, жить станет легче.
- В каком смысле? На душе, что ли, полегчает?
- Ага.
- А не западло?
- Нет, Аськ, западло - это если ты перед полицейскими каешься. А старец Амвросий - он же не полицейский, он всего лишь поп, в этом нет ничего позорного. Перед попами и в церквях все дают свои расклады, как есть у них дела по жизни. Значит, можно не сомневаться, что не западло, я считаю.
- Ну ладно, давай попробуем, раз так.
С этими словами Аська от нечего делать взяла валявшуюся рядом палку и принялась ворошить в костре тихо потрескивавшие сучья. Которые отзывались на каждое прикосновение фонтанчиками новых искр, похожих на близкие отражения рождённых в темноте звёзд, комет и метеоров; они словно удивлялись чужому вмешательству в своё единоличное, никого не касавшееся горение, оттого быстро вспыхивали, но ещё скорее угасали и возвращались в безответную незамутнённость ровного жара.
Сидя рядом с Аськой, Эдик не отрывал взгляда от близкого пламени. Костёр чудился ему если не живым, то как минимум полуживым существом, изголодавшимся в неволе материального существования. И мальчик вникал в него, как мог бы вникать в самого себя, если б умел хоть ненадолго выпрыгнуть за пределы собственной телесной оболочки, а затем вернуться обратно.
Аська же не выдумывала лишних фантазий. Просто смотреть на огонь в успокоительной незаполненности ночного пространства ей казалось приятным и самодостаточным. Почти как заниматься любовью с Эдиком Елдоносовым или пить терпко-сладковатую «Анапу», от коей становится тепло в груди, а в голове слышится шум моря, которого девочка никогда не видела, разве только по телевизору.
Время от времени она подавалась вперёд и обмакивала лицо в дым костра, вдыхая стерилизованный, очищенный от зла воздух.
Если бы рядом не оставалось никого, кроме Эдика, то, наверное, ничего больше и не требовалось Аське для приблизительного счастья. Однако действия окружающего мира не останавливались на месте и текли своим ходом дальше вместе с наполнявшими его действующими лицами.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Собственная душа кажется нам такой сложной, как мозаика в детском калейдоскопе, там так много разных цветных стёклышек, то один причудливый рисунок сложится, то другой. В нашей душе всё так же перемешано, и каждое движение нашей личной души так необычайно многогранно - желания, мотивы наших поступков, тени, нюансы... то мы так чувствуем, то вдруг иначе, то ещё что-нибудь вмешалось и переменило всё… Ну, а чужая душа кажется нам небольшой такой полочкой, где аккуратной стопкой уложены несколько побудительных мотивов - мотива два-три, не больше… К тому же ведь это мы бываем неверно поняты, а вот чужие побуждения, они же нам совершенно ясны… Но иногда вдруг всё-таки случается мгновенное понимание - как озарение. Потом снова туман, но, может быть, это и неплохо - не всё про всех знать.
 ЕЛЕНА КОЛИНА «ДНЕВНИК ИЗМЕНЫ»

Пусть всё идет своим порядком
Иль беспорядком - все равно!
ПЁТР ВЯЗЕМСКИЙ «МОИ ЖЕЛАНИЯ»

Первым каялся Юрко, из-за взвинченного настроения слабовнятно выговаривая слова, точно его рот был переполнен слюной. Выяснилось, что в его жизни, кроме разного мелкого воровства и алкоголизма, имели место козоложство - в детстве, когда маленький Юрко жил в станице и подглядел за отчимом, который с пьяных глаз делал то же самое (не только с козой, но со всей домашней скотиной, вплоть до уток), а также не миновал чистосердечного признания и факт поджога районного отделения полиции, которое Юрко совершил, проигравшись в карты на желание - в результате насмерть угорели три запертых в «обезьяннике» проститутки.
Правда, в последние годы он почти никого не обижал, кроме жены, которая ежедневно страдала из-за его пристрастия к алкогольной продукции отечественного производства. Поначалу она пыталась бороться с пороком силовыми методами: каждый вечер встречала Юрка в дверях квартиры с большой чугунной сковородой в руках - и, если чуяла запах спиртного, - охаживала его засаленным чугуном со всей недюжинной женской силой. Долго сносил Юрко регулярные синяки и шишки, но потом не вытерпел: однажды утром, улучив момент, когда его Маруся ушла за покупками в супермаркет, он взял ножовку по металлу и ровненько распилил сковороду пополам. После этого соединил половинки «Суперклеем», тщательно замазал свежий стык чёрной нитрокраской - и когда убедился, что краска высохла, удалился в пивную. Вечером же, когда он воротился домой, по обыкновению пьяный, благоверная привычно врезала ему по кумполу сковородой, которая… с унылым грюком развалилась на две половинки! Юрко закрыл глаза и упал на пол. «Убила!» - всплеснула руками Маруся и по-настоящему лишилась чувств, рухнув на мужа всем центнером своего пожилого сала и сломав ему руку и два ребра… Затем были «скорая помощь», больница и торжественное обещание раскаявшейся супруги впредь никогда-никогда не бить его тяжёлыми предметами...
Случались и некрупные обиды, коих, положа руку на сердце, Юрко не мог понять. Например, в прошлом году, когда Маруся поехала на дачу окучивать топинамбур, Юрко воспользовался освободившейся квартирой для культурного распития портвейна с отставником Гаврилычем из четвёртого подъезда. На закуску они решили пожарить единственный чахлый кабачок, завалявшийся на балконе. Что и не замедлтли исполнить. Но вскоре кабачок был съеден, а портвейна ещё оставалось полторы бутылки. Тогда, проявив смекалку и находчивость, Юрко с Гаврилычем повыдёргивали из трёх горшков, стоявших на подоконнике, елдастые кактусы, которые Маруся выращивала несколько лет, - очистили их от колючек, пожарили и употребили вместе с портвейном… Естественно, когда Маруся вернулась с дачи, разгорелся страшный скандал, Юрко даже обиделся: подумаешь, какая-то неодушевлённая растительность, а выходит, оная глупой бабе дороже родимого мужа.
А вообще ездить с женой на дачу он привык. У них там имеется небольшой деревянный домик, в котором Юрко с супругой в разгар огородного сезона живут неделями на подножном корме. Тайком от Маруси он готовит бражку в трёхлитровых банках, пряча их на чердаке. Чердачный люк настолько узок, что супруга, с её внушительными габаритами, пролезть туда не способна - в итоге Юрко на протяжении всего дачного сезона пребывает в состоянии блаженной невесомости… Недавно, в знойный летний полдень, успев несколько раз отведать своего секретного напитка, Юрко сидел за обеденным столом и благодушно клевал носом над миской с окрошкой, а жена, прекрасно понимая причину его осоловелого состояния, возмущалась с набитым ртом:
- Сил моих больше нет на тебя! Горбатого могила исправит! Опять наклюкался, полено бесчувственное! Сидишь, в тарелку уставил зенки бесстыжие, противно смотреть на твою бесстыжую харю! Где ты только отраву эту свою проклятую находишь? И за что мне бог послал такое сокровище, хоть бы он тебя когда-нибудь наказал, пьяница проклятущий!»
При этих её словах Юрко вынырнул из полудрёмы и, ехидно усмехнувшись, заявил:
- А вот хрен он меня накажет, Маруся. Потому как бог - он существо мужского пола, и промеж нас испокон времён существует мужская солидарность… Если что в жизни происходит - значит, на то есть божья воля. Какой отсюда получается вывод? А такой: всё, что я пью - это он мне посылает конкретным образом. А если снова будет ему угодно - так и ещё пошлёт, поняла?
Едва он договорил, как у них над головами что-то бабахнуло (Юрко, разумеется, сообразил, что это лопнула одна из банок с бражкой, а Маруся ничего не поняла) - и вскоре с потолка тонкой струйкой что-то потекло. Юрко подставил под струйку пустую кружку – и когда та наполнилась, поднёс её к носу онемевшей супруги:
- Гля, Марусь: бражка! Ну, что я тебе говорил? Бог меня любит, раз наливает, когда у меня возникает желание, сама видишь
И - чтобы подкол выглядел убедительнее - осенил себя крестным знамением. После того в несколько глотков осушил кружку и снова подставил её под струйку с потолка…
На Марусю описанный случай произвёл столь неизгладимое впечатление, что она - до сих пор атеистка - истово уверовала. С тех пор ни одной службы в храме не пропускает…
На этом Амвросий прервал излияния Юрка:
- Всё, хватит, сын мой. Вижу, грешен ты премного, но поелику наставил жёнку на путь веры, все прегрешения свои, вольные и невольные, искупил поступком сим богоугодным.
Далее старец велел каяться Аське.

***

Девочка ни в прошлом, ни в будущем не представляла себя обнажённой сердцем перед другими людьми, но единственный настоящий момент выбрала для того, чтобы сделать исключение. Она рассказала о годах жизни в сундуке, когда мечтала съесть родную мать, и о дальнейшей страсти к рукопашному воспитанию окружающего населения, каковое имело гораздо более ровные конечности, чем сама Аська. Присутствовали в её признании и мастурбация, и подкладывание бабушке в суп тараканов и дохлых мышей, и тому подобные мелочи, простительные для каждого ребёнка.
После длительной отсидки в сундуке девочка долгое время боялась темноты. Однажды бабушка решила сводить Аську в кино. Как обычно, перед началом сеанса в зале погас свет. И тут кинотеатр содрогнулся от нечеловеческого вопля, вырвавшегося, казалось, из глубин самого ада:
- Лю-у-уди-и-и, это пи-и-издец! Ни хера не ви-и-идно!
Это орала Аська, в ужасе раздавая всем окружающим яростные оплеухи, как если б её обступили бесы.
В результате нескольких граждан, так и не успевших стать кинозрителями, вынесли из зала на носилках, а саму Аську поставили на учёт по делам несовершеннолетних.
Вообразив, что внучка одержима демонами, бабушка решила изгнать их плакун-травой. В Иванов день, на утренней зорьке, она повела Аську за город. Там они долго рыскали по какому-то пустырю. И, обнаружив искомую траву на стыке пустыря и заваленной бытовым мусором лесополосы, бабушка принялась выкапывать корень плакуна, заставляя девочку повторять следом за собой магическое заклинание: «Плакун, плакун! Плакал ты долго и много, будь ты страшен злым бесам, полубесам, старым ведьмам киевским; а не дадут тебе позорища, утопи их в слезах; а убегут от твоего позорища, замкни их в ямы преисподние...». Потом из выкопанного корня плакун-травы бабушка вырезала крест и заставила Аську носить его, не снимая, на шее, считая, что таким образом можно смирить нечистых духов, уничтожить чары неведомых колдунов и ведьм, а заодно спасти от дьявольских искушений и недугов... Носить корявый крест было неудобно, высохший корень корябал кожу и вонял, отчего Аська злилась на бабушку. Эту злость она испытывала и прошлым летом, когда её вместе с классом отправляли в трудовой лагерь… Дети прощались со своими родителями перед автобусом, на котором им предстояло ехать. Завуч подошла к насупленной Аське и сказала:
- Миленькая, что ж ты такая хмурая, поцелуйся с бабушкой на прощанье.
Аська скривилась:
- Я что, лесбиянка - целоваться с этой старой дурой?
Дети покатились от хохота, и минут пять учителя не могли их унять, как ни старались… С тех пор никто Аськину бабушку не называл по имени-отчеству: к ней накрепко приросло прозвище Старая Лесбиянка.
Много рассказывала Аська и о разных своих школьных проказах… Интересным показался Эдику эпизод о том, как Аська отомстила Валентине Гаязовне, молоденькой учительнице рисования, за то, что эта идиотка постоянно придиралась к ней и не хотела ставить тройку за первую четверть прошлого года… Тогда в школе как раз забилась канализация, и несколько дней, пока шёл ремонт, преподаватели и ученики были вынуждены ходить в старый деревянный сортир, каким-то чудом сохранившийся с незапамятных времён на школьном дворе. Сортир стоял подле кирпичного сарая, служившего складом макулатуры и - по причине выломанной двери - являвшегося наиболее популярным местом потери невинности среди местных старшеклассниц… Хорошо изучившая привычки Валентины Гаязовны, на большой перемене Аська, сопровождаемая группкой охочих до чужого позора одноклассников и одноклассниц, притаилась за углом сарая… После десятиминутного ожидания они увидели появившуюся на пороге расфуфыренную училку. Конфузливо оглядевшись по сторонам, та скорым шагом направилась к сортиру и скрылась за его скрипучей дверью.
- Щас увидите, чё я сделаю с этой сучкой, - сказала Аська замершим от предвкушения пацанам и девчонкам.
Она подкралась к задней стенке сортира, отодвинула люк выгребной ямы, которым пользовались ассенизаторы для откачки фекалий - и, перекатив по земле загодя приготовленный здоровенный обломок бетона, столкнула его в зловонную бездну.
Аська успела отскочить. А справлявшая нужду Валентина Гаязовна, конечно же, не успела. Соприкоснувшись с рухнувшей в люк бетонной глыбой, дерьмо издало громогласный всхлип, и стены ветхого туалетного заведения вздрогнули… А изнутри спустя секунду раздался пронзительный женский вопль, в коем смешались ужас и омерзение. Затем на несколько минут воцарилась гробовая тишина; после чего из сортира показалась училка, с головы до ног забрызганная коричневой гадостью. И - под дружный хохот и улюлюканье благодарных зрителей - пулей припустила прочь со школьного двора…
Вскоре несчастной пришлось уволиться из школы, поскольку с того дня иначе как Вониной Говнязовной, её никто из учеников не называл.
…Аська каялась долго и увлекательно. Найдись человек, у которого достало бы терпения последовательно изложить на бумаге все её разнокалиберные прегрешения и проступки, и наверняка получился бы увлекательный роман. Однако давно миновали времена, когда люди интересовались чтением. Разве только по делу: в магазине или при чтении какого-гибудь протокола – да и то если не дурак, а дураки-то подписывают не читая.

***

После того как Аська завершла исповедь, иерей Амвросий отпустил ей грехи и повелительно указал перстом на Эдика Елдоносова:
- Теперь тебе покаянное слово держать.
Немного растерявшись, Эдик закусил губу и обвёл взглядом обращённые к нему лица. Все приготовились внимательно слушать, потому давать обратный ход событиям было поздно. Тогда он представил, что это очень похоже на игру, когда мальчишки и девчонки, собравшись у костра, по очереди рассказывают друг другу страшные истории. Или не страшные, а ещё какие-нибудь - запрещённо-неприличные и захватывающе-мерзостные...
Он осторожно прокащлялся, чтобы внезапно не перехватило горло. Затем сделал несколько глубоких вдохов-выдохов, точно готовясь нырнуть с трамплина в воду, и начал покаяние с таких слов:
- Я придаю себе намного больше значения, чем всем остальным. Не знаю: может, это нормально для каждого человека, а может, плохо, но всё равно не могу ничего с собой поделать…

***

Нисколько не трудным оказалось признаваться в отрицательных поступках, которыми не принято выхваляться перед посторонними людьми. Вся штука в правильной точке зрения не только на самого себя, но и на всё остальное. Стоит лишь её принять, и дальше становится начихать на пустячные колебания сомнительной природы. Понятное дело, ведь, в сущности, любая человеческая деятельность помимо желаемой конкретной пользы несёт в себе и предполагаемый вред, иногда несомненный и легкозримый, но всё же иногда и не сразу заметный. Тогда, в конце концов, нет беды и в незамедлительной неприятности, коей ты способен обернуться по ту или иную сторону общемирового зеркала… В свете упомянутых соображений Эдик скоро забыл о своём первоначальном смущении и, постепенно войдя в раж, многое о себе поведал.
Он извлёк для покаяния даже проступки далёкого детства, кои смутно, точно в сумерках, теплились в памяти. Вспомнил, например, как летом гостил на хуторе у тогда ещё живой бабушки. Они сидели на веранде вдвоём и пили чай с клубничным вареньем. Вскоре на стол, учуяв сладкое, стали заползать муравьи: сначала один, потом второй, третий, четвёртый, пятый… Маленькому Эдику это надоело, и он, дождавшись очередного мураша, раздавил его пальцем. Бабушка легонько шлёпнула его по руке и принялась усовещивать: «Эдичка, что ты делаешь? Этого муравья, наверное, дома детишки ждут, а ты взял и убил его. Вот представь: сейчас сидят его малютки, смотрят в окошко и говорят: «Где же наш папа? Почему его так долго нет? Когда он домой вернётся?» И не знают, бедные, что папа уже не вернётся»… А Эдик продолжил бабушкину жалостливую тираду, размазывая по столу ещё одного муравья: «И мама не вернётся!»
А в пять лет ему подарили котёнка. Спустя несколько дней Эдик подошёл к матери и с гордостью первооткрывателя объявил: «Ма, оказывается, у нашего Мурзика есть специальные мяукальные шарики!» После чего радостно сдавил котёнку яички - и тот заверещал как резаный…
Отец у Эдика, если верить рассказам матери, был очень ревнив и хронически подозревал её в измене, из-за чего время от времени не стеснялся приложить к ней руку… В один воскресный день мать купила целое ведро раков. Отец сидел в кухне и завтракал, а Эдик рядом наблюдал, как раки копошатся в тазу с водой - и вскоре воскликнул: «Мам, а раки шевелят рогами, прямо как наш папа!» Мальчик хотел сказать: «…как наш папа - усами» - но от восторга проглотил последнее слово. Как бы то ни было, Елдоносов-старший не стал вдаваться в подробности. Одного напоминания о рогах ему было достаточно - и, отодвинув тарелку с недоеденной яичницей, он поднялся из-за стола и задал крепкую взбучку супруге.
А в первом классе, когда всем детям делали прививки и очередь дошла до Эдика, он стал орать, брыкаться и вырываться из рук медсестры, посылая ту на три весёлых буквы. Хитрая медработница возьми и поинтересуйся: «Интересно, куда это ты меня посылаешь, мальчик? Я такого места не знаю, ты уж мне объясни, пожалуйста». Эдик, немного растерявшись, пожал плечами: «Да я, по правде, и сам не знаю. Когда папа туда маму посылает, она в ответ посылает его туда же - и никто никуда не идёт»... Учителя посмеялись над мальчиком, но всё же вызвали его отца в школу. После этого Елдоносов-старший крепко отлупил Эдика ремнём.
А во втором классе на одной из переменок Эдик с мальчишками гулял в школьном дворе, когда к нему подошёл новенький, недавно переведённый к нему в класс, Отарик Загогулия - и спросил:
- Слышь, я не пойму: Эдик - это ласковое имя, а полное как - Эдиот, да?
За это Эдик ударил Отарика камнем по лбу. Было много крови, Отарику потом накладывали швы на рану, а классная руководительница вызвала в школу Елдоносова-старшего… Ох, и отлупил же потом Эдика отец!
Елдоносов-младший не собирался становиться человеком, для которого трудности являлись бы самоцелью. Напротив, ему хотелось жить хорошо и спокойно. Однако держать себя поперёк собственного характера не получалось, оттого его родителя регулярно вызывали в школу, и мальчику всё чаще приходилось отведывать ремня, тумаков и назидательных бессмыслиц по вечерам. За это он вскоре возненавидел отца - в чём теперь не преминул признаться старцу.
Рассказал Эдик иерею Амвросию и о том, как вместе со старшими мальчишками сажал на кол изловленных во дворе кошек; и о том, как распаковывал презервативы из отцовской тумбочки - подсыпал в них перец, а затем запаковывал и возвращал на место; и даже о том, как в третьем классе влюбился в учительницу Екатерину Николаевну - и, чтобы та обратила на него внимание, однажды на уроке попросился в туалет, а сам насрал на газету и написал говном на стене: «Катя, я тебя люблю»...
Слова покаянных историй вытекали из Елдоносова без труда, как бы сами собой. Он дышал чистым и животворным воздухом правды, которым далеко не каждый способен дышать без крепкой воспитательной подготовки; а его мысли струились параллельной чередой, едва соприкасаясь со словесным потоком. Он думал о том, что покаяние похоже на игру, которая на самом деле вряд ли поможет ему отдалить или хотя бы облегчить собственную смерть, ведь для смерти не нужно ни дверей, ни окон: она всюду войдёт, куда ей требуется, без звонка и стука - просочится сквозь любые препятствия и заберёт назначенную в расход душу; а окружающие могут и не заметить ничего, разве только поёжатся от ледяного сквозняка, которым повеет на них мимолётно. И всё же Эдику хотелось продолжать и продолжать каяться, дабы раскрыться для ещё большей благотворности, чем он понимал прежде, и для безграничных радостных пространств, достигнуть коих можно лишь после беспощадного раздевания собственной души.
А ещё он думал о том, что если на том свете человек должен искупать прошлые грехи, тогда, вероятно, ему придётся каким-то образом повстречаться с возрождёнными стадами потусторонних свиней, коров и овец, которых он съел при жизни. И со стаями пущенных под нож кур, уток, индюков и гусей. А уж о человеческих абортах даже страшно подумать - может, они, жертвы абортов, на том свете станут избавляться от своих родителей лютыми способами, уничтожать их неуничтожимо, мучительно и нескончаемо. Такая картина жизни после смерти представилась мальчику чересчур мрачной и неправильной. Человек должен иметь возможность просунуться сквозь склизкую тесноту перемешанных друг с другом страхов и надежд, - решил он, - а иначе никакого интереса не было бы ни в жизни, ни в смерти. Значит, надо стараться выращивать в себе бойцовские качества, внутреннее зрение и удобопонятную веру.
Для немедленной ревизии своих возможностей в упомянутом направлении Эдик попытался представить - хотя бы в образе простейшей пунктирной схемы - собственный ум. В коем увидел две стороны: одна стремилась как можно прочнее погрузиться в прошлое, а другая, наоборот, не хотела оставаться на месте и тужилась как можно скорее двигаться по направлению к будущему. Соответственно, одна являлась тем, что смотрит, а другая - тем, на что смотрят, желая видеть своё отражение. Эдику хотелось найти то, что может остаться в нём, если убрать эти две стороны ума, нечто неизменное, взирающее на мир через его глаза и слушающее через его уши. Нечто, сознающее не только всё вокруг, но и его самого, Эдика Елдоносова. Однако ему удалось угадать сквозь пляску безостановочно повторявшихся бликов только смутную гладь наподобие водяной, в которой отражались исключительно его быстротекущие желания и сиюмоментные действия. В конце концов, туго запутавшись в клубке неявственных предпосылок и полуобязательных следствий, мальчик решил оставить бесплодные усилия и думать о чём-нибудь более простом…
Мысли Эдика по-прежнему не мешали словам, и он продолжал каяться. Рассказал отцу Амвросию о том, как в этом году чуть не до смерти напугал мальчика-младшеклассника. Стоял в школьном коридоре, общался с приятелем из параллельного класса, и тут какой-то малой заходит в туалет… Зашёл - и справляет лёгкую нужду. А тут  вдруг Эдик как забежит в туалет да как заорёт во всё горло! Малой, бедняга, так перепугался, что аж обмочился себе на штаны, а когда второпях застёгивал ширинку, то «молнией» прищемил свой будущий детородный орган… Расстёгивать «молнию» его увезли в больницу, а Эдику удалось улизнуть непойманным, он потом долго смеялся.
А с недавнего времени у Елдоносова появилось новое регулярное развлечение. Под его балконом, посреди пешеходной дорожки, прямо из асфальта торчит металлический швеллер, назначение коего неизвестно… Однажды стоял Эдик на балконе и, увидев шагавшего по дорожке мужчину, крикнул ему: «Эй, дядя!» - как раз в тот момент, когда пешеход приближался к швеллеру. Мужик, естественно, задрал голову вверх, чтоб увидеть, кто его зовёт - и на полном ходу врезался своей балдой в швеллер. Эдик присел на балконе, корчась от смеха… С тех пор он стал часами дежурить на балконе, подкарауливая случайных прохожих. Как только кто-нибудь - мужчина или женщина, не важно – приближался к швеллеру на правильное расстояние - мальчик тут как тут: «Эй, дядя!» (или «Эй, тётя!»)… И всё, дело сделано: недотёпа, задрав вверх гляделки, с офигенным динь-доном ухреначивается в злополучную железку…  А Эдику весело, он сидит на балконе, спрятавшись от покалеченного прохожего, и хохочет, и хохочет, и хохочет-хохочет-хохочет аккуратным, почти беззвучным хохотом…
Картинки воспоминаний крутились перед глазами, сменяя друг друга; они были  многочисленными и разноизворотными, однако по сравнению с настоящей жизнью всё равно представлялись какими-то блёклыми, точно успели покрыться мимолётной пылью и нечаянно вылиняли за время своей короткой невостребованности. Эдик рассказывал и рассказывал, не утаивая от священнослужителя ни одного умопонятного движения, ни единой злотворной изгибины, пока не устал вспоминать... Но потом к нему пришло нечто вроде второго дыхания - и он снова рассказывал и рассказывал; и не было видно конца его исповеди. Разумеется, в свете описываемых событий нет удивительного в том, что Елдоносов-младший не ставил перед собой предположительной финишной ленточки хотя бы в туманной дали, не рисовал даже сослагательного стоп-крана про всякий случай, без которого рано или поздно всё равно не обойтись. Мальчик не собирался ни на что претендовать своим прямоточным повествованием, не хотел ничего просить и ни от чего открещиваться-оправдываться, любые слова и звуки для него позабыли о своих кривосочинённых образах, возвратившись к одним первоначальным ощущениям простодушных смыслов…
Наконец Амвросий прервал его:
- Достаточно, отрок. Чтобы всю жизни пересказать, ещё одна жизнь человеку потребна, а нам господь не отпустил столь великого времени в земном нашем бытии. За рвение и добросовестие твоё легко и бессомнительно отпускаю всё, в чём оступился ты по недомыслию, остынь и успокойся, аминь.

***

После Эдика покаянно стряхивал с себя тени прошлого Чуча, а следом за Чучей - Бардак. Детство у обоих оказалось на удивление малоинтересным (Чуча на спор со сверстниками поедал жуков и бабочек, а Бардак после уроков физкультуры подсматривал, как переодеваются одноклассницы - о подобных шалостях может рассказать кто угодно); зато в период армейской службы у каждого образовалось немало грехов, связанных с разнообразными половыми поползновениями, умышленной порчей государственного имущества и прочими неуставными отношениями с окружающей действительностью.
Вообще-то в армию Чуча идти не хотел, поэтому когда получил повестку в военкомат, он решил сломать себе руку. Для осуществления задуманного требовался помощник. Без долгих колебаний Чуча купил литровую бутылку водки и - пока его мать находилась на работе - позвал в гости одноклассника Гешу Бычкова, который тоже получил призывную повестку, но, в отличие от Чучи, не только мечтал о солдатских погонах, а ещё и собирался после службы остаться в армии контрактником… Геша после второго стакана согласился помочь товарищу. Осуществлять членовредительство решили следующим образом: Чуча в туалете положит руку на унитаз, а Геша спрыгнет на неё с верхней ступеньки двухметровой стремянки. Сказано - сделано: одноклассники выпили ещё по сто грамм и приняли исходную позицию. Геша прыгнул, а Чуча внезапно замандражировал и убрал конечность… В результате Геша Бычков получил не только переломы обеих ног, но ещё и напоролся задом на острый осколок разбившегося унитаза. «Скорая» увезла его в больницу, где он перенёс несколько операций - и впоследствии, получив инвалидность, был освобождён от воинской обязанности. Зато Чучу, остриженного под «ноль» и пьяного в дым, через несколько дней поезд уже вёз к месту службы…
Ехали долго. Сопровождали призывников майор и четверо сержантов. Правда, майор сразу завеялся в вагон-ресторан и до самого конца поездки если и выходил оттуда, то лишь по редкой нужде. А сержанты всю дорогу пьянствовали. Поскольку для выпивки нужны денежные средства, то в пути с будущих воинов неоднократно собиралась мзда - якобы на постельное бельё; эти регулярные деньги поднимали градус сержантского состава и прибавляли пустых бутылок под их столиком… А чтобы приучить молодую поросль к порядку, сержанты с ходу организовали призывникам трудовой процесс: те непрестанно мыли в вагоне полы, окна, стены и чуть ли не вылизывали гальюн. Невозможно описать благодарность дебелых поездных проводниц за ту чистоту, которую будущие солдаты навели повсюду благодаря педагогическим стараниям сержантского состава. Подобного санитарного состояния вагон, вероятно, не знал с момента своего создания.
Случались и курьёзы. К примеру, изрядно подвыпивший сержант, приняв встретившегося в тамбуре простого гражданского пассажира за своего подопечного, начал приставать к тому, убеждая отдать ему свою куртку. Бедный дядька долго не мог понять доводов шатающегося воина: «Отдай, ведь приедешь - всё равно с тебя все шмотки «деды» снимут!» Слава богу, появились сослуживцы вымогателя и заорали: «Дурень, погляди, к кому ты прицепился, это же не призывник - ему, наверное, уже четвёртый десяток пошёл!»
В результате сержантского расточительства у призывников быстро закончились деньги, а затем и съестные припасы. Чтобы заглушить голод, Чуча много курил, но потом иссякли и сигареты… В унылом настроении лежал он на верхней полке и смотрел в окошко, когда поезд подошёл к перрону неведомой станции. И тут увидел Чуча бабку, шагавшую с ведром яблок мимо вагона, выкрикивая:
- Ка-а-аму яблочки? Ха-а-арошие яблочки, вку-у-усныя, сла-а-аденькия!
У него аж скулы свело, до того захотелось фруктов:
- Давай их сюда, бабуль! Беру твои яблоки!
Бабка протянула ему ведро, но из рук не выпустила:
- А ты деньги мне дай, милок!
- Не бзди, бабуся, солдат старушку не обидит, - чувствуя голодные спазмы в животе, заверил Чуча. - Мой друган уже кошелёк из сумаря достаёт.
А сам, высунувшись из вагонного окна, ухватил ведро за ручку и потянул к себе.
Тут железнодорожный состав тихо тронулся с места.
Бабка, не выпуская ведро, пошла следом за вагоном, приговаривая:
- Солдатик, брось ведёрочко! Нехорошо бабушку наёбывать!
- Да никто тебя не наёбывает, бабушка! - успокаивал её Чуча. - Дай ведро, а я тебе деньги щас в окно подам!
- Не подашь, родимай! - кричала бабка, быстро разгоняясь вслед за вагоном. - Наёбываешь старуху, грех тебе! Отдай ведёрочко!
- Не отдам. Ты лучше отцепись, бабуль, а то сейчас упадёшь!
- Нет, солдатик, это ты отцепись, тогда я и не упаду! Я не для того яблочки растила, чтобы тебе задарма отдать!
Поезд продолжал набирать скорость, но бабка не отставала… Увлечённый перепалкой Чуча не заметил приближавшийся коммерческий ларёк с пиом и пирожками. И незадачливая торговка яблоками тоже не заметила, потому с разбегу налетела на него - и под звон разбитого стекла исчезла в недрах торговой точки… А Чуча вместе с другими призывниками вскоре обожрался натощак отвратительных кислых яблок, отчего два следующих дня страдал жуткой диареей…
В части, куда он попал служить, было скучно, и тамошние грехи не отличались разнообразием, сводясь к заурядному рукоприкладству и иным покушениям на свободу личности. Интересно было лишь те в редкие дни, когда он попадал в наряд по узлу связи, где присутствовал женский контингент в образе телефонисток… Сортир подле узла связи был типично военного типа: многоместный кирпичный сарай, разделённый на мужскую и женскую половины. И однажды, когда в наряд среди других бойцов заступил Чуча, а дежурным был толстый капитан по фамилии Махарбеков, этот самый капитан пошёл справить простую человеческую надобность и обронил в сортирное очко ремень вместе с кобурой и пистолетом. Лезть в дерьмо для вызволения табельного оружия ему не хотелось, да и комплекция не позволила бы капитану протиснуться в очко. Потому выполнить данную задачу он отправил Чучу, надев на того противогаз и общевойсковой защитный комплект, способный предохранить даже от боевых отравляющих веществ, не говоря уже о малоагрессивных человеческих испражнениях. Деваться некуда: спустился Чуча под настил сортира и приступил к поискам.
Долго ли коротко, а не заметил он, как в потёмках переместился на женскую половину: внизу-то перегородки не было… И вдруг ощутил, что на его противогаз сверху полилась обильная струя тёплой жидкости. Задрав голову и узрев прямо над собой пышную женскую задницу, Чуча не придумал ничего лучшего, как взять и похлопать неведомую телефонистку по одной из её округлостей. Бедная женщина, заорав от неожиданности, вскочила на ноги и заглянула в очко. Трудно представить, какой ужас она испытала, завидев странное резиновое существо, немигающе уставившееся на неё снизу огромными стеклянными глазами… Во всяком случае, битых полчаса затем её не могли успокоить всем узлом связи: телефонистка орала благим матом, дралась и кусалась, сообщая коллегам в нецензурной форме о нашествии на Землю враждебных инопланетян-говноедов. С немалым трудом удалось бригаде, вызванной из дурдома, надеть на неё смирительную рубашку и увезти на продолжительное лечение… Что касается пистолета, то его найти так и не удалось. Пришлось капитану Махарбекову раскошелиться на коньяк для полковника, чтобы тот списал оружие как утраченное в бою с неустановленными террористами.
Это происшествие помнил уже и Бардак, поскольку о нём много судачили в части, и Чуче даже пришлось отсидеть два дня на гауптвахте.

***

Бардак, каявшийся после Чучи, говорил взахлёб, полуразборчиво и подобострастно. При этом он раскачивался на месте, выпучив глаза и выпятив губы, как если бы прилагал усилия для максимального роста своего внутреннего давления, дабы в назначенный момент начать пускать кровавые пузыри. Аська смотрела на него как на клоуна, кривя тонкогубый рот в брезгливой усмешке. Эдик же хмурился, напрягая слух, и не всегда различал сюжетные перегибы в судьбе клокотавшего признаниями бойца, отчего многое приходилось додумывать самому.
После Бардака опять каялся Чуча, выковырявший из прошлого новые мелкие прегрешения, упущенные при первом покаянии, но теперь вдруг показавшиеся ему значительными, не терпящими отлагательства в длинный ящик.
Затем и Бардак обнаружил халатно рассованные по укромным уголкам своего мозгового вещества эпизоды, потребовавшие незамедлительного покаяния, и снова сменил Чучу на повествовательном поприще, вспоминая разные слабосуществительные моменты и дополнения. Например, о том, что они ежевечерне всем взводом вафлили в умывальнике сверхсрочного сержанта Штырькина (изначально Бардак даже не думал об этом рассказывать, поскольку сержант Штырькин сам хотел и управшивал, получая от солдат непринуждённое удовольствие - стало быть, упомянутые действия казалось закономерным исключить из греховной категории, оставив их за скобками своей очищенной совести)…
Кончилось тем, что Бардак и Чуча стали каяться вместе, на повышенных тонах. Многое в их признательных сожалениях было параллельным по смыслу - например, обоих бойцов преследовали извращённые сны, неестественные мысли и навязчивое желание воровать у товарищей из тумбочек мелкие бытовые предметы. Рассказывая, они перебивали друг друга, пихались локтями и не скатывались в драку лишь благодаря строгим окрикам иерея Амвросия.

***

Старательно вникая в покаянные истории бойцов, Эдик положил голову Аське на ноги - туда, где было помягче, выше колен. Песок усталости сыпался мальчику в глаза, и ночь тысячами ласковых щупалец проникала в его обмякшее тело.
Вообще-то слушать, подсматривать и вспоминать чужих людей ему всегда казалось интереснее, чем однообразно проживать собственные дни и ночи; вдобавок это ещё и безопаснее, нежели самостоятельно обретаться среди неудобств и каверз реальной жизни. Правда, посторонние люди не могли заполнить мысли Эдика без остатка, разве только на короткое время, а потом он возвращался сознанием к персональной линии существования, которую тоже надо продолжать в непростых условиях, когда ничто не известно наперёд и приходится самому придумывать каждый следующий шаг и каждое новое движение - от этого иногда на душе у него становилось дождливо и ветрено.
Впрочем, сейчас был иной случай. Вместо того чтобы возвратиться в здравую память, мальчик, наоборот, с каждой минутой отдалялся от первоначальной точки своей личности.
Мысли в голове Эдика Елдоносова шевелились неуклюжими полупрозрачными червяками, норовили переплестись и запутаться, слепиться в бесформенный снулый комок, срастись концами и началами ради бездумного спокойствия и близкородственной темноты. Трудно было с этим бороться, однако и поддаться умственной слабости Эдик считал неправильным, несвоевременным и не соответствующим обстоятельствам. Хотя всё равно поддавался, будто медленно увязал в бездонной болотной гуще.
Чуча и Бардак рассказывали и рассказывали. Многие истории из прошлого двух солдат были забавными. Казалось, они не истощатся во веки веков, до самого окончания света. А на Эдика наваливалась всё более крепкая дремота. Какое-то время ему было трудно различить, находится ли он по-прежнему в пространстве яви или уже влился ленивой медузой в прозрачное русло сна… Слова каявшихся, изредка перемежаемые уточняющими репликами иерея, кружились и сталкивались над Елдоносовым, постепенно разваливаясь на куски, перемешиваясь и превращаясь в невыразимую абракадабру. Они казались ни к чему, эти перемешанные куски слов, но их было много; они хаотически дёргались и носились по воздуху невесомыми атмосферныи частицами, подобными измолотому в пыль солнечному свету, однако быстро остывали и гасли на ветру времени.
И вскоре от них не осталось ничего, кроме потаённо-бесплотного дыхания стремительно всасывавшейся в душу пустоты - ласковой и невероятной.
Многое отдал бы Эдик Елдоносов за то, чтобы его никогда не покидало это блаженное постоянство всезаполняющей пустоты, это ощущение неизменности и покоя. Он словно плавал - нет, теперь не в болотной гуще, а совсем наоборот, в уютном водоёме, наполненном тёплой и прозрачной до хрустальности водой. Он почти парил в невесомости, но в то же время нисколько не удивился, когда эта воображаемая вода материализовалась - и так приятно касалась тела, полностью обволакивала его; кайф был сумасшедший! Нечто похожее он испытал лишь однажды, в потерянном детстве, когда ещё был жив отец, и они всей семьёй ездили на море. Эдик купался вечером в набегавших волнах, и температура воды не отличалась от температуры воздуха… Родители звали его на берег, а он всё не хотел выходить, и его вытащили из воды со скандалом, надавав подзатыльников… Это казалось столь прекрасным, что мальчику захотелось умереть именно так: в воде, под ласковый лепет ничего от него не требующего прибоя... 
И сейчас ему тоже захотелось умереть; и он умер - и попал в длинный тоннель, в конце которого был свет: яркий такой, манящий. Эдик направился навстречу свету - он шагал и шагал по тоннелю, а свет всё не приближался… Неожиданно от стены отделилась фигура: трудноразличимый в сумраке человек приблизился к мальчику и зашагал рядом… Он шёл и молчал, и как будто чего-то ждал. Эдик почти наверняка знал, что этот человек - его отец, однако боялся взглянуть в лицо пришельцу из непонятного… И тут у мальчика появилась мысль: отец ждёт, чтобы Эдик попросил прощения. Правда, неизвстно за что… А потом отец вдруг взял его за руку и потянул куда-то в сторону - и мальчик послушно пошёл за ним, перебирая невесомыми ногами, точно сомнамбула… Отец открыл железную дверь, и они очутились в подземном переходе. Там их ждала мать - такая, какой она была давным-давно: молодая, красивая и весёлая.
Они - теперь уже втроём - поднялись по ступенькам подземного перехода и двинулись по улице, которая привела их в парк…
Сначала в слабоподвижных мыслях Эдика возникло чувство некоторой странности происходящего. Но скоро оно покинуло мальчика, и развитие сонного сюжета стало казаться ему продолжением естественного хода событий, которые никогда в жизни особенной нормальностью не отличались.
Отец, мать и Эдик, держась за руки, гуляли по парку. Вокруг было много народу, все катались на каруселях и веселились. Внезапно к семейству Елдоносовых подошли трое в военной форме и сказали: «Мы вас задержим ненадолго, этого требуют интересы национальной безопасности». Тут из-за спин военных появилась очень красивая девочка лет двенадцати, сопровождаемая двумя телохранителями. Девочка всё время обращала взор к небу, и Эдик тоже посмотрел вверх: в прозрачно-голубой вышине кружила большая белая птица. Когда Елдоносов-младший её увидел, он вскрикнул от страха: у птицы была человеческая голова. Девочка же указала на Эдика, и военные вывели его из быстро собравшейся вокруг толпы. Держа под руки, мальчика привели к летней эстраде, перед которой люди - наверное, несколько тысяч человек - стояли на коленях и молились. Девочка поднялась на эстраду, села в позу лотоса и тоже принялась молится, взглядом пригласив Эдика присоединиться к ней. Тот сел рядом в позу лотоса, но молиться он не умел, потому просто напустил на себя молитвенный вид. После окончания долгих молитв девочка сказал ему: «Ты - светлое существо. Заглянув в твои глаза, я увидела будущее твоей страны и всего мира, но я должна знать именно твоё мнение - что ты обо всём этом думаешь…» Эдик напрягся и ответил что-то типа: «Если мою страну и ждут тяжёлые времена, пусть это будет всего лишь переход в блаженное пространство…» Люди вокруг были взволнованы и растроганы, толпа разразилась бурными овациями, а Эдик, воспользовавшись всеобщей эйфорией, тихонько нырнул в самую гущу народа и, выбравшись из этого сумасшедшего столпотворения, бросился прочь из парка.
…Сон клубился в мозгу Эдика, путешествовал по его кровеносным сосудам, проникая в мышцы и заставляя едва приметно подёргиваться руки и ноги.
Он лежал головой на тёплых Аськиных ляжках, словно на приятной кожаной подушке с подогревом, а всем остальным телом ровно вытянулся среди клочков пыльной травы, словно подарив себя, беспамятного, мягкой уютной постели, - и одновременно с этим долго бежал-бежал-бежал в параллельном мире, не зная усталости, мчался по улицам, наугад сворачивал то налево, то направо; и наконец добрался до собственного дома. Поднявшись по лестнице, мальчик открыл дверь своей квартиры и заперся изнутри на два замка.
Дома он решил поесть. Сглатывая нетерпеливую слюну ожидания, заглянул холодильник. Но там было пусто, лишь в морозилке лежали два замороженных котёнка и обглоданный до блеска собачий череп. Тогда Эдик взял одного котёнка и сунул его в микроволновку размораживаться… Тут открылась дверь ванной комнаты, и оттуда вышла незнакомая девочка в коротком халатике. Она была ещё красивее, нежели та, которая молилась в парке на летней эстраде. «Эдик, я тебе набрала хвойную ванну, идём купаться», - сказала она, и мальчик покорно последовал за ней. Сняв халатик, под которым совсем ничего не было, девочка раздела Эдика - и, заставив его лечь в тёплую, покрытую ароматной пеной воду, забралась туда следом за ним.
Они лежали валетом, и Эдик снова ощутил себя словно парящим в невесомости - как тогда, много лет назад, на море… Девочка взяла его за ступню, и мальчик решил, что она сейчас станет делать ему массаж. А она принялась ему обгрызать ногти на ногах - и при этом задёргалась, как при оргазме, застонала от удовольствия, яростно захлюпала ртом, пуская пенистую слюну. Ему стало жутко, и он ощутил, что от этой жути у него на спине вдруг начали стремительно расти волосы.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Бессмыслица даёт чувство освобождения, потому что нет никакого резона в том, чтобы всюду был смысл, это же тиранство, потому что есть столько явлений, в которых не видно никакого смысла.
ЭРЛЕНД ЛУ «ЛУЧШАЯ СТРАНА В МИРЕ»

Совершенно лишь то, что ты придумываешь для себя.
ЧАК ПАЛАНИК «УДУШЬЕ»

Досмотреть страшный сон Эдику не удалось.
Последним, что он запомнил, была музыка. Мрачно-жёсткая и неповоротливая, она возникла невесть откуда и принялась расти вместе с волосами на его спине, разбухла и возвысилась над мальчиком до такой степени, что даже во сне он попытался было удивиться - впрочем, безуспешно…
А потом призраки звуков растянулись и сжались пуще возможных ожиданий, позабыли себя и укатились, подпрыгивая на снотворной плоскости, ускакали резвыми пациентами в невменяемую тишину. Которая, к сожалению, оказалась недолгой.
…Он пробудился от настойчиво колотивших в его барабанные перепонки человеческих голосов.
С изрядным усилием разлепив тугоподдатливые веки, Эдик поднял тяжёлую голову с Аськиных колен.
Всё перед ним рябило, кособочилось и плыло, не сдвигаясь с места.
Некоторое время мальчик не мог взять в толк, где он находится, в реальной жизни или в кошмарной завязке очередного нежелательного сновидения. Затем сделал усилие над собой и сообразил, что всё это не понарошку: ночной холодок, которым тянуло от земли, а также колотьё в ногах, причинявшееся ему сухими травяными остьями.
Находиться за границами сна казалось спокойнее, чем внутри него; но ощущения окончательной понятности мира не возникало. В эти минуты Эдик нисколько не удивился бы, если б ему сообщили о том, что, пока он спал, на берег Карасуна спустились внеземные гуманоиды в невиданных летательных  аппаратах, и теперь иерей Амвросий рукопашным образом изгоняет из пришлецов нечистую силу.
Однако никаких гуманоидов в поле зрения мальчика не возникало. Зато в двух метрах от себя Эдик увидел Чучу и Бардака, споривших о том, кто из них двоих больший грешник, притом столь яростно, что казалось, бойцы вот-вот сцепятся в единоборстве.
Глядя на них, Эдик подумал о том, насколько всё-таки неправильно устроен человек, раз одним над другими позволено учинять бесчисленное множество столь же нетрудных, сколь и разнообразных насильственных умыслов. Вот камню, воздуху или воде, например, нельзя сделать больно: как ни старайся, хоть в лепёшку расшибись, а любое усилие окажется напрасным против неживого материала, рождённого на века для спокойного существования в самом себе. Зато человеческой единице при желании запросто можно сделать не только больно, но и страшно, и обидно, и грустно, и досадно… да мало ли что ещё! Уже из одного этого ясно, что человек неправильно устроен, он - случайная игра природы или даже её ошибка. Интересно, задумывался ли о такой очевидной вещи кто-нибудь прежде него, Эдика Елдоносова?
Наконец спор Чучи и Бардака прервал иерей Амвросий:
- Ваши деяния не превышают допустимых пределов, потому можете успокоиться оба Каждый живёт, не ввергаясь в бедствия, поколе господь терпит его грехи.
- Это правильно, - подхватил его умозаключение незнакомый мухортый дедок, сидевший чуть поодаль. - На свете поразвелось столько зверья гадостного, которому нет места среди порядочных личностей. Давно пора начать отделять нормальных и недоковерканных людей от корявых и хламных. Хотя поспешание мало какому действию способно упомоществиться, однако во всём есть мера и предел. Даже самый слабонужный внутренний орган, поражённый раковой клеточностью, со временем без укоснения истачивает организм человека до последнего корня, если не отсечь его без страхов и упрёков.
- Это ещё кто такой? - тихо поинтересовался Эдик у Аськи.
- Пенсионер Машкин, - ответила девочка. - Приблудился, пока ты дрых. Он смешной.
Выглядел Машкин, в самом деле, несуразно и даже в некотором роде недоброкачественно. Унылое лицо пенсионера смахивало на взопревшую грушу-переросток с нелепой гуглей носа посерёдке и червивыми дырами глаз по бокам.  На нём были надеты: ярко-жёлтая рубашка с непомерным воротником, расшитым зелёными арабесками непонятой народности, не по-размеру куцая, явно с чужого плеча, коричневая жилетка с хипповато-залихватским значком «Участнику XIX межрайонной конференции распространителей биологически активных добавок нового поколения», и дополняли весь этот ансамбль мешковатые джинсы, вытертые до совершенно белёсого состояния - правда, с огромной синей заплатой в паху. Туфли, по всей видимости, были Машкину тесноваты, поскольку сейчас они стояли рядом с пенсионером, и освобождённые мозолистые пальцы его ног непрестанно шевелились, подобно обрубленным щупальцам морского спрута.
- И вправду, смешной какой-то чухан, - прошептал Эдик, оглядев с ног до головы новоприблудившегося.
- …Я, например, пока трудился в сельском хозяйстве, больше половины начальства был готов порешить своими руками, - между тем продолжал пенсионер Машкин, сложив брови домиком и настойчиво вздрагивая щеками. - Потому что махровые вредители они, а не начальство. Ну посудите сами, господа-товарищи, в нашем районе десятки тысяч гектаров занимают озимые хлеба, и ежегодно их нужно обрабатывать, поскольку фитосанитарное состояние полей критическое: озимые одолевают и тля, и пьявица, и черепашка, и ржавчина! Наземным способом ничего не сделаешь, ведь в мае, как правило, выпадает по две-три нормы дождей, так что надежда только на авиаобработку. Однако с распределением самолётов - сплошная, понимаешь, диверсия, других слов и подобрать не могу! Мы, вишь ли, бьём телеграммы в краевой департамент, а оттуда никакой реакции на наши сигналы бедствия. В районе должно работать минимум пять-шесть самолётов, но по факту хорошо, если действовал один, да потом и совсем ни одного не стало. Разве это не бесхозяйственность, спрашиваю я вас, со стороны департамента сельского хозяйства? Не то слово бесхозяйственность, а просто форменное разгильдяйство, если не сказать ****ство, прошу прощения за выражение.
- Ничего, когда придёт их черёд получать воздаяние, господь во всём разберётся, - успокоил Машкина Амвросий (впрочем, не глядя на пенсионера, а воздев очи горе, будто стараясь удержаться на волне одному ему доступных подсказок из вышних сфер). - Бог правду видит, да не скоро её кажет, потому наберись терпения. И не рассказывай нам тут про фитосанитарность и авиаобработку, не старайся смотреться слишком умным, как некоторые хитрованы, слабо соответствующие действительности. Много ума - много греха, а с дурня меньше взыскивается, будь проще, мил человек. Главное, что ты провёл жизнь в трудах праведных, тем пока и утешься, ибо сказано у Экклезиаста: «Как ты не знаешь путей ветра и того, как образуются кости во чреве беременной, так не можешь знать дело бога, который делает всё. Утром сей семя твоё, и вечером не давай отдыха руке твоей, потому что не знаешь, то или другое будет удачнее, или то и другое равно хорошо будет».
От иерея исходило чувство уверенности. Однако слова старца были подёрнуты частичным туманом для мальчика.
- Это он про онанизм, что ли? - слегка хрипловатым спросонья голосом поинтересовался Эдик у Аськи.
- Почему - про онанизм?
- Так ведь, Аськ, ты разве не слышала: руке отдыха не давать, говорит, чтобы семя своё сеять, как это ещё можно понять? Я других ручных способов не знаю.
- А-а-а… Ну да, наверное, - согласилась девочка. И через секунду, не сдержавшись, прыснула со смеху. Но тут же бросила взгляд на иерея и деликатно прикрыла рот ладошкой.
А пенсионер Машкин с грустью повздыхал, и потом вновь заговорил, всё повышая и повышая голос, будто вокруг него собралось общество слабослышащих:
- Сеял я как проклятый, ё-моё, сеял с утра до вечера. И собирал урожаи - ого-го какие! Как сейчас помню: ещё затемно проведём с мужиками регулировку механизмов - и направляем в загонку комбайны и жатки. Иные - допустим, после дождичка - ещё только гадают: сырая масса или нет, а я уже укладываю хлеба в валки. Тут надо тонко чувствовать состояние хлебного поля, это не каждому механизатору под силу!
После этих слов Машкин закрыл лицо руками. Он продолжал что-то говорить, однако между плотно сжатыми пальцами протискивались лишь отдельные звуки, утратившие взаимное сцепление, да ещё настолько искривлённые, что никому не было интересно к ним прислушиваться.
Казалось, на этом пенсионер истощился, и его излияния приблизились к благополучному финалу, но не тут-то было. Он вдруг гордо взбрыкнул ногами, точно желая лягнуть сгущавшееся вокруг него незримое зло, потом резко встал, выпрямившись во весь рост, и с независимым видом заложил руки в карманы. Постояв так несколько секунд, затем вновь уселся на траву. И продолжил свою тираду гораздо более внятно, с видом человека, желающего напомнить миру о собственом существовании, но не знающего, как это сделать максимально безопасным способом:
- В обычное время года я - на тракторе, а в горячую страдную пору - на комбайне. Это вам не шутка! Между прочим, большой механизаторский опыт позволял мне умело маневрировать техникой, даже уже давно списанной. И видавший виды «Колос» я в рабочем состоянии добросовестно поддерживал, и восстановил навесную жатку марки ЖВН-6... Да что там говорить, разве даром я сколько лет подряд считался правофланговым? Это вам даже представить, наверное, непонятно, каково бывает, коли ветром пшеничку-то с такою силою перекрутит, словно на поле бесы жукали друг дружку! Приходилось опускать жатку, формировать валок на низком срезе. Это нежелательное действие, поскольку на невысокой стерне валки плохо продуваются воздухом и медленно сохнут после дождя, однако тут уж, как говорится, надобно из двух зол выбирать меньшее... Ну, как бы то ни было, а в иной день я умудрялся укладывать пшеничку аж на сорока гектарах - вдвойне против нормы! Сколько лет возглавлял соревнование на свале хлебов, вот вам крест! И какая благодарность мне от государства? Никакой!
В речи Машкина явственно отображалась глубоко прорезанная в его душе кровоточина, а во всём его облике угадывалось кардинально накипевшее, но забитое лишениями и опасливой скромностью внутреннее сопротивление. Однако никто не собирался понимать сельскохозяйственные факты, явившиеся причиной этих противоречий с сопутствующими моральными повреждениями.
- Гневаться - дело человечье, а злопомнить - искус диавольский, - прервал иерей Амвросий поток красноречия пенсионера и выказывая в тоне не слишком старательно сдерживаемые нотки нетерпения. И четырьмя перстами, согнутыми наподобие птичьего клюва, внушительно постучал Машкина по гулкому темени:
- Темна вода во облацех воздушных, потому не пеняй на вышний промысел и не жди скорой отдачи. Старайся не обостряться, сковырни бельмо со своей души, чтоб она упромыслилась наконец узреть путь истинный. Мне твоя горечь понятна, однако проистекает она от гордыни. Ибо, вновь обратясь к Экклезиасту, могу напомнить речённое просветлёнными устами соломоновыми: «Все труды человека - для рта его, а душа его не насыщается». И ещё сказано: «Праведного и нечестивого будет судить бог, потому что время для всякой вещи и суд над всяким делом там». Оттого можешь не волноваться в преддверии. Люди - это твари большей частью неблагосердные, стропотные и фанаберистые, но им тесно и страшно, вот они и метушатся, и выкомуривают в слепом самоустремлении, однако ты не уподобляйся. Живи воздержно или, по крайней мере, в рамках приличности, без колебаний. Душа - всему мера. И помни: чем глубже опустишься в суетную яму многословия, тем станешь теплохладнее, и трудно тебе будет выбраться из той ямы. Так что уйми гордыню и обтерпись, набравшись смирения, тогда, может, удостоишься благодати.
- Понял, дед? - поддакнул Бардак. - А ты разнылся, ровно чайник-первогодок, прямо стыдно смотреть. Хрен тебе, а не благодать с таким поведением. Да не пучь глаза, а слушай сюда, что тебе говорят! Терплячки и смирения тебе не хватает, зато гордыни целый вагон накопился, вот и возбухаешь не по делу. Доюрый пёс на ветер не лает, а ты лаешь и нам всем нервы истрёпываешь почём зря.
Пенсионер Машкин с тихостью во взоре развёл руками:
- Ну извините, что ж.
- В таких случаях не извиняются, а стараются сделать правильные выводы, - продолжил свою линию Бардак. - Мало ли что тебе воображается от недовольства, не всё должно происходить по твоему желанию. Если ничего не понимаешь, то лучше сиди и не высовывайся, утихни да помалкивай в тряпочку. Умствовать и вспоминать прошлое здесь до хрена охотников, на каждого свободных ушей не напасёшься, а ты загружаешь нас своими гектарами пшенички и валками на низком срезе. Нехорошо так!
- Бог терпел и нам велел, - не остался в стороне от общей морали Чуча, замедлив голос, точно растягивал невидимую тугую резинку в ожидании момента, когда она в самопроизвольном порыве вырвется на волю и врежет по лицу пенсионеру Машкину. - Не надо нам подсудобливать никаких понятий, мы уж как-нибудь своими собственными понятиями обойдёмся. Продохни от безапелляционного существования, лапоть сельскохозяйственный, раз сказал тебе батюшка набираться терпения, значит, сиди молчком тут, мля, и набирайся, нах, без вариантов!
- Они все теперь - согласники и сознательники, - склонившись к уху Эдика, прошептала Аська.
- Да я уже сколько лет набираюсь терпения-то этого самого, - с робко приглушаемой настойчивостью всхлипнул Машкин, на несколько мгновений закрыв глаза редкими ресницами, будто желая срочно вспомнить ушедший свет всех своих мучительно прожитых дней. - Но обидно мне, поймите, люди дорогие! Разве же знал я, перебираючись до сына в город, что придётся на старости лет перебиваться с хлеба на квас вместе с семерыми ртами потомства, если считать вместе с внуками? Нет, не знал! А всё потому что кстроили капитализм этот гадский! А пенсию какую мне дали? Не пенсия, а так - тьфу! Да и супруге моей - ещё меньшую! Можно сказать, такой пенсией просто в душу Клавдии моей насрали! А она, между прочим, тоже была работницей не из последних. Помню, однажды её даже на районном отчётно-выборном комсомольском слёте большинством голосов выбрали делегатом на краевую конференцию! Назвали одной из лучших молодых доярок в районе! А труд доярки, я вам признаюсь по-честному, не такое простое дело, как со стороны кажется: секретов и тонкостей в нём не меньше, чем у самых ответственных и сложных профессий. Но у Клавки-то упорства в работе доставало, и когда секретарь колхозного комитета комсомола Федька Красношишкин сообщил, что она стала победителем в молодёжном соревновании доярок, надоив по три тысячи шестьсот девяносто литров молока от каждой коровы - это была такая радость, такая радость…
Пенсионер Машкин разрыдался, но продолжил сквозь слёзы и всхлипыванья:
- И что ферма выполнила годовой план сдачи молока государству за одиннадцать с половиной месяцев, в том есть большая доля труда Клавдии - о-о-о, заметная доля её труда! Нет, а чего же? Мы ведь оба с ней честные труженики, а не какие-нибудь тунеядцы или фальшивые монетчики, разве это так трудно углядеть невооружёнными глазами? Нет уж, мне скрывать нечего, но ведь после трудозатратных усилий полагается возникнуть хоть какому-нибудь результату с отдачей! Ведь не только богатеям и жуликам, но и тем, у кого ничего нет, должно быть хоть что-нибудь предоставлено! А если сказать по совести, то как раз тем, у кого ничего нет, в первую очередь и должно быть предоставлено! А они теперь ей - не пенсию, а насмешку одну, Клавушке моей, пидарасы проклятые… пропитаться не хватает… я уже молчу о лекарствах, которые остаются в полной недоступности...
- Короче, Склифосовский, заткни уже наконец свою пасть! - не утерпев, оборвал его Бардак. И провозгласил, растопырив средний и указательный пальцы правой руки в лицо пенсионеру, словно собирался выбить ему глаза:
- Чё-то я никак не врублюсь: ты идиот или просто балабол трёхнутый? Если хочешь нас прослезить, то можешь даже не мечтать! Навидались за время службы говорунов да слезильщиков! Или ты не слышал, как священный человек приказал смирить гордыню? Уши заклало, да? Так я ща быстро тебе слуховые отверстия попрочищаю! Как хлобыстну ногой по роже - враз перестанешь разевать пасть и повернёшь в нормальную сторону своё соображение о правилах хорошего тона!
- Совесть гражданскую вспомни, - въедчиво присовокупил Чуча. - А то слишком ты неудобообщаемый. Честное слово, лучше б у тебя зубы смёрзлись, пока они ещё имеются в наличии. Не то довысказываешься - ведь и вправду надаём по хрюкальнику.
- Нет-нет-нет, не надо по хрюкальнику! - шарахнулся Машкин, поняв, что противоречить солдатам не только бесполезно, но и опасно для здоровья. - Если вы хотите меня опровергать, то я и не спорю, пусть останется по-вашему! Разве ж я когда шёл супротив коллектива?! Да что вы, люди дорогие, никогда сроду, ни в коем разочке!
- Вот и молчи, нах, - пригрозил ему Чуча смягчившимся тоном. После чего опустился наземь, достал из внутреннего кармана кителя пачку «Примы», а из неё - слегка смятую сигарету. И, щуря красноватые, словно после бессонницы глаза, принялся прикуривать от зажигалки.
Бардак уселся рядом с товарищем. Достал из кармана спичечный коробок, потарахтел им, с внимательным видом склонив голову набок, будто пытался на слух определить без погрешности, сколько у него осталось спичек; затем - пробормотав под нос нечто малоразборчивое типа: «Вот  же, мля, жизнь, сплошные клоуны кругом, а на гражданке, мля, ещё круче, чем в этой грёбаной армейке, но хера ж поделать-то, ни хера не поделаешь, одни клоуны командуют другими клоунами, третьи клоуны им пилюлей вставляют, а четвёртые, над ними всеми стебутся, вот такой цирк, а чё поделаешь, братуха, ничего не поделаешь…» - достал спичку из коробка, обгрыз её с одного конца и, заострив таким образом, принялся с неторопливой задумчивостью выковыривать этой импровизированной зубочисткой остатки солдатского ужина из щелей между зубами.
А Эдика и Аську разобрал беспричинный смех. Точнее, причиной являлось всё, что они видели вокруг. Их смешил Чуча, пускавший струйки сизого дыма носом и ртом одновременно, смешил Бардак, самозабвенно ревизовавший ротовую полость, смешил вновь клевавший носом рыболов Юрко, смешил испуганно скособочившийся над своей невидимой тенью пенсионер Машкин, смешили чахлые кусты с никлой листвой, смешили кривобокие деревья с ревматически раскоряченными узловатыми ветвями, смешило сумеречное небо с редкими звёздами, смешили далёкие бледные окна с мелькавшими в них человекообразными тенями… Мальчик и девочка могли бы смеяться долго - возможно, до тех пор, пока оба по очереди не умерли б от изнеможения. Однако тут всем напомнил о своём присутствии иерей Амвросий. Басовито прокашлявшись, он провозгласил:
- Хватит реготать, агнцы, пора воротиться к теме, которую я вам пояснял - к сектантам и прочей богомерзости...
- К сатанистам! - радостно захлопала в ладоши Аська. - Как они на кладбищах трахаются и поедают некрещёных младенцев!
- Нет, о масонах и прочих люциферитах я только для порядка упомянул. Ибо сатанисты не самое страшное зло. Гораздо хуже лживые пророки с их заблудшей паствой, кои принимают христианскую личину...
- Пока ты спал, батюшка обещал повести нас в город, - склонившись к уху Эдика, возбуждённо зашептала Аська. - Будем сектантов и отступников разных отлавливать и прямо на месте устраивать им кирдык.
- Серьёзно? - удивился он. - А когда пойдём? Сегодня, что ли?
- Ну да.
- Прикольно. А как мы узнаем, где отступники, а где - нет? У них же на рожах не написано.
- Ну, это уже нас не касается. Раз батюшка взялся командовать, пусть он и указывает на кого надо.
Эдику стало интересно. Картинки близких приключений, хотя и казались пока зыбкими, но приятно раздражали воображение и манили. Правда, блаженная сонная лень всё ещё продолжала разливаться по его телу, и мальчику по большому счёту не хотелось ни ходить, ни сидеть, ни даже лежать. Но поскольку лежать было легче всего, он продолжал обретаться в горизонтальном положении, а разговоры о предстоящей охоте на туманных врагов и крамольников воспринимал скорее фигурально, чем как план действий на ближайшую перспективу.
Вскоре мысль Эдика направилась в новую сторону:
- Слышь, Аськ, а Амвросий не говорил, какое чудо видел, когда ходил в камыши?
- Говорил. Чудо было такое, что он свалился в воду и нечаянно утонул... Ну, короче, там, в Карасуне, увидел русалок, а вместе с ними - толпу младенцев. Он сказал, что русалки воруют из могильных ям души детей, которые умерли некрещёными. И вот эти дети всей толпой окружили Амвросия под водой и стали просить, чтоб он окрестил их - спас, значит, несчастные души младенчиков. А ему-то что, не жалко, вот он и сказал по-быстрому над каждым что-то типа: «Крещаю тебя во имя Отца и Сына, и Святаго Духа!» Тогда перед попом нарисовался в воде секретный рыбий знак Иисуса Христа, и было ему - не то голосом, не то мыслительным способом - внушение, чтобы он продолжал оставаться ловцом человеческих душ и раскидывал свой невод пошире… А души младенцев полетели на небо, и заодно выдернули на берег Амвросия. Только предупредили его, что мир скоро погибнет, если не начать срочную войну с бесами и разной нечистью, и это утопление было специальным сигналом Амвросию, что он теперь не живой человек, а посланец бога, на котором лежит важное задание… Вот.
- Ни хрена себе. А может, он пурги нагнал про свои подводные приключения?
- Для чего ему пургу-то гнать? На фига батюшке головная боль с этой войной, если ему не дали задание надёжные силы свыше?
- Не знаю. Или, может, он просто сумасшедший?
- А ты слышал - когда он в камыши ходил, как в воду что-то хлюпнулось?
- Это точно, слышал: капитально хлюпнулось.
- Вот видишь.
- Ну и дела-а-а… Значит, Амвросий теперь утопленник, так выходит?
- Ага. Воскресший или наподобие того.
- Надо же. А я, по правде, раньше ни в чертей, ни в зомби не верил. Тем более в бога. Правда, когда был совсем маленьким, немного сомневался: в Карлсона хотелось верить и в хоббитов разных, потому что про них в книжках было написано и по телевизору показывали. А потом, когда узнал, что в сказках тоже артисты замаскированные играют, то и в них верить перестал.
- А я не то чтобы в бога, но всё же верила, что есть какие-то силы… В инопланетян - как в «Тёмных небесах» и «Секретных материалах» - верила. И ещё мне всегда казалось, что после смерти человек не исчезает насовсем. Ну, хотя бы переселяется в другое тело или - не знаю - летает, там, в виде электричества. Короче, отец Амвросий сейчас нам объяснил: вся эта фантастика - говно сплошное. Надо срочно сойти с пути прогресса и высоких технологий, поскольку на самом деле мир устроен проще и разумнее. Души у нас с тобой, Эдюлечка, взаправду есть, и я, между прочим, это сейчас очень хорошо чувствую. А ты - чувствуешь?
- М-м-м… - Эдик с видом сосредоточенного внимания склонил голову набок. - Как будто, в самом деле, чё-то такое есть немного, да...
- Нет, серьёзно, прислушайся к себе, постарайся как следует. Ты должен почувствовать.
- Да я же говорю: чувствую, да.
- Вот видишь, - обрадовалась Аська. - Мы с тобой теперь - избранные. Здорово, да?
- Не знаю... Для чего избранные-то?
- Для войны против врагов всего прогрессивного человечества, вот для чего! - горячо провозгласила девочка, с искренним усилием стараясь придать себе духовный вид.
- Так, вроде бы, никакой войны не объявляли.
- Ты всё проспал, Эдюля: старец Амвросий только что объявил… Вот ты хотел стать военным, правильно?
- Правильно. Хотел.
Сказав это, мальчик неожиданно для себя понял, что убийства сегодняшней случайной женщины ему недостаточно. Ведь, по сути, что такое убийство одного человека? Капля в море прочих событий, коих ежедневно происходит неисчислимое множество. Кому интересно совершенно пустяковое убийство в свете такого потока? Нет, надо не размениваться на мелочёвку, а одним махом чем-нибудь изумить мир. Правда, чем конкретно изумить - этого представить вот так, с ходу, у него не получалось. Наверняка не совсем пока ясное предприятие, намеченное отцом Амвросием, поможет стронуть данную перспективу с мёртвой точки.
- Ну и всё! - словно отвечая на его мысли, утвердительно воскликнула Аська. - Сегодня станешь по-настоящему военным! Разве плохо?
- Нет, не плохо, только я не понимаю: это что же - и в школу завтра идти не надо?
- Какая, на фиг, школа, если мы теперь вообще будем считаться святыми. Знай себе только убивай, кого в нечистой силе заподозришь.
Данная новость чрезвычайно обрадовала Эдика. Не любил он ходить в школу. Мало того что там пацаны без конца дрались и пугали друг друга заточками, так ещё и директор, козёл, каждый день врывался в туалет и любого, кого ему удавалось застукать за курением, заставлял жрать окурки. Да и физкультурник Ибрагим Данилович был хорош: надевал боксёрские перчатки и лупил каждого, кто не мог сдать полагающиеся по программе нормативы... Короче говоря, не ходить в школу Елдоносов был согласен.
- А полиция как же? – всё-таки решил он уточнить для верности. - За убийства нас в тюрягу не посадят?
Аська ласково усмехнулась. И развеяла его сомнения:
- Дурачок. Ведь с нами бог - кто же нас посадить может против его воли?
- Вот хорошо! - наполнился внутренним ликованием Эдик. - Если полиции не бояться, то жить можно ого-го как замечательно! Это же просто сказочная жизнь у нас с тобой настанет, Аськ!
И тут он осёкся, поймав на себе взгляд...
Странный. Его нельзя было назвать пристальным, да и вообще поддающимся какому-либо определению. Глаза, уставившиеся на Елдоносова из темноты, как бы текли и расплывались смутными отблесками, ничего не выражая. Подобно кислому вечернему туману, наполовину состоящему из бензиновой гари, а наполовину - из внутренних выделений разнообразных приборов и организмов... И только колючие точки зрачков никуда не плыли, а наоборот, казалось, были намертво приколоты к пространству, раз и навсегда превращённому в ночь.
Ни с кем было невозможно спутать эту женщину, приковавшуюся к нему непрошеным взглядом.
Надежда, которую Эдик не далее как несколько часов тому назад старался ухандокать топором, теперь сидела на корточках поодаль, захватанная жадными солдатскими пальцами - и, выпучиваясь крупным обвисшим лицом из мрака, загадочно пялилась на Елдоносова.

***

Женщина смотрела на мальчика и при этом дрожала мелкой неравномерной дрожью, словно остатки загустевшей крови изнутри заставляли зябнуть её полувскрытое тело и колобродили из последних сил, и просились на свежий воздух, к рассеянному теплу далёких звёзд и ко всему, что видно и слышно в наружном мире.
А ещё Надежда безостановочно совершала руками непонятные движения, словно сучила для злокозненного колдовства нездешнюю нить из легкоструйной пряжи лунного света, из прозрачных шорохов камыша, из пряно-прохладной отдушки прибрежных водорослей.
Но главное - покойница смотрела неотступными точками зрачков, будто собиралась пробуравить плоть Эдика, ввинтиться в неё и ползти, ползти, ползти незаметным паразитом по его жизненным органам, отыскивая среди них самый укромный и тёплый закуток, дабы остаться там постоянным подселенцем, без разрешения и законной регистрации.
От неожиданности ощущений Эдик чуть на заледенел в лившемся с высоты лунном свете.
Мальчика всегда смущали взгляды. Особенно женские.
Изнанкой сознания он догадывался, что пристальный взгляд всегда означает желание внушить человеку что-либо немаловажное. Даже кошки пялятся друг на друга только в двух случаях: во-первых, желая подраться, а во-вторых, предлагая заняться природной случкой для размножения. Вероятно, человеческое поведение в данном разрезе вполне позволяло уложить себя на одну доску с кошачьими повадками. Так казалось Эдику. Лишь одно было непонятно: чего хотела от него сидевшая на корточках Надежда? Драки или секса? Разумеется, ни первое, ни второе не рождало в нём решительного возбуждения. Скорее наоборот. Даже с воспоминанием о недобитой покойнице Эдик не хотел иметь дела, не говоря уже о чём-нибудь ином, более конкретном и близко соприкосновенном.
Между тем, старец Амвросий возвышался надо всеми, напоминая своей массивной фигурой то ли древнезаветный кенотаф, то ли изготовившегося к полёту идола забытого культа древних людей. Он не слушал посторонних реплик и продолжал обосновывать теоретическую часть намеченного карательного мероприятия, время от времени ради внушительного эффекта сжимая кулаки и потрясая ими перед тяжеловесной темнотой неба - словно считал её общедоступно-безапелляционным аргументом, способным прибавить неопровержимости его словам:
- В лихую годину, когда наша держава стоит на пороге голода, массовой безработицы и полного обнищания населения, - говорил он быстро, точно слова обжигали ему язык, - в дни, когда люди потеряли уверенность в завтрашнем дне и лишены элементарных условий для нормальной жизни, их беспросветными трудностями пользуются хитрые злокозненные силы, глубоко законспирированные прислужники врага рода человеческого, облачающиеся в священные одежды и глаголящие якобы от имени создателя нашего! Они многажды опаснее всех кришнаитов, буддистов, тенгриан и магометан вместе взятых, ибо для этих чужеродных лжепастырей само слово священного писания - камуфляж, коварное средство, призванное затуманивать глаза людские и оболванивать их души. Ересиархи уже заманили тьму сынов человеческих в свои секты, они пролезли на телевидение, основали свои газеты и типографии, заполонили мир, всё более и более растлевая его духовно и тем самым скрытно приближая всех, по недоумию угодивших в их сети, к геенне огненной! Они - суть те же волхвы и двоеверы, против которых остерегали наших пращуров митрополиты Иоанн, Фотий и Даниил, а также Кирилл Туровский и прочие православные иерархи! Это о них предупреждали «Кормчая Книга», «Стоглав» и «Домострой»! Но не внемлют люди, поддаются искусам! Ищут опору в быту даже у неграмотных чаровников-кудесников и ворожей-шептуний, у ведунов и гадалок, у целителей-экстрасенсов и астрологов нечестивых! А кто не ищет опоры у них и не зрит внимательным оком вокруг себя - он нисколько не лучше. Ибо если каждый скажет себе: «Меня не касаются никакие безобразия, мне хочется жить спокойно, ни во что не вмешиваясь и не утруждаясь лишними заботами», - то в мире никогда не будет порядка! И ничего вообще не будет, кроме диавольской мари!
- Слышь, Эдюлечка, а чего эта прошмандовка недобитая так на тебя уставилась? - тихо спросила Аська, указав движением головы в сторону Надежды. - Чего она сверкает своими бесстыжими зенками, прямо так и сверлит, точно сожрать тебя собирается без масла и хлеба?
- Откуда я знаю, - пожал плечами Елдоносов, метнув из-под полуопущенных век ещё один быстрый взгляд на женщину. - Может, она держит в уме, что мы теперь должны попросить у неё прощения.
- Что-о-о? Прощения?
- Ну, если не прощения, то хотя бы извиниться можно, - высказал Эдик предположительную мысль.
- Ага, ещё чего не хватало, - посерела от несогласия Аська. - Делать мне нечего, кроме как извиняться перед разными непонятными. Сейчас я сделаю ей извинения! Такие извинения, что замучается кровью харкать.
Сказав это, она приставила ко лбу ладонь козырьком, как будто желая защитить глаза от лучей отсутствовавшего солнца, и стала ответно смотреть на покойницу тяжёлым взглядом. Однако та не обращала ни малейшего внимания на девочку. Похоже, убитую Надежду интересовала исключительно персона Эдика, и никто более.
Мальчику не хотелось лишнего шума, а всё же он не удержался и, приобняв Аську за плечи, тоном игривой подначки выставил новое предположение:
- Может, тётка просто на меня запала чисто по-женски, потому и смотрит?
- Как это - запала? - девочка, встрепенувшись, сбросила с себя его руку.
- Да вот так, обыкновенно, - закатив глаза, Эдик постарался напустить на себя задумчиво-мечтательный вид, будто обращался не к Аське, а к своим притаённым надеждам и желаниям. - Я же, как-никак, не урод. Сначала ты на меня запала, а теперь, вот, и покойница наша. Ничего особенного в этом не вижу, дело житейское.
- Она же только что с солдатами трахалась. Тебе разве не противно такое вспоминать?
- Ну, сначала с солдатами трахалась, а теперь они ей надоели, и тётка на меня глаз положила. Мало ли: может, ей двух солдат оказалось маловато, женщины бывают разные: значит, тётка ненасытная попалась, голодная в смысле мужчин. Я тут противного ничего не чувствую, у меня, вон, мамашка с кем только ни трахалась, а я с ней всё равно продолжаю жить в одной квартире, куда от неё деваться.
- Чё-то я не поняла: может, и тебе, Эдюля, меня мало оказалось? - Аська, отвернувшись от покойницы, ожгла мальчика укоризненным взглядом, в котором темнело ожидание близкой душевной непогоды. - Может, ты на неё тоже запал, на тётеньку нашу? Ну-ка, признавайся: запал, да?
- Ты, Аськ, ерунду разную не выдумывай, - Эдик протянул руку и снисходительно похлопал её по щеке. - Нет, ну только посмотри на неё: разве кому-нибудь может понравиться такая уродина - грязнючая, с брюхом нараспашку, со всеми этими кишками?
- Но Чуче с Бардаком сгодилась же.
- Вот именно: сгодилась. За третий сорт, да и то потому что солдаты с голодухи дорвались до этого дела.
- И что же, тебе она - честно - не нравится?
- Не нравится.
- Значит, ты на неё не запал?
- Не-а, не запал.
Эдик почти не лукавил. И тем не менее… Казалось бы, он уже добился от убитой Надежды всего, чего хотел, однако в женщине оставалось нечто привлекательное для него. Он только не понимал, что именно. Ведь человек может оглядываться на кого угодно, но не на самого себя. Правда, ничего соблазнительного он в покойнице не усматривал; это был интерес какого-то иного рода… И всё же получалось, что подозрения Аськи - пусть лишь отчасти - имели под собой реальную почву.
А девочка, словно чувствуя это, никак не желала униматься. Склонив голову набок и вперившись в ухо Эдика, она облизнулась с угрожающим видом:
- Каждый хочет, чтоб его хотели.
- Почему?
- Потому что это приятно для тела и удовлетворительно для сознания.
- И ты тоже хочешь, чтобы тебя хотели? - ехидно перекосоротился Эдик. - Все подряд?
- Конечно, - простодушно округлила глаза Аська. - Но мне, как женщине, на всех подряд наплевать. То есть, они-то пускай хотят и облизываются на расстоянии, я ведь не собираюсь давать им к себе прикасаться - главное, чтобы ты меня хотел, Эдюля… как сегодня… чтобы я тебе нравилась… Разве это плохо?
- Да нет, совсем не плохо, - смутился мальчик.
-  Ты же теперь - мой парень, так? - в её голосе прозвучали требовательные нотки.
- Ну… Вроде б… так… - смущённо пробормотал он.
- Отчего у тебя голос такой неуверенный?
- Ну… я же говорю: твой, твой! Чего ты, Аськ, прицепилась, достала меня уже совсем.
- А почему тогда она на тебя пялится?
- Да не знаю я! - рассердился Эдик. - Вот пристала, блин, как будто я в чём-то виноват. Если тебе так интересно, почему она пятился - сама пойди и спроси, зануда.
- Ни фига себе заезды! – Аська решительно поднялась на ноги и упёрла в бока маленькие кулачки:
- Думаешь, не пойду? Ха-ха-ха, вот и ошибаешься, Эдюлечка, очень даже пойду! И спрошу всё, что надо!
- Да ладно, перестань, - примирительным тоном сказал он и, схватив Аську за лодыжку, а потом и за руку, силой усадил её на прежнее место (девочка при этом чуть не упала). - Успокойся, пускай делает что хочет.
Помедлив секунду, Эдик снова приобнял свою подружку за плечи и, раздражённо улыбнувшись, добавил:
- Тоже мне, большое дело: подумаешь, смотрит. Разве от меня убудет? Не надо придираться - может, она без задней мысли.
Эти слова мальчика ни в малейшей степени не поколебали решимость Аськи:
- А мне по фиг, с какой она мыслью - с задней, там, или с передней. Я быстро с ней разберусь, а то ишь, вылупилась, морда наглая, и ни грамма стыда из себя выдавить не может. Да ещё и глазки строит, оборзела вконец! Сейчас она у меня получит!
- Брось, Аська, она уже своё получила.
- Значит, мало получила.
- Не, ну ты чё? Нашла, с кем отношения выяснять. Мы ж её уже убили.
- Значит, мало убили!
- По-моему, вполне достаточно.
- А тебе уже и жалко её стало, да?
- Да никого мне не жалко, не придумывай.
- А почему тогда удерживаешь меня?
- Ну… Просто так. Чтобы ты не занималась глупостями.
- А я говорю: тебе стало её жалко, потому и заступаешься! Или уже понравилась тебе эта уродка? Ну-ка, признавайся: понравилась? Только честно говори: возбуждает упокойница, да?
- Ничего подобного, вовсе она мне не понравилась. И не возбуждает ни грамма, чего это ты напридумывала. Просто ты мастерица делать из мухи слона, каких свет не видывал.
- Вот и нечего тогда меня держать. А ну, пусти! Сейчас я вынесу ей своё мнение - и пусть только попробует сказать против. Пора уже упустить её из виду окончательно!
С этими словами девочка, решительно оттолкнув Эдика, вновь поднялась на ноги. Быстро отыскала в траве кухонный нож с разноцветной наборной рукояткой. Затем склонилась к мальчику, с торопливой ухмылкой погладила его по колену и, распрямившись с обманчиво-расслабленной кошачьей грацией, шагнула прочь. Эдик хотел было снова удержать Аську за лодыжку, но не спроворился, и его пальцы схватили пустоту.
А девочка, слегка подбрасывая нож на ладони и старательно виляя бёдрами, направилась к покойнице.
Аська не сомневалась, что любая здравоумная женщина способна с первого взгляда признать неподражаемость Эдика. Оттого заранее была готова ревновать его ко всем подряд. И теперь в её уме зародилось желание подыскать надёжное место, куда бы оказалось возможным навсегда спрятать мальчика от нескромных глаз представительниц слабого пола. Задача виделась ей чрезвычайно сложной. Разве только засунуть его в старый материн сундук… Однако сидеть в тёмном сундуке Эдику наверняка станет скучно и обидно. Привычка к тесноте и отсутствию света вырабатывается у человека очень медленно, это девочка хорошо понимала на своём собственном примере.
Решение данного вопроса Аська рассудила отложить на потом.
А сейчас в ней ворочалось неотступное, подобное сыплющимся с неба невидимым радиоактивным частицам чувство подкрадывавшейся измены. Или чего-то похожего, не менее гадостного и всепроникающего.
Конечно же, она знала: ощущения могут и обманывать. Девочка ни в чём не была уверена, тем более что за последние несколько часов она успела привыкнуть к непомерным возможностям параллельного мира своих фантазий. Однако Аська решила не рисковать и, послушавшись своих внутренних голосов, добить опостылевшую тётку с нахальными глазами. Подвести последнюю черту. Ведь любое дело надо доводить до конца.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

- Где Господь Бог?
- Где-то там, наверху. Кричит, что любит нас. Удивлён, что мы не слышим.
РИЧАРД МАТЕСОН «КУДА ПРИВОДЯТ МЕЧТЫ»

Ответ - никогда не ответ. На самом деле интересна тайна. Если ищешь тайну вместо ответа, искать будешь вечно. Я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь нашёл ответ - всякий думает, что ответ нашёл, и перестаёт думать. Но смысл в том, чтобы искать тайну, пробуждать тайну, возделывать сад, где странные травы и тайны цветут. Тайна гораздо нужнее ответа.
КЕН КИЗИ «ПОРОЮ НЕСТЕРПИМО ХОЧЕТСЯ…»



Надежда, увидев приближавшуюся к ней Аську, встала на четвереньки (причём кишки снова, точно живые, выпучились из её живота, зашевелились и принялись разновеликими переплетениями вываливаться на траву - а женщина быстрыми пугливыми движениями запихивала их обратно то одной, то другой рукой). Выражение Аськиного лица не предвещало ничего хорошего. И Надежда, издав тонкий мышиный писк, бросилась наутёк, с удивительной быстротой перебирая всеми четырьмя конечностями и не прекращая при этом подхватывать выпадавший по ходу движения кишечник.
Девочка произвела ей вдогонку хищный клокочущий звук - нечто наподобие: «Глыхблыхмлых!». И припустила следом за Надеждой скорым шагом, широко расставляя ноги, перепрыгивая через трухлявые пни, решительными зигзагами огибая кусты и гулко сшибая со своего пути тёмные древесные огрызки давнего происхождения.
Аську переполняла теплота жизни и смерти, она хотела быть счастливой и никакого стыда в этом не чувствовала. Соответственно, устранение предполагаемых препятствий на пути к счастью представлялось ей делом не только естественным, но и максимально насущным.
Через несколько мгновений беглянка и преследовательница растворились в неизвестности за трамвайной линией, среди шорохов, редких отдалённых голосов и других ночных звуков, настолько слитных и ненавязчивых, что в обыкновенном состоянии слабой душевной напряжённости мало кто из горожан их замечает.

***

Некоторое время Эдик ждал, что Аська вот-вот вернётся из глубины ночи. Но вскоре ему надоело вглядываться в неясное пространство. Он прилёг на траву, обратившись лицом к звёздному небу - и, заложив руки за голову, стал внимательно втягивать в себя окружающую атмосферу безо всякого наружного смысла. Вечерняя пыль уже успела частично осесть наземь, и её запах чувствовался слабее прежнего. Тем не менее воздух казался густым и сытным, словно им можно было не только дышать, но и наполнять желудок для пищеварительных потребностей.
Эдик по инерции ещё некоторое время вспоминал Аську и недобитую Надежду. Странный всё-таки они народ, как и прочее женское поголовье. В чём-то хуже, а в чём-то, возможно, и лучше мужчин, однако - другие, это точно. Живут в каком-то своём, совершенно постороннем мире, притом не забывают придумывать себе разные глупости. Вон, как Аська сейчас: стоило её слегка подначить, а она сразу и завелась, дурочка, побежала выяснять отношения… Нет, всё же они глупые, эти женщины. Детей зачем-то хотят рожать, прямо как животные…  Интересно, кем лучше быть - животным или человеком? И чем животные отличаются от людей? Наверное тем, что человек переживает из-за всякой ерунды,  думает о жизни и смерти, а животные ни о чём не переживают, просто живут себе, как получается, и даже узнать ничего не пытаются ни о жизни, ни о смерти, ни о чём-либо глобальном вообще. Наверное, для них и время идёт по-другому, ведь они существуют с пониманием лишь одного текущего момента. А человек ещё и прошлое вспоминает, и о будущем размышляет, хотя это бессмысленно… Кроме того, говорят, у животных нет души, потому они и в бога не верят; а люди - пусть и не все, но верят… Конечно, трудно сказать, есть ли от веры в бога какая-нибудь польза или нет, но с ней жить легче, ведь если веришь, то можно надеяться, что после смерти что-нибудь ещё будет, кроме гнилости да червей под тёмной землёй.
Так мысленно рассуждал, лёжа на траве и заложив руки за голову, Эдик Елдоносов. Люди в равной мере любят размяшлять как о совершенно непостижимом, так и о вещах, которые сами собою понятны и не требуют пустопорожних движений ума...
В детстве Эдику очень хотелось верить в бога.  Но мешали вопросы. Их было слишком много - нелепых детских вопросов, на которые не существовало ответов.
…Если бог есть на свете, то почему он не желает подтвердить своё существование каким-нибудь доступным способом? Почему он не явится к людям - так, чтобы его смогли, например, сфотографировать? Тогда фотографию бога показали бы по телефидению, разместили бы на множестве сайтов в интернете, а такжет в газетах и журналах - и всем людям Земли сразу стало бы ясно: да, он есть на самом деле! И споры о вероятности-невероятности его существования прекратились бы в тот же день!
…Каким образом он один умудряется видеть всё одновременно? И зачем надо просить бога о чём-либо, если он и так всё обо всех знает? И если бог на самом деле такой добрый и бескорыстный, как о нём говорят попы, то на кой ляд ему сдались разные молитвы и славословия?
…Зачем в церквях продают свечи? Какая от этого польза всевышнему существу, если ему не требуются деньги для жизни?
…И зачем он устраивает на планете плохую погоду, ураганы, град, сходы горных лавин, цкнами, торнадо, наводнения и другие стихийные бедствия? Почему он не посылает вместо дождя с неба - ну, допустим, газировку, мороженое или весёлую музыку?
…Почему бог не додумался разрешить людям отмечать день рождения не один раз в году, а хотя бы раз в месяц, чтобы можно было почаще есть пирожные, торты и шоколадные конфеты?
…И почему он не устроил так, чтобы вместо разных там тупых рыбок в аквариумах можно было бы разводить, допустим, маленьких русалок? Это же намного прикольнее, ведь русалками можно не только любоваться - с ними ещё можно было бы разговаривать и даже играть в какие-нибудь игры. А кому охота, мог бы с ними трахаться! И вообще, почему лесные звери раньше разговаривали, как пишут во всех сказках, а теперь не умеют? Ведь даже в Библии Змей спокойно беседовал с Евой… И на каком языке болтают друг с другом человеческие души на том свете, если здесь, в этой жизни, существует так много народов и разных языков: их что - переучивают после смерти? Обучают какому-то новому, единоообразному для всех языку?
 …Если душа человека бесплотна, то как бог умудряется отличать женские души от мужских? И почему людям дозволено жениться и выходить замуж, если они все - братья и сестры? И как бы они сейчас жили, если б Адам и Ева не нарушили запрет о яблоках?
…Смеётся ли бог хоть иногда? Плачет ли? Бывает ли счастлив? А как ему удалось стать всемогущим? И для чего он сотворил Землю и людей? И как он мог устроить человека столь несовершенно? Почему, например, у тигра есть острые клыки, у птиц - крылья, а у человека ничего хорошего нет? И на кой человек должен обязательно спать каждую ночь, ведь это очень глупо: во сне совсем ничего не видишь и ничего не чувствуешь, а жизнь тем временем проходит.
…Если бог придумал создать людей по своему подобию, отчего тогда некоторые из них рождаются глупыми и уродливыми, зато другие - умными, сильными и красивыми? И если, в самом деле, человек создан по его подобию, то как же быть с инопланетянами? И вообще, запланирован ли конец света у инопланетян, или он предусмотрен исключительно для людей планеты Земля?
…А что было на свете до того, когда мира ещё не было? Ведь что-то же должно было существовать - хотя бы пустота? И если она была, то сколько занимала места?
…Понятно, что Христос решил пострадать ради людей, однако ради какой цели вынуждены страдать люди? Или богу просто не под силу устроить так, чтобы у людей не было болезней и разных несчастных случаев? И зачем он изобрёл для людей нужду? Разве счастье от рождения положено не каждому человеку, а только избранным? Почему бог не хочет отправить в рай всех сразу? И если вдруг все люди окажутся в раю - хватит ли там места всем сразу?
…И зачем, интересно, бог позволяет, чтобы происходили войны? Или когда на Земле начинается стрельба - там, наверху, она не слышна? Почему он не сделает так, чтобы враз сломалось или заржавело всё оружие на планете? Или чтобы оно просто расплавилось и испарилось без следа? А может, люди - это просто игрушки бога, и всевышнему забавно смотреть сверху, как они расстреливают друг друга, подобно мультяшным солдатикам в компьютерных играх?
Лениво перебирая в памяти все эти вопросы, Эдик размышлял о важных и зыбких вещах - о многих смыслах, существующих вокруг, пока не проявленных для его персональных чувств, однако иногда смутно угадываемых умственным способом… Устав от прежней позы, он повернулся набок и положил голову на сгиб локтя. А в душу ему, не переставая, вливался голос старца Амвросия. Который звучал столь убедительно, столь неукротимо и непритворно, что ему было почти невозможно не верить:
- ...Имея перед собой всеискупительный образ Христа, многие в своей немощи духовной не желают следовать ему. Сыны человеческие слабы и несовершенны, они легко поддаются магии, астрологии и прочим ересям тайноведцев-шарлатанов, не имеющих ни единого аргумента в своё оправдание. Откройте нынешние газеты и сайты в интернете - и всюду увидите рекламу ясновидцев, целителей и магов! И гороскопы! А по телевидению пчти на каждом канале дают астрологические прогнозы! Сверьте несколько разных прогнозов - и все будут отличаться один от другого, как небо и земля, и ни один не сбудется! А кто правители большинства современных государств - посмотрите внимательно… нет, лучше почитайте их медицинские книжки. Среди этих людей редко удастся отыскать физически и душевно здоровых. Однако вместо того чтобы заключать в узилища разных психически незрелых и слабоумных представителей интеллигенции, возжелавших неправедной мирской славы, толпа, подобно неразумному стаду, потворствует им, возносит на пьедесталы и сотворяет из них кумиров. О, во все времена  находятся поводыри - как среди скрытых масонов и прочих, подобных им, служителей Бафомета, сулящих освобождение от норм разума и морали, так и псевдохристианских ересиархов, прикрывающихся учением господа нашего присносущего, а на деле служащих лишь развращению, усугублению дисгармонии человеческих душ и поспешествующих богопротивной бесовщине и демонизму. О вторых ещё святой апостол Павел рёк в своём послании к Титу: «Для чистых всё чисто; а для осквернённых и неверных нет ничего чистого, но осквернены и ум их, и совесть. Они говорят, что знают бога; а делами отрекаются, будучи гнусны и непокорны, и неспособны ни к какому доброму делу». Горе этим лжепастырям и горе заблудшим овцам, благоговейно внемлющим слову мормонов, иеговистов и всяческих лютеранских сектантов...

***

Ночной воздух был свеж и чист. Дышать таким одно удовольствие.
Эдик лежал на жидкорослой сорной траве, смотрел в тёмное небо, представляя на нём замысловатые рисунки из протянутых между звёздами линий, и машинально пересчитывал языком зубы у себя во рту. Мир плыл, растекался и кружился под ним и над ним, точно собирался превратиться в сплошную туманистую карусель. Мальчик ощущал, как его организм, позабыв о прочих своих незначительных функциях, сливался с миром - и тоже плыл, растекался и кружится, переполняясь священными вибрациями раз и навсегда предопределённого космического устройства. Это было сродни чувству, какое испытывает человек, слуха которого мимолётно коснулся обрывок неведомой чудной мелодии - когда жалко, что не удалось дослушать до конца, и даже создаётся впечатление, будто совсем не сложно самому её досочинить, довести до логического закругления… если бы только знать ноты.
Правда, нот Эдик Елдоносов не знал, да и не собирался узнавать. Однако чувство собственной важности в нём быстро пускало корни. И тогда он подобрал более точное сравнение, представив себя разведчиком, который проглотил нечто важное - типа капсулы с секретной информацией - для того, чтобы вынести её из вражеского тыла. Капсулу нужно переправить к своим любой ценой, важность информации очень велика. Из этого автоматически вытекает и важность персоны самого носителя разведывательных сведений - ведь если он осознает собственную важность и позаботится о сохранении собственной персоны, то сумеет доставить капсулу куда требуется; а если отнесётся к себе наплевательски - загубит и дело государственной важности, и свою жизнь безо всякого результата… Пусть он не разведчик и не глотал капсулу с ценной информацией, но чувство собственной важности в нём росло и укреплялось. Эдик догадывался, что такое не может возникнуть на пустом месте; сейчас он был сродни сосуду, который долгое время пустовал, и вот настало время ему наполниться горючей жидкостью, способной устроить большой пожар…
Впрочем, образы, рождавшиеся в его мозгу, были беззвучными и нисколько не мешали работе слуховых органов. Прикрыв глаза, Эдик не шевелился и - подобно сухому песку - впитывал слова старца Амвросия:
- …На самом деле, если кто-то многоречиво увлекает вас за собой, прежде всего надо смотреть в душу говорящего. Очень часто те, кто зовут избавить мир от зла, сами обладают сверхмощным и труднооборимым злом. Зато те, кто призывают вас полюбить самих себя и покаянно принять себя, настоящих, со всеми своими грехами - они только и понимают вас, чад неразумных. Любое деяние человечье должно начинаться из осмысленного понятия, а иначе конец ему грозит плачевный! Знаете, на что похожи разговоры об избавлении от зла? Это как если бы вы все взобрались на высокий горный перевал, и вдруг на том перевале вас застала пурга, и всех завалило снегом - и тогда среди возникшей паники один заорал бы: «Мы все умрём!» - и другие заголосили бы вслед за ним: «Мы все умрём! Нас уже ничто не спасёт!». И вот нашёлся бы, в сущности, добрый и неглупый человек, который сказал бы: «Успокойтесь, нам сейчас нужно собраться и избавиться от истерики, чтобы перейти через перевал - и тогда мы все спасёмся». И тут опять истерическая толпа возопила бы: «Нам нужно избавиться от истерики, чтобы спастись! Нам от истерики нужно избавиться! Ты, сука! Ты ещё не избавился от истерики? Мочите суку! Он ещё не избавился от истерики!» И вот толпа занялась бы поиском и покаранием тех, кто не избавился от истерики. Пусть сказано это было не для того, чтобы начались избиения и неразбериха, а чтобы без потерь преодолеть перевал, но проблемы всё же возникли бы. И даже если б кто-нибудь полусознательный взял на вооружение животный хохот, как Хулиан дель Касаль*, дабы ценой своей жизни перевести всех на смехотворный уровень, он бы определённо оказался далёк от успеха… Но лишь немногие, сильные духом, сумели б объединиться, дабы наказать всех без разбору - вот им бы и удалось по-настоящему подавить истерику и повести всех к спасению! Нет, ну вы только подумайте! Оглянитесь окрест и протрите глаза! Ведь по всему миру бушует и перекатывает, а вы сидите сиднями и знать ничего не желаете! Прекращайте узко мыслить, расширяйтесь сознанием! От вас всё зависит, только от вас, истинно говорю!
Эдик Елдоносов слушал иерея Амвросия, и его душа смутно трепетала от предвкушения счастья и надвигавшейся великой миссии… Уж он-то сумеет наказывать всех без разбору под руководством опытного старца! Уж он-то не оплошает и подавит любую истерику - пусть таковая только начнётся где-нибудь поблизости.
А старец Амвросий всё ближе подбирался к вопросам конкретным и жизненным:
- ... Времена бывают разные, но редко такие, как ныне, судьбоносные, поэтому на наши плечи легла большая ответственность. Мы должны приготовить не только свои души, но и свой разум к тому, чтоб они обратились к свету и стали обителью Святого Духа - так же, как в предыдущую эпоху людям была явлена возможность стать вместилищем и воплощением законов Отца и Сына… Да-да, скоро минует трудное время, когда Иисус воплотился на Земле и взвалил на себя тяжесть человеческих грехов, ограждая нас от последствий всех наших недальновидных и бездумных проступков. Он взял на себя и нёс грехи мира, дабы мы могли возрасти духовно и самостоятельно понести по жизни своё бремя. Нам не следует забывать, что его милосердие никоим образом не освобождает нас от выплаты долга, ибо эта выплата лишь отсрочена. Нам было дадено более двух тысяч лет, чтобы расплатиться, и теперь срок истекает, сегодня человечество обязано взять на себя ответственность и дать отпор тёмным силам, мешающим искуплению грехов. Это нелёгкая задача, ибо слабые духом становятся лёгкою добычей бесов и тем самым предуготовляются умножить собой число нечестивого воинства. Наша ближайшая тактическая цель - выявление таковых и поелику возможное их истребление посредством молитвы и крестного знамения, а кто не поддастся - тех огнём и... прочими подручными средствами. Имеется множество признаков, по которым можно выявлять одержимых демонами, потому перечислю наиболее простые из них. Например, можно считать одержимым того человека, коего подвергают утоплению, а он не идёт ко дну даже с привязанным к ногам грузом. Или тех, кому наносят удары ножом, топором или ещё каким острым предметом, а у них не происходит долженствующего быть кровотечения. Также одержимыми нечистой силой, без сомнения, считаются те, кто при дознании могут посредством колдовства исторгать рвотою различные предметы, от гвоздей и ножниц до автотранспорта и самых современных систем вооружения...

***

Думы Эдика Елдоносова лениво струились в разные стороны, подобно квёлым осенним червякам, сонно расползающимся по тёмным укрывищам под порывами холодного ветра. Голос иерея Амвросия звучал и звучал, точно целебная музыка ветра; всё шло своим чередом, не предвещая неожиданностей, кроме тех, которые можно самому себе пожелать, и это упрочивало спокойное расположение духа.
Неприметно для себя Эдиик снова начал задрёмывать.
Смутные потоки мудрёных фраз струились вокруг него, витали по верхам и пластались понизу, почти не затрагивая сознания. Зато в воображении всплывали манящие тени и контуры, отблески и звуки. Подобные разбросанным в памяти обрывкам давних сновидений, они мало-помалу притягивались друг к другу и обещали в скором времени сложиться в нечто целое. Мальчику было интересно увидеть, как сцепятся воедино осколки этого разностороннего калейдоскопа. Так зачастую люди - проснувшись или, наоборот, засыпая - непроизвольно пытаются вспомнить свои прежние сны. И сами того не понимают, что вспоминают нечто совершенно иное.
Эдик уже был готов отдать себя на произвол ночной пустоты и кружения видений - и, вероятно, в ближайшие мгновения липкая, как сгущённое молоко, дремота превратилась бы в крепкий здоровый сон утомлённого приятными эмоциями молодого организма, если б его не вывел из равновесной отрешённости внезапный толчок в бок.
Открыв глаза, он увидел Аську.
Призрак сна тотчас потерялся в тумане забытого времени, уступив место девочке, которая незамедлительно воцарилась в текущей реальности.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Лучше было бы, если бы всякое прегрешение влекло за собой верное и скорое наказание. В каре - очищение. Не «Прости нам грехи наши», а «Покарай нас за беззакония наши» - вот такой должна быть молитва человека справедливейшему Богу.
ОСКАР УАЙЛЬД «ПОРТРЕТ ДОРИАНА ГРЕЯ»

Не надо бояться. То, чего вы боитесь, уже пришло.
ТЭФФИ «НОСТАЛЬГИЯ»

Девочка только что подошла и теперь, усевшись на траву рядом с Эдиком, жаждала внимания. Её дыхание прерывистыми толчками выбрызгивалось из лёгких наружу и, нигде не задерживаясь, превращалось в горячие звуки:
- Фу-у-ух! Хэх-х-х! Бхы-ы-ыхы-ы-ых…
- Ну что? - поинтересовался мальчик. - Догнала тётку?
- А то как же, - проговорила Аська скорым темпом, всё ещё взбудораженная, с посверкивавшими глазами и разболтанными в кистях руками, как это бывает у иных музыкантов.
К слову, руки у неё оказались в крови, Эдик только теперь заметил это. В нём шевельнулось любопытство:
- Ну ладно, догнала, а дальше-то что? Аннулировала?
- Аннулировала, наверное.
- А почему - наверное?
- Потому что, по правде сказать, я с ней теперь ни в чём не могу иметь настоящей уверенности.
- Но всё-таки. Что между вами было-то?
- Да я попинала её малость, а потом башку этой дуре проломила каменюкой. А не будет больше вытаращивать на тебя гляделки!
После этих слов Аська чмокнула его в щёку. А мальчик скривил губы в знак одобрения её поцелуя.
Хоть и привык Эдик к присутствию недобитой Надежды поблизости, однако жалеть её в голову не приходило. В сущности, он ведь своими собственными руками определил ей направление в сторону мёртвых предметов. И уж тем более для него не имело значения, каким способом исчезнет эта кратковременная женщина… Любому человеку рано или поздно предстоит раствориться в темноте. Удержаться среди живой природы даже при максимальных стараниях возможно лишь ненамного дольше прочих себе подобных. Когда-нибудь не только пожирающие друг друга животные, но и последние представители мыслящего человечества сопреют в земле вперемешку с палой листвой и сухими травами; не останется от них ничего существительного, ни малейшего следа. Так что из того, не огорчаться же заранее сразу за всё будущее, которое ещё невесть когда прояснится. Каждый человек несёт свой мир в себе, и невозможно найти на планете ни одного выдающегося представителя, чей мир мог бы вместить в себя все остальные миры. Только соприкоснуться, да и то лишь с малой их частью, ненадолго - вот пределы, обозначенные природой для людей, потому глупо пытаться удержать в мыслях сожаления, равно как и память о разных встречных-поперечных, а также о смыслах, связанных с ними, совершенно незначительных.
Быть может, потом явятся другие гуманоиды, а человечество для того и возникло, чтобы как следует подготовить почву новым существам: им будет удобнее ходить по улежавшемуся праху предыдущего мира, не опасаясь провалиться. Зато они могут оказаться крепче устроены и научатся вечному существованию себе на радость.
…Удовлетворённая видимым равнодушием Эдика к Надежде, Аська с минуту тщательно вытирала руки о траву. Затем склонилась к уху мальчика:
- Что Амвросий рассказывает новенького?
- Учит, как среди людей легче вылавливать этих... в которых вселились бесы.
- Ух ты, интересно, - девочка улеглась на бок, прижалась животом к бедру Эдика. - И как же их отличать от нормальных?
- Ну, чего я стану тебе сейчас... Всё равно расскажу хуже, чем старик, ты лучше его послушай, он всё нормально растолковывает.

***

- ...Человечество давно нуждается в отборе, - продолжал наставлять иерей Амвросий, - поелику непомерно расплодилось Каиново отродье. У невинно убиенного Авеля ведь потомства не случилось, так что на Земле живут ныне только потомки Каина и Сифа. И, увы, гены Каина настоятельно проявляются во многих из нас. По вероучению палладистов-люциферитов, Ева вообще прижила Каина от Антихриста, сокрыв сей прелюбодейский факт от Адама. К слову, у них Всемирный Потоп объясняется тем, что Всевышний, разгневавшись, замыслил извести под водой порченое Каиново семя - однако супруга Хама, Ноева сына, уже носила в утробе плод, зачатый от одного из Каиновых потомков...
- Прикинь, страсти какие, - восторженно прошелестела Аська на ухо Эдику.
- А что, они ведь тоже были живые люди, - рассудительно заметил мальчик. - Им, как и нам с тобой, хотелось разных удовольствий, вполне понимаю.
- Конечно, - согласилась она. - Секс для человека - самое главное удовольствие. Иначе как бы люди размножались.
- Ну, мы с тобой занимаемся этим не для размножения.
- Так и все этим занимаются ради удовольствия. А потом ведь размножаются всё равно.
- Не знаю, кто там размножается, мне по хрен. Не нужны мне дети и никогда не будут нужны, я их вообще терпеть не могу.
- Чего ты кипятишься, Эдик, я ведь ничего такого и не имела в виду… Я и сама детей не люблю. Все эти пелёнки, коляски, памперсы... А как подрастут - жуют сопли, кидаются песком, орут, канючат, чтоб им дали то-то и то-то: хочу, хочу… Фу, гадость.
- Вот именно. И зачем люди детей заводят, я вообще не понимаю.
- Говорят, инстинкт.
- Да ну на фиг, какой там может быть инстинкт. Вот кошка ловит мышь, потому что инстинкт такой у неё. Зато не все кошки едят пойманных мышей. Но всё равно ловят… А детей заводить - нет такого инстинкта, брехня это. Люди рожают для собственной пользы: думают, что дети будут их в старости на горшок сажать, кормить-поить и всё такое… Уроды.
…А старец, похоже, близился к кульминационной точке своего монолога, поскольку резко возвысил тон, и его голос пуще прежнего загудел, раскатившись торжественными нотами над Карасуном и окрестностями:
- ...Но что бы там ни было в прошлом, а вышний суд всё рассудит, когда придёт положенное время, и оно уже не за горами. Потому, приближая предуготованное, я - осенённый божественным знамением - возвещаю вам, избранным для претворения Его воли: слушайте и внемлите! Это слово господне, назначенное искоренить погрязших во грехе и тумане неведения! И пойдёте вы по городу, и станете повторять повсюду сие, уже сказанное единожды во четвёртой главе книги пророка Осии! Ибо суд у господа с жителями сей земли, поелику нет ни истины, ни милосердия, ни богопознания на земле! Лучше всего вообще не задумываться ведомым и направляемым, на свете ещё тьма неизученного, ответов на многие вопросы не угадаешь, и знать их в доскональном объёме никому не дадено! Клятва и обман, и убийство, и воровство, и прелюбодейство крайне распространились, и кровопролитие следует за кровопролитием благодаря тем, кто много задумывается, вместо того чтобы повиноваться побуждениям, ниспосланным свыше! За то восплачет земля сия, и изнемогут все живущие на ней, со зверями полевыми и птицами небесными, даже и рыбы морские погибнут, но никто не спорь, никто не обличай другого, и твой народ - как спорящие со священником!
Впереди простиралась необъятная долгота ночи, которой, казалось, могло хватить на то, чтобы поломать и по-хорошему перестроить не только отдельно взятый город с его недостаточной доброустроенностью, но и весь мир…
Внезапно Амвросий прервал пламенные словоизлияния и застыл с отстранёнными глазами, будто позабыл, кто он такой и где находится его сознание в текущий момент существования вселенной. Это продолжалось не более нескольких секунд, но их вполне достало, чтобы собравшаяся вокруг костра компания вновь сосредоточила на нём напряжённое внимание. Затем пригашенное лицо старца вернулось к живому выражению, и он рявкнул громче громкого - так, что, казалось, земная мякоть до самых вулканических глубин всколыхнулась от ужаса:
- И что бы ни деялось вами на предстоящем пути - помните о главном! Создатель некогда стал человеком в назидание нам всем, но теперь настаёт время, когда человечество должно наконец созреть для правильного понимания и промыслить в себе божественную сущность! Господь тогда воздовольствуется нами и сможет приобщиться не только к бедам, но равно и к радостям своих созданий! Потому без страха и сомнений устремимся вперёд и совершим всё, что остаётся ещё совершить!
Проговорив последние слова, старец перевёл дыхание. И, смахнув пот со лба тыльной стороной ладони, издал параллельно движению руки несколько неудобопонятных звуков, похожих на задушенные рыдания. После чего не замедлил сменить тон на коротко-деловитый:
- В общем, хватит сотрясать воздуся, агнцы. В колонну по два стано-о-овись!
Присутствующие начали нерешительно подниматься на ноги и медленно, нехотя разбиваться по парам. Лишь измученные армейскими тяготами Бардак и Чуча настороженно заворчали - и тотчас Бардак выразил вслух их сдвоенное сомнение:
- Задрочили нас в роте строевой ходьбой и разными командами. Навидались уже радостей этих по самое не могу, ёлы-палы.
- Разве нельзя просто так - допустим, рассыпавшись цепью, шмонать город? - не удержался от вопроса и Бардак. - Может, цепью даже лучше, а?
- Не лучше, - ответил иерей с целеустремлённым блеском в глазах, и жирная улыбка набухла на его лице подобием многообещающего нарыва. - Слишком хитры диавольские козни, чтоб мы позволили себе ослаблять бдительность. Стоит кому-то из нас отстать от своих спутников, как он тотчас будет погублен, потому как злокозненные бесы не преминут воспринять на себя обличье его спутников и станут кликать-увлекать его в другую сторону. Оттого обманутый неминуемо отклонится от маршрута и, заблудившись, забредёт в гиблое место: не успеет и оглянуться, как у него уж будет чёрт в подкладке, сатана в заплатке. Потому положись на промысел божий, воитель, и не ропщи всуе.
Он умолк, не то переводя дыхание, не то прислушиваясь к внутренним голосам иных миров. Посмотрел плывущим взглядом сначала на небо, потом в тёмную воду Карасуна, потом на чахлый сиреневый куст, а после этого - поочерёдно - в зыбкие лица Чучи и Бардака, Эдика и Аськи, рыболова Юрка и пенсионера Машкина. И, сдвинув брови, строго повторил команду:
- В колонну по два стано-о-овись!
Пока строились, Юрко успел ради техники безопасности помочиться на едва теплившиеся угли костра.
- Хорошо всё-таки быть мужиком, - сообщил он. - Вот женская порода, например, в огонь посцыкать не сможет.
- Почему не сможет? - озадачился Эдик. - Подумаешь, проблема.
- Конечно, не хухры-мухры: форменная проблема, - без сомнения в лице усмехнулся рыболов. -  Ведь баба, даже если и спроворится совершить огнетушение, всё одно жопу обпекёт. Не то, кроме жопы, и другие какие места понежнее…

***

В равномерном темпе шевеля ногами, они покинули примыкавшую к Карасуну скудную природу. И устрашающим строевым шагом вышли на трамвайную остановку. Накопившийся в их членах энтузиазм требовал немедленного выхода в конкретные действия по обустройству если не всег мироздания, то хотя бы отдельно взятого города на российской окраине.
- Я понимаю, что греха вокруг много, да и как же ему не быть, - вполголоса делился рыболов Юрко соображениями как бы с самим собой. - Однако ночь - неудобоваримое время, народу на улице шаром покати. Может, кого-никого и найдём, но вряд ли. Вот было бы хорошо, если б, завидев грех, люди сразу принимались кричать от возмущения - мы бы сразу услышали и поняли, куда идти.
- Нет, это нехорошо, если бы сразу кричали, - возразил Бардак.
- Почему нехорошо? - спросил Юрко, сбившись с ровного шага, отчего иерей Амвросий тотчас дал ему лёгкого пинка под зад, присовокупив строгим голосом: «Давай-давай, шагай веселее! А то плетёшься, будто раскаявшийся грешник с крестом на спине!».
- Потому что сумасшедший ор поднялся бы по всему миру, невозможно было б его перенести, - ответил рыболову Бардак.
- Это верно, - поддержала его Аська.
- Ничего, обойдёмся и без крикунов, - сказал Чуча. - Кого-нибудь всё равно найдём, чтобы приложить к нему руки.
- Будет хорошо, если найдём, порядок нужен между людьми, да и вообще в каждой области без него никуда не придёшь и долго не попляшешь, - не преминул выразить мнение пенсионер Машкин. - Это как в сельском хозяйстве: без прополки сорняков невозможно сохранить полезные культуры. А тем более в крупном охвате - как без порядка? Известно, что никак. Если дашь волю осоту на всём белом свете, тогда нигде не станут расти ни морковь, ни капуста...
- Не нашим умом, а божьим судом, - весомым голосом перебил Амвросий словоохотливого пенсионера, дабы тот не расплылся мыслями дальше терпения окружающих. - Человек гадает, а бог совершает. Одними разговорами ничего не достигнешь, надобно становиться в активную позицию, дабы противиться трагическому развитию событий.
- Так-то оно так, - снова подал голос рыболов Юрко. - Но иногда у событий настолько малая вероятность, что никуда не денешься.
- Значит, недоброкачественным вероятностям тоже станем противиться с божьей помощью, - непоколебимо заявил старец. - Главное верить, ибо вера способна передвигать горы, не то что людей. А и люди к нам потянутся, аки агнцы к своему стаду. Мы не ведаем, сколько потребно праведников, чтобы спасти мир, потому будем приветствовать всякого входящего в наши ряды. И всяк возрадуется, глаголя: «Хоть сзади, да в том же стаде!»
Всем не терпелось вывести лишние шлаки из человеческой породы, а затем двигать рычаги новой жизни, пока ещё непонятной, но уже манившей и призывавшей. Ни один из них не жалел о прежнем насиженном месте подле Карасуна, ибо никакое место на земном шаре не заслуживает сожаления, если впереди ожидают богатые события и встречи с приятными неожиданностями. Каждый заранее мечтал и наслаждался грядущим порядком, который они наведут повсюду, где представимо с помощью коллективного людского разума.
Порой из строя раздавались опережавшие неорганизованное время голоса:
- Скорей бы уж завтра наступило.
- Когда б оно ни наступило, всё равно нас никакой силой не остановить. Мы отряхнули сомнения и страхи со своих подошв, даром что кругом потёмки!
- Тьма способствует ожиданию, а нам ждать некогда! Мы любое ожидание перечеркнём в зародыше и устроим светлое завтра!
- Устроим, ёфель-муфель! Прямо в сейчасный момент и устроим!
- Правда - в нашей решимости!
- И в порешимости всех остальных!
Под такие возгласы они двигались в решительную неопределённость.

***

Стояла малосвойственная для городской сумятливой действительности тихая пора, какая случается иногда лишь в мыслях человека, старательного подвигающегося в духовную сторону, оттого вдвойне величественными казались решительные удары их подошв об асфальтовое покрытие тротуара. Окружающая жизнь чувствовалась намного слабее, чем при свете дня; однако никакая темнота не могла её аннулировать до полной потери всякого выражения. На трамвайной остановке уже собрались ранние пассажиры, дожидавшиеся первого трамвая.
Четверых, не имевших нательных крестов и не скрывавших своего закостенелого богонепонимания, порешили сразу (Чуча ревностно орудовал топором, Аська - ножом, остальные - кулаками и обломками подобранных по ходу движения кирпичей). Зато пятый - моложавый дядька, намеревавшийся ехать на дачу с остро наточенной тяпкой и порожним пластмассовым ведром, - оказал сопротивление столь же решительное, сколь и безнадёжное. Он долго отбивался и брыкался, плюясь и богохульствуя, выбил пенсионеру Машкину два зуба и с размаху выковырнул Чуче из орбиты правое глазное яблоко. В конце концов его скрутили, как сумасшедшую Жанну Д’Арк. И слегка оклемавшийся Чуча, утирая сопли и ощупывая бесформенные хляби в районе своей осиротевшей глазницы, взревел просветлённым голосом, от коего затрепетали, стряхивая с себя пыль, окрестные кусты и травы:
- Святой старец! Гадом буду, если не отрублю ему хотя бы одну руку! Одною рукой никаких узлов уже не завяжешь и тем более гадостей не натворишь! А лучше не одну, а обе - к чертям собачьим! Дозволь отчекрыжить эти его грёбаные руки! Благослови на доброе дело, мать твою наизнанку, покамест я себя ещё могу сдерживать хоть в малой степени!
Лицо солдата налилось готовой закипеть кровью и сотрясалось в нервном тике. А в его скачущем взгляде было столько яростного обещания, что казалось, будто у него изо рта вот-вот вырвется сноп ослепительного пламени.
- Руби, - без промедления благословил Амвросий. - Ибо сказано в девятой главе святого благовествования от Марка: «...Если соблазняет тебя рука твоя, отсеки её: лучше тебе увечному войти в жизнь, нежели с двумя руками идти в геенну, в огонь неугасаемый».
- И ноги, падла, ноги тоже отрублю огарку ядовитому! - прохрипел Чуча, по-бычьи наклонив голову и бешено вращая уцелевшим глазным яблоком, которое с каждой секундой всё более заплывало близким к блаженству смертоносным дурманом. После чего, не дожидаясь ответа, с короткими придыханиями приступил к намеченому.
- И ноги можешь рубить, - с неугасающей готовностью согласился иерей, едва поспевая за действиями солдата. - Бо не вотще сказано в той же девятой главе откровения от Марка: «...И если нога твоя соблазняет тебя, отсеки её: лучше тебе войти в жизнь хромому, нежели с двумя ногами быть ввержену в геенну, в огонь неугасаемый»…
- Руби не глядя! - подпрыгивая от нетерпения, присоединился к старцу Бардак. - Смело херачь копыта шакалу козломордому! Ишь как вертится: не нра-а-авится! А пусть знает, что по делам и награда, бешеной собаке хвост рубят по уши! Гля, какой он непрочный! Не переношу непрочных людей! Разбери его на части – авость каждая часть по отдельности будет прочнее!
- А глаза - глаза-то как он мне выковырял, сучара падлючий! - сквозь восторженное бульканье в горле сыпал словами Чуча, в котором сила жизни теперь держалась крепче прежнего и противилась неестественному изъятию зрительного фактора. - Пусть не двух, пусть только одного глаза успел меня лишить, но - ты же видел - нацеливался на оба! Могу я выковырять и ему, твоё, мля, святейшество, зенки его поганые?
- Можешь, конечно, а чего же не мочь-то! - опередил старца Бардак, захлёбываясь восторгом. - Всё правильно делаешь, братан, валяй-рубай что попало! Семь бед - один ответ, давай продолжай действовать!
- Истинно так, можешь действовать соразмерно всему, что душа подсказывает, - Амвросий с поощрительным значением воздел персты на уровне своего лица. - Ибо на сей счёт також с благой однозначностью вразумляет Марк: «И если глаз твой соблазняет тебя, вырви его: лучше тебе с одним глазом войти в Царствие Божие, нежели с двумя глазами быть ввержену в геенну огненную».
- Да куда ж этот дачник теперь сможет войти, ёфель-муфель, - не выдержал молчавший до сих пор Юрко, - когда он, гля, и дышит-то уже через раз: вона как наш боец его на куски пошматовал, ёфель-муфель!
- На любую кончину существует промысел божий, - сурово глянув на рыболова, заметил в ответ старец будто смонтированным из металла командирским тоном. - Не смерти надобно бояться, а грехов!.Нам не дано знать верховные планы, а тем более переступать через них. Смириться этому человеку полагается, вот солдаты ему и оказывают душеполезное воспомоществование. Смирение поборает гордыню, аки Давид Голиафа, гордым бог противится, а смиренным даёт благодать.
- Пральна! - одобрил последние слова Бардак, обнажив зубы в экстатическом оскале. - Нам не дано знать верховные планы, а дано только действовать! Не слушай посторонних, Чуча, слушай нас с Амброзием! Руби, брателло, чтобы он смирился уж окончательно, до основания расчленяй!
Казавшийся всего несколько минут назад бодрым и перспективным для жизни, теперь несчастный гражданин уже не мечтал доехать до своей дачи, а только бессмысленно похлюпывал и пульсировал, истекая на асфальт прощальными жидкостями никому не нужного организма. Он продолжал цепляться за самого себя, отчаянные силы ещё волновали, стискивали, заставляли биться его сердце и не желали прекращаться.
- Опасается отправляться на тот свет, - истолковал его движения Эдик. - Ничего, скоро он забудет о страхе, покойникам это без особого различия: что жизнь, что смерть. Когда у меня отец умер, я видел: ему стало всё равно.
Между тем вокруг окровавленного человеческого обрубка стали шстанавливаться мимохожие люди.
- Интересно, почему смерть всегда изображают с косой? - зачарованно глядя на порубленного, проговорил один сторонний мужик с дряблым лицом. - Вон она какая простая: любому инструменту доступна. А её всегда только с косой рисуют… Не с топором, не с пилой, не с вилами, не с кухонным ножиком или разводным ключом… Ну почему - именно с косой? Непонятно.
- Топором много не накосишь, разве только нескольких человек, - отозвался другой мужик из постепенно сгущавшейся народной массы. - А косой в самый раз: люди - они ведь, почитай, как мурава.
К разговору подключались всё новые и новые голоса:
- А почему именно как мурава? Я бы срвнил их со свечами, которые постепенно сгорают сами или гаснут по каким-либо причинам. Так что лучше бы смерть изображать с колпачком для гашения свечей.
- Можно хоть как изображать, конечно. Однако шаблаться везде с колпачком для смерти несподручно. Косой проще: ж-ж-жах! - и нет свечей! В итоге смерть - косарь... Или косец...
- Или косяк, бга-га-га!
- Н-да, это как в анекдоте: к людям смерть приходит в белом балахоне и с косой, а к мухам - в семейных трусах и с газетой.
- Гы-гы-ы-ы!
- И ничего смешного тут нет. Лично я её боюсь.
- Смерти?
- Ага.
- А фигли её бояться? Ведь человек рано или поздно всё равно с ней сталкивается.
- Так все боятся. Даже те, которые думают, что не боятся. А я вот ещё чего робею: вдруг моя душа не отлетит, зацепится за что-нибудь, и я останусь в сознании, буду всё понимать и ощущать, пока меня станут закапывать. Кошмар.
- Буддистам легче, для них смерти вообще не существует. Перерождайся, пока не достигнешь нирваны, и все дела.
- Ага, у них Буддой может стать каждый.
- Сладкие сказочки для ленивых жителей южных стран. А в России жизнь не такая, у нас она горькая. Потому и все мы тут, наверное, горьковатые на вкус.
- Ничего, пока горького проклинают, сладкого со всеми потрохами проглатывают.
- А я не боюсь. Хотя считаю при этом, что торопить смерть всё равно не стоит. Да и умереть можно по-разному. Можно склеить ласты в постели, во сне, приняв снотворное, а можно быть закопанным заживо, к тому же ещё с паяльником в заднице, это уже как повезёт... Человека жалко не тогда, когда он умер от старости, а когда он лишился жизни по нелепым обстоятельствам. Да и вообще, люди боятся не столько самой смерти, сколько неизвестности: что-то там будет после неё…
- Страх смерти - это животный инстинкт. Так что никуда не денемся: боялись и будем бояться. Хотя и смысла нет никакого.
- Смысл бояться в том, что жизнь дана, и её надо прожить, - раздался вдруг женский голос. Это была только что протолкавшаяся к трупу молодая полная дама на высоких шпильках; в правой руке она держала початую банку джин-тоника - и, периодически прихлёбывая из неё, продолжала:
- Страх смерти древнее рода человеческого. Но - действительно, человек имеет гораздо большие страхи, чем смертельный, и иногда пытается уйти туда, где - ему кажется - никто его не достанет. Вот я три раза пыталась покончить с собой, и ничего. Не очень-то и страшно было при самом процессе повешения и прорезания вен. А вот потом, когда меня из петли вынули, и в другие разы, когда вены зашивали - честно скажу: стало жутковато. Как представила себя в гробу, с распухшей рожей… Бр-р-р!
- А я топиться пробовала, когда узнала, что муж крутит шашни с моей подругой, - густым, как кисель, голосом сказала разлапистая тётка медвежеватого вида. - Только не получилось: он, муж-то, меня из пруда вытащил, да и по морде надавал - ох, кре-е-епко! Ну, после я и сама передумала топиться. Решила: если он меня похоронит, а потом на женится на подруге, какой мне в том кайф? Не-е-ет уж, пусть этот охламон до самой старости со мною мучается.
- Не бойтеся, женщины: ежели попадёте в рай, то будет вам тамочки сплошной кайф, - вмешался отец Амвросий, пристально глядя на последнюю говорившую. - Только не торопитесь поканчивать с собой, ежели в ад угораздиться не желаете, грешный это способ. Её, райскую-то будущность, надо ещё заслужить. Вы меня держитесь, я вам, милые, нынче покажу верную дорогу.
Затем он возвысил голос, обращаясь ко всем, собравшимся на остановке; и его слова, будто остробокие камни, посыпались на чувствительные струны в душах окружающих:
- Запомните, дети мои: мы - избранные! Те, кто отрицают это, они распяли Христа. Если отрицают себя как избранных, значит, распяли Христа в себе. Если отрицают других как избранных, значит, распяли Христа в других. Обычно второе делают те, которые сначала сделали первое. Что значит - распять Христа? Это значит убить живое, что еще есть в дитяти, и чего обычно не остаётся к зрелому возрасту. Это значит убить мечты и оставить вместо них сказки, в кои не верят уже и сами, и не позволяют верить другим. Подвиг Христа в том, что он смог сохранить себя до тридцати трёх лет. Преступление мира в том, что он не дал дожить Христу до большего возраста. Я хочу, чтобы каждый задумался, до какого возраста он дал дожить Христу в себе? Для того чтобы сделать дело, каждый должен начать действовать! Каждый должен почувствовать себя избранным, именно в этот момент и в этом месте, и тогда его душа наполнится радостью и весельем!
Тут, словно желая продемонстрировать, какое именно веселье ожидает избранных, старец расхохотался столь раскатисто и густо, что сквозь этот хохот вскоре не стало видно его лица.
И все окончательно поверили неправдоподобному хохоту Амвросия, поскольку более крепкого аргумента было не сыскать для верного убеждения людей, не сознающих до конца разницы между настоящей правдой любого вымысла и переменчивыми снами кажущегося мира.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

В конце концов, неважно, куда ты идёшь и зачем. Важно, что есть что-то, заставляющее тебя делать следующий шаг.
ЛУИС РИВЕРА «МАТАДОР ПОНЕВОЛЕ»

Когда звонкою, призывною трубой - кукованье. Когда чётки горлицы вздохи. Когда непонятно мягко и удалённо звенят колокольчики стад. В хвойном бору рождается звон. Хранят звон камни и скалы. В озёра звон погружается. Звенит всё нечеловеческое. Другого не слышно.
Тогда думайте о людях.
Будет так, как должно быть.
Крушение народов. Разрушение городов. Мы думали, это удел истории. Но видим, что ничто не ушло из жизни. Не ушёл и зверь человеческий.
Уйдёт наша раса. Ей на смену возникнет новая. Может быть, уже зарождаются элементы нового народа. Или она придёт извне? Неожиданной, неугаданной. Когда в ночи светильники затемнятся.
НИКОЛАЙ РЕРИХ «ЕДИНСТВО»

Они уже собирались строиться и идти дальше, когда заметили забившегося под забор мужика в жирно испятнанном грязью костюме. Вздёрнув его на ноги, иерей Амвросий легко разодрал одежды на груди у перепуганного незнакомца - и узрел отсвечивавший желтизной нательный крестик:
- Ты православный, что ли?
- Аг-га, - заикаясь, кивнул мужик, оторвав от асфальта слабопонятливый взгляд, чтобы охватить им хотя бы приблизительные черты общей действительности. Глаза у него были маленькие, налитые кровью, какие чаще всего случаются у поэтов и художников от напрасной работы ума.
- Это хорошо, что православный, - смягчился старец. - А чего же тогда прячешься от добрых людей?
- Н-не з-знаю… По привычке как-то получилось.
- Крест-то на тебе никак золотой?
- Нет, рандолиевый, - честно признался обмочившийся от ужаса незнакомец. - А ещё мы в цеху медные и латунные клепаем на продажу.
- Подделкой, значит, занимаешься?
- Нет, я людей не обманываю. Продаю по-человечески, как рандолий, за золото не выдаю. Единственное - из заводского металла изготавливаю, вот и вся утайка, жить ведь как-то надо.
- Ладно, - чуть поразмыслив, заключил Амвросий. И распорядился, поглаживая бороду:
- Покайся в грехах своих да живи с миром. Только давай по-шустрому, а то у нас времени мало.
- В грехах… - незнакомец поколебался. - А как, в устной форме каяться или на бумаге требуется изложить?
- Дурень, где я тебе возьму бумагу. Ты ведь не к прокурору с повинной заявирлся, верно?
- Верно.
- Так и кайся в устной форме.
- Что ж, раз надо, значит, надо. Понимаете, батюшка, в цеху у меня - я старшим мастером там - литейщик Пеньков получил позавчера задание на отливку детали 8ПВ153-216 и - вот незадача! - обнаружил недостаток металла, завезённого на смену. Ну, короче, он обратился к мастеру Песдрякову с требованием обеспечить его материалом для работы, а тот не принял необходимых мер...
- Эй, ты что мне рассказываешь? - удивлённо вытаращился на мужика старец. - Глупость какую-то вместо покаяния.
- Как это - глупость? Вы же в грехах мне распорядились признаваться, верно?
- В них самых. А что же ты позавчерашний день излагаешь? Мне твоё производство без интереса.
- Почему это без интереса, если как раз на производстве грех-то и получился, ё?
- Ладно, пусть по недавности один грех и случился на производственном основании. Но ты давай по порядку, без хитростей. Про всю жизнь рассказывай, а не только про ближние свои погрешения - не знаю уж, чего там промеж тобой и этим неблагопроизносимым, как его… ****ря… Писдрю… Пистерь…
- Песдряковым, - подсказал мужик. - Это у одного из мастеров такая фамилия в цеху нашем. А я - старшим мастером над ними всеми, мать их.
- Вот и не финти с этим самым Пистерьковым, - строго заметил старец. - Ты отсчёт грехов не от него веди, а от рождения своего, с первоначальной отметки. Вот когда упомнишь все потайные провинности и помыслы недостойные с самого детства, тогда покаяние тебе и зачтётся.
- А в детстве не было у меня ничего такого.
- Ой ли? Врёшь и не краснеешь, грешно это.
- Так чего же краснеть-то мне, батюшка? Вот чтоб я сдох, ни одного грешочка не упомню, потому как не было их, нечего и вспоминать!
- Ну, хоть по-малому перед родителями ложь допускал - в недорослой поре-то?
- Вы что, упаси бог! Да меня отчим и так каждый день ремнём лупцевал, а если б я врать осмелился - наверное, вообще убил бы до смерти.
- А двойки получал?
- Круглым отличником являлся. С золотой медалью школу окончил, мамой клянусь.
- А рукоблудие? А содомский грех или другие каверзы и переверзости в укромное время, недоступное стороннему оку?
- Ни-ни!
- Тогда хоть помыслы развратные? Неужто ребятёнком в женскую баню подглядывать ни разу не ходил? За компанию с другими огольцами?
- Такое меня не интересует. Хоть в одиночку, а хоть и за компанию.
- Грешно врать.
- Да не вру я. Импотенция у меня сызмальства.
- Ну и ну-у-у… - озадаченно потряс бородой Амвросий. - Да ты, выходит, приближаешься к святости кристаллической. Это хорошо, нам такие люди очень даже нужны. Ладно, давай выкладывай, что там у тебя стряслось на производстве.
- Полное чепэ, притом одно за одно зацепилось так по-глупому... Когда литейщика Пенькова не обеспечили необходимым материалом для работы, он самостоятельно решил использовать принесённую им с улицы чушку силумина: опустил в печь её, непросушенную и неразрезанную, и в результате произошёл выброс металла. А литейщик Пеньков, как назло, ещё и без очков был, вот и получил термический ожог глаз...
- Что-то я никак не уразумею: ты-то здесь при чём, сын мой?
- Да как же! Меры по усилению охраны труда своевременно не принимались, так?
- Гм-м-м...
- Порядок в хранении цветных металлов соблюдался слабо, так?
- Да, может, оно и так, однако ж...
- Нет, вы послушайте! Условия для сушки металла перед плавкой не создавались, верно ведь? А вопрос механизированной доставки расплавленного металла к раздаточным печам - он ведь давно назрел, а всё же не рассматривался своевременно, разве неправильно я говорю, а?
- Нет, сын мой, ты погоди, не морочь мне голову своими премудростями. Скажи коротко: ты-то здесь каким боком грешен?
- Да как вы не понимаете! Этот несчастный случай произошёл в результате грубых нарушений технологии! А также в результате цепочки нарушений правил по технике безопасности - как со стороны самого пострадавшего, так и со стороны ИТР и администрации цеха! А я - старший мастер, ясно вам или нет?!
- И что же?
- А то! Теперь моё персональное дело будут рассматривать! На сегодня назначили!
- А-а-а, вон оно как. Ну, ты не тушуйся, - с этими словами иерей перекрестил мужика. - Отпускаю твой грех. Как тебя по батюшке-то?
- Иваныч... То есть, Сергей Иваныч Тузиков, старший мастер девятого цеха.
- Становись в строй, Серёжа. Если будешь и дальше зряшно бередиться, точно облёванный Сатанаилом, ни к чему хорошему это не приведёт. А персональные дела теперь мы сами станем рассматривать от имени господа. Не скор бог, да меток, и ныне он нам указует, понял?
- Не совсем.
- Что же тебе на этот раз непонятно?
- Направление затрудняюсь конкретно представить. В смысле: куда пойдём-то?
- Мы пойдём через все страхуинные страхи земли, сын мой, и будем вершить то, что предначертано свыше, ибо час пробил. Иначе врата мрака отворятся, и прах, из которого вышли все живые, перестанет быть прахом и обернётся огнедышащей тьмой! Бежать от скверны можно хоть на край света, всё равно не убежишь. Бороться надобно, потому все, кто обычно ходят путём добра, сегодня должны пойти путём зла, дабы наконец искоренить его!

***

Ночь застыла, подобно остановившемуся на развилке троп тёмному животному, выбирающему дальнейший маршрут для поиска пропитания. А люди, словно готовые родиться детёныши, настойчиво шевелились в её утробе и толкались ногами в нужном направлении.
Они шагали вдоль трамвайной линии по улице Горького, сея крики и погибель под неумолчные напутствия старца Амвросия:
- Излей на них гнев твой, и пламя гнева твоего пусть настигнет их. Преследуй гневом и истреби их из поднебесья твоего, господи!
С такими речениями из пророчества Иеремии старец указывал толпе очередные объекты для расправы.
Кандидаты в покойники вели себя по-разному. Одни неистово завывали и пытались оказывать посильное сопротивление; другие, наоборот, шептали сумасшедшие от страха слова и с закрытыми глазами погружались в умертвие; а третьи без лишних разговоров пускались наутёк, царапались на стены, деревья и фонарные столбы, откуда их, разумеется, легко доставали. Конец всем был одинаковый за исключением убежавших, кои в редком числе только подтверждали общую правильность остальных действий и закономерность текущего момента.
Ряды прозелитов непрестанно пополнялись за счёт достойных. И достойные зорко шагали мимо затаившихся домов и зиявших гнилыми дырами подворотен. При первой же возможности каждый торопился подтвердить своё рвение, обагряя руки кровью недостойных.
А Эдик и Аська вместе с другими своими новыми соратниеами из толпы, затаив дух, наблюдали, как безымянные жизни, прежде спёртые в мягкой тесноте человеческих тел, сначала в бесполезных судорогах упорствовали, не желая собственного изъятия, а затем облегчённо выпрастывались из плена и вместе с внутренними жидкостями погибающих организмов устремлялись в общедоступную, ни от кого не отгороженную окружающую среду, к свободе и неясной пока, но несомненной радости.
А старец Амвросий утешал рыдавших от страха и боли, изувеченных и агонизировавших, заодно стараясь направить самотёк народной инициативы в теоретически обоснованное русло близившегося нового дня:
- Святитель Иоанн Златоуст глаголил, что грех налагает на нас такое пятно, которое нельзя смыть тысячью источниками, но только покаянными слезами. И господь ждёт часа, когда человек возненавидит свои грехи, взлелеет в душе отвращение ко греху, из коего родятся покаянное чувство и сокрушение сердечное. Плачьте, ибо слёзы о грехах у ангелов на особом счету. Известно, что слёзы очищают глаза, убивают микробы, вымывают грязь, и когда б у человечества закончились слёзы, мир бы наполнился слепыми. В жизни духовной та же связь: если у людей не будет слёз покаяния, очищающих души, то их души ослепнут!
Говоря это, старец самозабвенно стриг пальцами воздух и размахивал руками, точно вырезал огненные слова и швырял ими в сердца спутников от всей щедрости своих упований.

***

Взбудораженная толпа катилась сквозь судороги темноты в раскрытую настежь ночь. Шуршали по асфальту шаги множества ног: ширк-шурк, ширк-шурк, ширк-шурк. И асфальт качался у всех под ногами, как палуба блуждающего океанского судна в неспокойную погоду.
Над ними склонялись немые стены и слепые окна домов.
Их окутывала остаточная тьма истёкшего мира, сквозь которую далеко не каждый отважится идти без дрожи в поджилках.
А из подворотен им вослед завывали собаки тоскливыми подголосками смертной пустоты, поскольку в силу своей звериной природы не понимали смысла событий.
Этим людям хотелось любить свой город до самой смерти, но каждый, в глубине души ощущая его недостаточность, не знал, как исправить существовавшее положение вещей - а теперь все встретились друг с другом и поверили в живоначальную стихию коллектива, способную железной рукой выпрямить любые загогулины и выкорчевать все чрезмерности, дабы заполнить образовавшиеся пустые места собственным смыслом. Потому их движение было уверенным и дышало силой близкой перспективы, выражавшей себя через нетерпение действий.
Под яростные крики они дружными усилиями вламывались в магазины и офисы, размахивая изъятыми где придётся подсобными предметами. Там они хватали всё, что помещалось в руки, и разбрасывали, ломали, разбивали, топтали, разве только продовольственные товары употребляли по их непосредственному назначению, а также распихивали по карманам или хотя бы надкусывали, надпивали и рассыпали себе и другим под ноги, смеясь и пританцовывая от победного восторга. Эдик Елдоносов, правда, никакого имущества не присваивал, резонно рассудив, что в пути имущество - бесполезная обуза. Однако на всякий случай вместе с другими единомышленниками уничтожал старательно и без сожаления любую собственность, попадавшуюся ему на глаза внутри помещений.
А старец Амвросий осенял каждое новое действо крестными знамениями, вознося громовой глас над бушевавшей праведным рвением человечьей рекой:
- Ежели не сохранит господь града, то не сохранят его ни стража, ни ограда! Иисус рёк: удобнее верблюду пройти сквозь игольное ушко, нежели богатому войти в царство божие! Освободим же несчастных от груза богатства, тянущего их в геенну! Имущество и все блага мирские - это понос Сатаны!
Затем - посредством пинков и суровых окриков - старец снова выстраивал распалённую запахом крови паству в колонну (которая всё росла и росла, и вскоре не стало видно ей конца - хвост колонны терялся где-то в узкой кишке улицы Горького). И давал сигнал к движению, после чего затягивал псалмы Давида:
- Блажен муж, который не ходит на совет нечестивых и не стоит на пути грешных, и не сидит в собрании развратителей; но в законе господа воля его, и о законе его размышляет он день и ночь! И будет он как дерево, посаженное при потоках вод, которое приносит плод свой во время своё, и лист которого не вянет, и во всём, что он ни делает, успеет! Не так - нечестивые; но они - как прах, возметаемый ветром!
И далее в подобном духе.

***

Шагая в толпе, Эдик и Аська слушали старца Амвросия и ощущали необыкновенный подъём. Многое переменилось в их сознании. С Аськой такое происходило не в первый раз. После того как девочку выпустили из сундука, вся жизнь подчас представлялась ей игрой - пусть жестокой, но захватывающей, гораздо более интересной, чем безглуздые компьютерные стрелялки для толстожопых маменькиных сынков. Однако теперь она поняла: жизнь - не игра, а нечто гораздо более непредсказуемое, страшное и вместе с тем увлекательное.
А Эдику никогда прежде не было так любопытно находиться среди посторонних людей, как теперь, когда он понял, что нет ничего более тонкого, сложноперепутанного и непрочного, нежели незримые связи и взаимопритягательные отклонения между человеческими частичками. Отсюда, из кажущегося центра притяжения - сквозь бесконечное мельтешение разнонаправленных частичек, сквозь толщу связей и взаимодействий - мироустройство виделось ему отнюдь не таким, каким мнилось прежде. Следовало скорее приноровиться к новой реальности. Эдик чувствовал себя так, будто до сих пор жил в пустыне, населённой ядовитыми скорпионами, а сегодня вдруг выяснилось, что всё это был морок, бесплотное наваждение, которое внезапно развеялось, и взору мальчика открылся дивный сад, населённый… хрен его знает до чего прекрасными прекрасностями и удивительными удивительностями.
Мальчик и девочка были готовы стряхнуть с себя прах минувших поколений и стать возжигателями священного пламени для дезинфекции старого мира, обратить в пепел несообразности, которые им не по вкусу, а потом жить самопроизвольно и независимо, без оков человеческой иерархии, без заимствования чужого опыта, без подражания общепринятому образу действий во всех отношениях. Эта готовность наполняла ликованием их молодые сердца.

***

- Клёво мы отрываемся, - восторженно сказала Аська. - Такая жизнь мне нравится.
- Ты уже говорила это, - напомнил Эдик, улыбнувшись сквозь комариное мельтешение собственных мыслей.
- Когда?
- А когда мы тётку уработали.
- Правильно, - кивнула она. - А сейчас мне жизнь ещё больше нравится. А тебе?
- И мне, - охотно ответил он. - Как же такое может не понравиться: делай что хочешь, и полицейских бояться не надо.
- Это они пускай нас теперь боятся.
- Так и боятся же, - улыбка Эдика стала шире прежнего. - Ведь ни одного пока что на улице не встретили: разбежались, попрятались.
- А я считаю, - чутко встрял сутулый парень призывного возраста, - первым делом блюстителей надо отлавливать, падла! И давить их!
- Нет, мальчики, это вы зря так говорите, - обернулась шагавшая впереди худосочная тётка с прискорбным от прожитых лет лицом. - Полицейские тоже нужны. Столько сейчас преступников, наркоманов, пьяниц, так они хоть блюстителей прядочности боятся. А иначе на хулиганов вообще никакой управы не найти. По себе знаю, у меня соседи страдают алкоголизмом, и когда они особенно шумно буянствуют – иду к участковому, тот им постоянно устраивает втык. А один раз даже законопатил соседа на пятнадцать суток, уж как я радовалась! В общем, только его старанием эти алкаши ещё не спалили наш дом и не покалечили никого… За что же мне на всех полицейских без разбору держать зло? Не-е-ет, пускай живут!
Эдик, склонившись к Аськиному уху, сказал:
- По правде говоря, я не только полицейских, но и своих учителей поубивал бы, всех под одну гребёнку. Даже представить себе такое - и то уже приятно.
- Учителям я тоже с удовольствием поотрывала бы руки-ноги, - воскликнула Аська. - И училок тоже! Хотя, конечно, и мы в школе над ними поиздевались порядком, но всё же маловато им за наши мучения!

***

Мальчик и девочка шагали по улице и хотели забыть всё, что было с ними до сего момента, ибо жаждали нового мира и новой памяти для него, ибо с чего же ещё начинаться новому миру, если не с нулевой отметки. И объективная людская масса, двигавшаяся вместе с ними, ощущала то же самое.
- Сейчас пройдём город по центру - наверное, крест-накрест для верности, - вылетел из толпы звонкий мужской голос. - А потом надо обшагать его и по периметру, чтобы всюду вышла равномерная прополка! Чтобы на каждой улице стало чисто и одинаково в моральном плане!
В поддержку этого предложения зазвучало с разных сторон:
- Верно! Корчевать скверность, так всю единым махом!
- Ни малейшего очага мракобесия нельзя оставлять! А то снова расползутся вокруг нас, как метастазы! Зорко смотрите по сторонам, братья и сёстры!
- Каковы грехи, такова и расправа!
- А если со спеху прищучим кого-никого нечаянного, дак и не беда: ради благой же цели, дело допускаемое!
- Людей в городе много, их сколь ни кромсай, всё одно не изведёшь подчистую! Даже растение, чтобы потучнее выросло, надо прореживать! Время пройдёт, и новые люди народятся, лучше прежних!
Всеми владело великое чувство причастности, способное сдвигать с места горы и заставлять расступаться морские воды.
Внезапно волосы и одежду шагавших взъерошил заметавшийся между стенами домов ветер. Впрочем, он дул недолго и, погасив звёзды, скоро иссяк, уступив место дождю. Сначала это была густая, но мелкая водяная морось, словно просеиваемая исполинской рукой сквозь спрятанный в небе гигантский дуршлаг. Однако затем она стала укрупняться и тяжелеть, на лету срастаясь в холодные струи, и скоро перешла в настоящий обложной ливень, способный, казалось, если не смыть весь мир в городскую канализацию, то как минимум выполоскать его до стерильности.
- Дождь - это хорошо, - подала голос одна старушка из толпы. - Как раз самое вовремя, чтобы полить огород.
- Ага, заодно и собачье говно смоет с газонов, - отозвался грузный мужчина, запыхавшийся от быстрой ходьбы. - А то выгуливают своих мордоворотов где ни попадя, а те только и знают, что срут, просто шагу не ступить, чтобы не вляпаться в ихние гадости. И куда только полиция смотрит, штрафовать надо таких хозяев, чтобы убирали за своей собачнёй.
- Тут убирай не убирай, а говна всё равно меньше не станет, - высказала непререкаемым тоном высокая тётка средних лет с размазанными глазами, какие бывают у подержанных кукол китайского производства. - Потому что не только собакам, но и людям надо меньше срать, в прямом и переносном смысле. А то мамаша кормит дитёнка мороженым, а после - шмяк на асфальт обёртку. Но попробуйте сделать замечание - ещё и матом обложит, чего доброго. Или краля с хахалем едет в иномарке, чистит банан, потом - хлобысть шкуркой в открытое окно. На светофоре красный свет, опять иномарка подкатывает, дверка открывается: о порожек пепельницей тук-тук-тук. Окна тонированные, не видать кто был, мужчина или женщина… А вы, уважаемый, насчёт собачек сокрушаетесь. Да у нас люди сами готовы засрать город хуже любых животных!
Эту возмущённую тираду поддержали ещё несколько голосов - мужских и женских:
- Правильно, культуры у нас в городе нет никакой. Грязно не потому, что не убираем, а потому что мусорим. Посмотрите после воскресных гуляний на улицы: везде валяются обёртки от чипсов и разной жрачки, повсюду окурки и пустые сигаретные пачки, битые бутылки и банки из-под пива.
- Вот-вот, и ещё люди на улицах лузгают семечки, а парни и девчата жвачку выбрасывают, так она прилипет к подошвам, чисто наказание.
- Да что там жвачка, многие сморкаются прямо на асфальт И как могут взрослые люди такое себе позволять, ведь это видят дети.
- Ха, а кто в лифтах пишет неприличности? Это же они, детки всё творят! Такое оно, современное воспитание.
- Та лифты - это вообще ужас: на полу мусор, окурки, на стенах выцарапаны матюги, да и кнопки все сожжённые… Вот какая молодёжь подрастает, паскудники.
- Да уж, мы, молодые, так себя не вели.
- Ха, и здоровья у нас было побольше, чем у нынешних-то! Мы не боялись подцепить какой-нибудь СПИД, когда на улице пили газировку, все из одного стеклянного стакана. И почему-то никто не хотел его скоммуниздить или разбить. Ну, алкаши иногда брали гранёного друга, чтобы распить водяру или бормотушку, так потом возвращали его на место. А после подходишь к автомату, споласкиваешь стакан и наливаешь лимонад за три копейки. Никто и не думал, что может через него получить заразу, а ныне все стали какими-то тепличными.
Тема светлого прошлого возбудила народ. Все принялись наперебой делиться воспоминаниями:
- О да, я тоже помню автоматы с газированной водой. Суёшь три копейки в щель, жмёшь на кнопочку. Сначала льётся сироп. Убираешь стакан, когда пошла газировка. Потом снова ставишь стакан и суёшь ещё три копейки. Опять льются сироп и газировка. Это называлось: «с двойным сиропом».
- А советское молоко - в таких трехгранных пакетах - всегда было, есть и будет самым вкусным на свете!
- Эх, в детстве мы без разбору ели пирожные, мороженое, пили лимонад, но никто от этого не толстел, потому что мы всё время носились по улицам и играли! А заграничную жвачку, помнится, жевали по очереди.
- Ну, я по очереди жвачку не жевал, однако перед сном под кровать приклеивал, а с утра шел, мыл её под краном - и снова в рот. Так можно было дня три жевать.
- М мне мама давала на выходные рубль, и этого хватало, чтобы сходить два раза в кино и наесться мороженного по десять копеек. Однажды я нашла на тротуаре целых три рубля, какое это было счастье!
- Три рубля - это коне-е-ечно, целое состояние!
- А мы с младшей сестрёнкой как-то раз варили сгущёнку. Мне было лет десять, наверное. Когда сварили, я достал горячую банку и стал открывать. Сгущёнка потом была разбрызгана по всей кухне: и по стенам стекала, и на потолке висела - короче, везде. А мне потом лечили ожог под правым глазом. Это счастье, что глаз остался целым...
Эдик, с интересом вникавший в мозаику народных ретроспекций, в один неловкий момент вдруг ощутил, что в животе у него заурчало и заколовертилось - так, словно туда залетела эскадрилья агрессивных дронов или стая оголтелых птиц. Вот ещё не было печали! Он ощутил властно заполонившую его нутро большую нужду и понял, что совладать с нею сумеет лишь непродолжительное время, да и то сугубо в движении к её отправлению. «Не хватало ещё обдристаться на ходу», - с этой мыслью он принялся лихорадочно оглядываться и (о счастье!) узрел подле стены одного из домов мелкогабаритную клумбу, самовольно выгороженную кем-то из местных жильцов. Выскочив из толпы, мальчик дрожащими от нетерпения пальцами расстегнул брюки, молниеносным движением приспустил их до колен и устроился на полусогнутых ногах над упомянутой клумбой, частично закрыв её от дождевых струй своим телом.
Забавную фигуру являл собой Эдик в эти мгновения. Особенно если посмотреть чуть издалека – так, чтобы в поле зрения попала жирная надпись на стене над ним, сделанная рукой неведомого политического агитатора:
«Позор дерьмократам».

***

Его неотложное дело продолжалось не долее минуты. После чего, оставив поникшим от тяжести цветам негаданные удобрения, Эдик со свежим настроением припустил бегом, распихивая плечами людей, вовсе не казавшихся с тыла его единомышленниками.
Скоро ему удалось вернуться на своё прежнее место между Аськой и сутулым дядькой с лицом невнятного национального направления.
Рыхлая распадающаяся плоть мира хлюпала вокруг.
Между тем, разговор в толпе продолжался:
- …Я помню игру в перекидной мяч, - оживлённо тараторила краснощёкая тётка с собранными в узел мокрыми волосами. - А ещё у нас были игры: «Вышибала», «Стоп-карикало», «Цветной муравей», «Учитель», «Десяточки», «Высота-домик» и «Баба Куца» - это когда тебе завязывают глаза, раскручивают и разбегаются… Эх, как я однажды врезалась лбом в дерево, аж искры из глаз посыпались! Почему дети сейчас в такие игры не играют? Ну, конечно, не было у нас компьютеров, спутникового телевидения, интернета, но зато мы были беззаботные и счастливые!
- Ага, убегали гулять на целый день, и родители абсолютно не беспокоились… - одышливо отозвалась другая тётка. - И мобилки нам на шею никто не надевал… чтобы знать, где их дитё находится…
Народная масса поддерживала тему разговора мужскими, женскими и разными промежуточно-неопределёнными голосами:
- Так не было мобилок тогда!
- И хорошо, что не было!
- И на речку мы сами бегали купаться, мама только говорила мне: «Вернись до темноты».
- А помните, какие брызгалки делали из пластиковых флаконов? И ещё мастерили взрывпакеты и бросали их с балконов, потом приходили соседи с нижних этажей и показывали родителям испачканное бельё… И ещё мы ладили тележки и самокаты из досок и подшипников.
- А самострелы из велосипедных насосов? А рогатки с медицинским жгутом? А «тарзанки» - с дерева на дерево - из простых бельевых веревок? А драки с пацанами из соседнего района?
- И самодельные бомбочки из смеси магний-марганец или сурик-серебрянка…
- Мы в детстве пробирались в кадрированную дивизию и воровали со склада патроны. Потом бросали их в костёр, чтобы бахнуло. И никто нам не шил статьи за незаконное хранение боеприпасов, участковый штрафовал родителей на десять рублей, а после этого отцовский ремень оставлял ха-а-ар-р-рошие следы на моей заднице!
- У меня был старый кассетный магнитофон «Весна», звук у него - ужас, еле слышно. Мы с друзьями запирались в моей комнате и тихо, чтобы не слышали родители, слушали Вилли Токарева, Аркашу Северского и прочий блатняк, где в песнях проскакивали иногда настоящие матерные слова! Чувствовали себя настоящими преступниками!
- А по телевидению - никакой тебе рекламы, красота!
- А игральные автоматы «Морской бой», три штуки на весь город, вот где был драйв! Почти настоящий перископ, жестяные корабли ездят справа-налево, а потом слева-направо - а ты их торпедой! И обязательно имелась возле каждого автомата маленькая табуреточка, чтобы низкорослые дотягивались. Какие там компьютеры, ё-моё!
- Была игрушка «кубик Рубика», причём не важно, умеешь ты его собирать или нет: главное, что он у тебя есть, и это круто! А мечта всех мальчиков - пластмассовый луноход на четырёх батарейках, на который ни один современный ребёнок даже не посмотрит! И совсем уж несбыточная мечта - танк с дистанционным управлением, на двухметровом проводе, какие там радиоуправляемые модели!
- Помню, я брал паспорт старшего брата, чтобы пройти на фильм, который запрещён детям до шестнадцати, и посмотреть на голое плечо и как два раза поцеловались взасос...
- А мы в детсаду подсматривали, как молоденькая нянечка с сантехником в подсобке шпилилась!
- А у нас в садике висел красный вымпел, на котором было написано: «Ударнику пятилетки». Вот как разъяснила смысл написанного воспитательница: «Вы - пятилетки, а мы с нянечкой вас шлёпаем, и за это нам дали вымпел». Мы ей поверили.
- Вообще, это очень нехорошо, что взрослые брешут детям. Вот я, например, до пятого класса считал, что фашисты проиграли Великую Отечественную, потому что не ели чёрного хлеба. Это меня так бабушка научила.
- А я очень обижалась на радио. Диктор оттуда объявлял: «…а сейчас - последние новости». И так из часа в час. А я думала: «Ну вот, какие поганки, опять обманывают! Ведь последние-то уже были!»
- Как-то раз я хотела заставить деда бросить курить и стырила у него целый блок сигарет. С подругами мы этот блок раскрошили и разбросали по всей улице. Ну, и влепили же мне, когда оказалось, что блок этот был не дедов, а его близкого друга. Потом все старики меня убеждали в том, что без сигарет дедушка помрёт. Больше я никогда не трогала дедово куренье...
Так они шли и предавались воспоминаниям, пока старец Амвросий не устремил указующий перст на красивый новопостроенный офис какой-то богатой фирмы.
Повинуясь жесту иерея, толпа всколыхнулась и бросилась выкорчёвывать офисные двери, ролл-ставни и окна из хлипкого белого пластика.
Люди действовали столь уверенно, словно весь ход предыдущей жизни тайно приуготавливал и подталкивал каждого из них к совершению движений в этом священнодейственном направлении. Впрочем, в их грозном и торжествующем настоящем оставалось всё меньше места для воспоминаний о граничащем с бредом неказистом прошлом.
Да и настоящему в их душах делалось с каждой минутой всё теснее.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Пока тебя мучит множество вопросов, ты ни на что не способен. И только когда уже ничего не ждёшь, ты открыт для всего и не ведаешь страха.
ЭРИХ МАРИЯ РЕМАРК «ВРЕМЯ ЖИТЬ И ВРЕМЯ УМИРАТЬ»

Реальность - это круг. Петля, которая никогда не закончится.
ЧАК ПАЛАНИК «НЕВИДИМКИ»

Дождевые струи продолжали протыкать воздух, яростно разбиваясь об асфальт и крыши домов, о людей и листву деревьев. Они словно хотели соединить небо и землю на веки вечные, растворить их друг в друге.
В змеившуюся по улицам толпу беспрестанно вливались новые люди.
Тысячи туфель и босоножек шлёпали по лужам.
Человеческая река размеренно катилась вдоль трамвайной линии. Кругом, куда ни кинь взор, колыхался народ с влажными - будто умытыми слезами преждевременного счастья - лицами.
Где-то на балконе прокукарекал петух, слетевший с глузда из-за этого непонятного птичьему уму движения и оттого разучившийся направлять свой голос параллельно реальному времени.
В очередной раз загрохотал гром и сверкнула молния. Оглянувшемуся в этот момент Эдику показалось в свете мертвенной небесной вспышки, что он различил позади покойницу Надежду.
Женщина шла, уставившись на него неподвижным оловянным взглядом.
Могло ли такое быть?
Она двигалась в ногу со всеми, с полупустой брюшной полостью и заметной вмятиной в височной доле черепной коробки.
С ушами, полными чужих голосов, Эдик оглядывался и оглядывался на недобитую Надежду. И не мог понять: в самом ли деле всё происходит наяву, или просто он вновь ненароком уснул где-нибудь на мокрой траве, и теперь ему снится кошмарный сон...
Женщина поднимала тёмные брызги подошвами белых босоножек, шагая по лужам, и казалась похожей на попорченную хулиганами восковую фигуру из музея неизвестных персонажей или на фантастическую заводную куклу, изготовленную для ребёнка с малоизученным умственным отклонением. «Вообще-то и вампиры в американских фильмах выглядят примерно так же, как эта дура», - подумал мальчик.
Волосы Надежды прилипли к шее и плечам, с них стекали струйки воды, но женщина не обращала внимания на обильную небесную влагу. Она шагала в толпе, уставив неотрывный взгляд на Эдика. А лицо у неё отчего-то казалось похожим на собачье… Да и сама она в целом - не фигурой, а общим образом - делалась неуловимо собакоподобной.
Всё чаще сверкали молнии.
Всё громче грохотал гром.
Ливню, казалось, было некуда больше усиливаться; однако он продолжал набирать мощь, смывая с людей незримую паутину времени и никому не нужные остатки вчерашних настроений. Быстрые ручьи с холодным блеском текли по обочинам, завихряя свои струи на перекрёстках и вокруг канализационных решёток, пузырясь и разбрызгиваясь под множеством человеческих ног.
Ночь пахла свежестью водяной пыли и ожиданием неизъяснимого.

***

Эдик тронул Аську за руку (та была мокрая и холодная, как ледышка) и поделился с ней сомнением по поводу недобитой Надежды.
Девочка вслед за ним обернулась и сощурилась, вглядываясь. После чего сказала:
- Точно, это наша тётенька. Гля, какая сучка настырная: уже и кишки почти все где-то потеряла, а продолжает ходить за нами, как привязанная. Сколько же раз надо её убить, чтоб она больше встать не смогла?
- А может, она вампир?
- Если так, тогда дело хуже, - поёжилась Аська. - Тогда с ней простым оружием не справиться.
- В фильмах про вампиров показывают, что их только серебряные пули берут, - вспомнил Эдик.
- Нет, ещё осиновым колом можно, - добавила девочка.
- Осиновым колом недостаточно, - не утерпела шагавшая рядом с Аськой грузная старуха с россыпью волосатых родинок на щеках и серебристо подрагивавшей на кончике носа дождевой каплей. - После того как забьёшь кол ему в сердцевину, надобно укласть упыря в гроб лицом вниз, а до его шеи притулить лезвом что-нибудь вострое: серп или обломок косы. И хоронить обязательно со связанными ногами, чтоб он не встал, или ещё лучше - подрезать сухожилия под коленками, а в пятки повтыкать иглы. И саму отую могилу обязательно засыпать раскалёнными угольями… Однако ж и это не всё. В русальную неделю положено поминать всех заложных покойников: самоубивцев разных и тех, через кого на похоронах чёрная кошка перепрыгнула… Також упыря, хоть и проткнутого колом, а всё одно потребно по-хорошему проводить. Чтоб он, значит, больше не схотел бродить по домам и устраивать бедствия.
Старуха смахнула с носа дождевую каплю и продолжила:
- На жаль, не всегда эту нечисть получается спровадить. Иные всё одно вылазиют с могил и, принимая разные обличья, починают шухарить почём зря: летают по воздуху, рыщут по вулицам - в прежние времена-то на конягах, а нонче ужо и на автомобилях… В общем, подымают шум и пужают кого ни встренут по дороге. Но хужей всего, что в жилища пробираются и высасывают кровь сонных людей. Ить высасывают до смерти! И даже если двери крепко закрытые - они всё одно их прогрызают. А как ворвутся в дом али в квартиру, то допрежь всего бросаются к дитячей зыбке, высасывают кровь ребятёнка, потом нападают на взрослых - и уж если дорвутся, то остановить их может только петушиный крик на рассвете: где застанет он упыря, там и падает бисов энтот фулиган на землю без памяти. Вот тут и надоть заново приниматься за него. Вбить в сердцевину евонную осиновый кол. Притом очень желательно остеречься струи черной крови, которая вдарит фонтаном из упыря, а ежели не убережёсся и хоть капля на тебя попадет - останутся на теле неизлечимые язвы. После того следует спалить труп на костре. Когда огонь разгорится, поползут из него в разные стороны чёрные жабы, гадюки и черви, и надобно следить, чтобы ни одна из этих нечистей не сбежала, потому как с нею упырь может усклизнуть, чтобы потом обратно возродиться. Вот так-то иного упыря вурдалачного по три, а то и по пять разов убивать приходится, покамест он окончательным образом преставится… Нда-а-а-а-акхе-кхе-кхе…
Прокашлявшись, старуха отдышалась и вернулась к теме, которая чрезвычайно её занимала:
- Однако ж некоторые умудряются спользовать упырей себе на пользу, употребляя для того луну, ить луна считается солнцем мёртвых. И вот, ежели ты желаешь навести на человека порчу, то при полной луне отправляисся на кладбище. И за пазухой несёшь круглое зеркало, завёрнутое в «смертный плат» - ну, энто такой платок, которым было покрыто лицо какого-нибудь покойника. На требуемой тебе могиле разворачиваешь плат, вынаешь наружу зеркало и наводишь лунное отражение на то место под землёй, где лежит похороненный. И он сей же момент починает скребстися снизу, и очень скоро откапывается на свежий воздух - упырь или упыриха. Теперя, куда ты его аль её ни поведёшь, он будет следовать за своим отражением, неотрывно глядючись в зеркало. А когда же ты наведёшь зеркало на окно или дверь квартиры, где наметил жертву - мертвяк тудыть и ломанётся, чтобы кровь высасывать. Но беда и тебе, ежели на пути от кладбища до своей цели споткнёшься, уронишь зеркало, или вдруг луну закроет туча - тогда всё, потеряешь власть над мертвяком: он воротится в свою домовину под землёй, а на тебя затаит зло. И в кажное полнолуние станет проведывать тебя и высасывать твоё биополе…
- Классную ты мульку придумала, бабка! - воскликнул Эдик. И пихнул Аську локтем в бок:
- А я бы сейчас не отказался взять зеркальце и эту недорезанную Надежду натравить на какую-нибудь квартиру. На первую попавшуюся, лишь бы отстала. А то надоела, взглядом так и сверлит, так и сверлит… Жуть, до чего действует на нервы. У тебя нет зеркальца?
- Не-а, - мотнула головой девочка.
- И у вас нет? - спросил мальчик у бородавчатой старухи с новой дождевой каплей на носу.
- А если б оно у меня и было, что толку? - ответила та. - Луну всё одно не увидать сквозь такую хмарь на небе. Упыри - они тоже не дураки: соображают, когда можно от человека не прятаться.
- А мне бабушка рассказывала, - вспомнила Аська, - что она целых пятеро суток не позволяла хоронить мою мамашку, всё боялась, что эта гадина поднимется из гроба. Потому бабушка жевала табак, чтобы не уснуть, и караулила её с осиновым колом наготове.
- И что? - спросил Эдик, украдкой оглянувшись на мёртвую Надежду и отметив про себя, что та по-прежнему шагает позади, не затерявшись в толпе и даже не отстав ни на шаг.
- Да ничего. Тухлятиной в квартире стало вонять - ну, и, конечно, снесли покойницу на кладбище, не солить же её.
Тут послышался суровый окрик иерея:
- Разговорчики в строю! А ну-ка, агнцы, шире шаг!
Эдик и Аська, переглянувшись, умолкли.
Однако не успел старец затянуть очередную проповедь, как подал голос старший мастер Тузиков:
- Батюшка Амвросий! Разрешите обратиться?
- Только ежели по делу, - недовольно сказал иерей. - Всуе балаболить во время шествия не положено.
- По делу, батюшка, по делу, а то как же!
- Тогда обращайся, сын мой.
- Я тут думал про будущее. Мне кажется, было бы целесообразно организовать на каждом предприятии заводские комитеты по покаянию и православной учёбе, а также, возможно, и духовно-методические советы при этих комитетах.
- Это зачем ещё?
- Как зачем? Вы только подумайте, насколько бы повысилось духовное самосознание трудовых масс, если б их наставляли на путь истинный квалифицированные пропагандисты! Они бы совместно с администрацией предприятий намечали целевые программы, направленные как на укрепление внутрицеховых православных традиций, так и на повышение качества выпускаемой продукции. Ещё они составляли б учебно-календарные планы - и уже в соответствии с ними работали над осуществлением взятых обязательств. Для эффективного решения целевых программ и более полного развития творческих способностей рядовых слушателей заводские комитеты по православной учёбе следует комплектовать по принципу «Вместе работаем - вместе учимся». В таком случае в них войдут и инженерно-технические работники, и технологи, и экономисты, и мастера со среднетехническим образованием, и рабочие - я полагаю, тогда соотношение приобретённых массами духовных знаний с практикой жизни будет оптимальным. Ну и, разумеется, слушатели должны привлекаться к активному участию в разработке общедуховных мероприятий, а всякую православную инициативу со стороны низовых звеньев следует поощрять. Занятия можно проводить не только в форме семинаров и собеседований, но и в форме дискуссий - а почему бы и нет - я уверен, в результате продуманной воспитательной работы и настойчивого поиска резервов повышения духовности мы сумеем поднять православное самосознание на невиданную доселе высоту! А ещё, батюшка - ещё на базе имеющихся производственных участков можно создать экспериментальные бригады, работающие с оплатой труда по коэффициенту духовного участия в жизни трудового коллектива...
- А я предлагаю устроить конкурс православного плаката! - перебил Тузикова шагавший на две шеренги позади него студент худграфа Кубанского госуниверситета. - Нет, даже не конкурс - всероссийский фестиваль православного плаката среди трудящейся молодёжи и студентов! Авторы должны будут отразить суть фестивального движения и побудить передовую молодёжь к участию в борьбе за православную идею. Наиболее яркие, интересно и полно отражающие тематику конкурса плакаты - то есть, их авторы, конечно - пусть они будут награждены почётными грамотами, а может, и премиями!
- Работа с молодёжью, разумеется, важна, никто этого не отрицает, - в свою очередь, перебил студента старший мастер Тузиков. - Однако наглядная агитация - это всего лишь частность на фоне того моря вопросов, которые нам следует поднять при разработке программы улучшения духовно-психологического климата в обществе. Нельзя формализовать наши мероприятия, не стоит, как говорится, навязывать их «сверху», без минимального анализа конкретных недостатков и поисков путей их устранения. Тем более что проблем для поднятия активности православной молодёжи накопилось предостаточно...
- Твоё рвение похвально, сын мой, - старец Амвросий жестом поднятой правой руки прервал стройные перспективы старшего мастера. - С божьего произволения мы ещё обсудим эти вопросы, однако не забывай: мы - воинство Христово. А какое наше наипервейшее оружие в борьбе с диаволом и бесами?
Эдик и Аська, желая опередить других, выкрикнули полифонически:
- Серебряные пули! - Эдик.
- Осиновый кол! - Аська.
- Крест? - нерешительно предположил Тузиков.
- Верно. Знамение креста, - кивнул служитель церкви. - А ещё?
- Не знаю, - смутился старший мастер.
- Худо не знать о простом, - сурово попенял иерей. - Так слушайте и проникайте в смысл, который глубже, чем слова… - Амвросий возвысил голос, перекрикивая раскаты грома - так, чтобы слышали все:
- Молитва, вот что ещё надобно! Гораздо больше кажущегося важна она. Ибо, как сказал блаженный Симеон, архиепископ Фессалоникийский: «Молиться - значит быть в союзе с богом, постоянно пребывать с ним»! Истинная, непрестанная, глубокая молитва уподобляет людей небесным силам! А о крестном знамении вот что рёк святой Иоанн Златоуст: «Крест должно изображать не просто перстом, но прежде всего произволением, соединённым с сильной верой! И если ты так изобразишь крест на лице твоём, ни один из нечистых духов не может близ тебя стать, потому что он увидит меч, который причинил ему смертельную рану!»
Старец сделал многозначительную паузу, словно хотел дать спутникам возможность переварить сказанное. А затем растопырил перед собой волосатую пятерню, многозначительно пошевелил пальцами, непонятно что желая выразить этим жестом, и продолжил:
- Отже, от себя добавлю: соединяя в триединстве благого устремления молитву, знамение креста и чистоту помыслов, наше воинство необоримо вздрючит бесов и самого диавола, не боясь смерти, ибо её нет, и не гнушаясь никакого греха, ибо не столь страшен он сам, как нераскаянность! Потому молитесь! Непрерывно идите и повторяйте: «Господи, Иисусе Христе, сыне божий, помилуй мя! Помилуй мя, помилуй, боже, помилуй!» Конец приближается, и никто не ведает, когда его час пробьёт, ибо создатель рёк: «В чём застану, в том и сужу»! Не нам решать, кого всевышний помилует, а кого ввергнет в геенну, а наше дело простое: бей куда попало, а господь виноватого сыщет. И мы идём, и от его имени несём суд праведный и скорый каждому жителю этого зловонного и злопроклятого города - так пусть чисты и тверды будут ваши души, молитвы и персты!

***

Дождь, похоже, не собирался ослабевать. Город продолжал растворяться в прохладной небесной мокроте. С гулом обрушивались на дома и тротуары потоки воды из темноты, обещая человечеству в связи с повсеместно неисправной ливневой канализацией новый Потоп, не хуже библейского.Сверкали ослепительные молнии, с потусторонним грохотом оплавляя громоотводы, пробивая крыши домов, воспламеняя кроны деревьев и одиноко стоявшие автомобили.
А люди не обращали внимания на смуту природы. Они шагали, равняя шаг друг по другу, чтобы не спотыкаться в движении общей массы. И старец Амвросий с неутомимой уверенностью задавал темп:
- Левой! Левой! Раз, два, три... Шире шаг! Левой! Левой! А ну, кто там отстаёт - подтянулись! Левой! Левой! Раз, два, три...
Они двигались неудержимой лавиной, вперёд и только вперёд, за пределы видимого и доступного пониманию.
Холодный дождь нисколько не пугал людей и казался им лишь призраком дождя. И каждый видел всё вокруг столь ясно, как будто к двум его собственным глазам чудесным образом прибавилось ещё два или три органа зрения или каких-либо других чувств, способных проницать далее границ возможного.
Они шагали, исполненные восторженного гнева, то и дело короткими всплесками перетекавшего в гневный восторг и обратно; шумным тысячеоким животным двигались вперёд и внутрь таинственного и горячего пространства коллективного слияния, всенародного восхищения и общемысленного взаимоотображения. Между домов, как шумная река между горных теснин, текли они возбуждённой толпой, не оглядываясь, и порой в блаженном экстазе принимались срывать друг с друга одежду, хохоча и выкрикивая:
- В чём застану, в том и сужу!
- Бог не теля, всё видит издаля!
- Где застану, там и сужу!
- Ни один грех не должен остаться невыправленным!
- С кем застану, с тем и сужу!
- Мы живём в правовом государстве!
- Кого застану, того и сужу!
- Пора уже наконец обустроить Россию! Покамест она ещё не загинула ни шиша не обустроенной!
- Господипомилуйгосподипомилуйгосподипомилуй…

***

Их становилось всё больше, и было имя им легион.
Они удалялись от начала своего пути и приумножались, и растворялись среди багровых всполохов между домами - там, где земля смыкается с небом и уже не разобрать, где низ и где верх, где ад и где рай… где нет ничего и есть всё сразу.
Так видел своих спутников, себя самого и весь свой путь Эдик Елдоносов. Прозрачная водяная кисея окутывала его тело, и он, зорко сощурившись наблюдал за окружающей действительностью как бы сторонним взглядом... Наблюдал до той самой минуты, пока справа внезапно не вскрикнула Аська.
Эдик повёл глазами в её сторону. И увидел прилипшую к девочке Надежду: та, скосив на мальчика взгляд, грозно заквохтала, словно курица, и быстро перерезала Аське горло осколком тёмной пивной бутылки. После того молниеносно переместилась за спиной Эдика, оттеснила плечом невзрачного сутулого дядьку, до сих пор двигавшегося в шеренге слева от него - и как ни в чём не бывало зашагала рядом.
В продолжение всего происшедшего выражение её лица нисколько не изменилось: на нём по-прежнему было написано отрешённое ожидание вечности... И сквозь разорванную острыми костными осколками кожу на виске у Надежды подрагивало и выбухало нечто розовато-белёсое.

***

Сначала вытекшая из Аськи кровь обагрила девочку до пят, но скоро её смыло холодными дождевыми струями.
Аська продолжала размеренно шагать справа от Эдика. Правда, горло у девочки было перерезано от уха до уха, посему ей приходилось придерживать голову обеими руками, чтобы та не заваливалась назад...
Надежда шагала слева. Обрывки её кишечника с мягким шорохом болтались в воздухе.
Соседство с неотступной покойницей, всё никак не желавшей угомониться до состояния бездвижного трупа, поначалу тревожило Эдика, казалось таящим в себе угрозу. Да и вид Аськи не обнадёживал. Но затем мальчик привык и понял, что бояться ему не следует, просто теперь у него будут две мёртвых спутницы, которые не собираются причинять ему зла, однако и в покое не оставят ни его, ни друг друга. Потому что жизнь является целью смерти, а смерть является целью жизни, и это движение равнопроизвольным образом открыто в обе стороны.
А ещё немногим позже он догадался, что в мире вовсе нет ни жизни, ни смерти, но есть жизнесмерть, которая одной рукой дарит, а другой отнимает; дружить с ней или враждовать - суть одно и то же, усилия любого характера тщетны изначально, поскольку направлены исключительно на самих себя, и никуда более.
От такого понимания Эдику стало покойно.
Тёмный свет сочился из невидимых за пеленой дождя уличных фонарей на головы мальчику и его спутницам, а их волочившиеся по лужам тени пахли смертостремительным оргазмом вечности.
Эдик смотрел на Надежду, и мириады холодных дождинок летуче отражали покойницу. Он смотрел на Аську, и водопады стремительных капель отражали девочку. Это казалось головоломкой, непередаваемо сказочной и прекрасной: бессчётное множество Надежд и Асек, шагая рядом с мальчиком, плясали в неспокойном воздухе, с безмолвной бесшабашностью разбивались об асфальт, одномоментно возрождаясь и продолжая безостановочно шагать и приплясывать, шагать и приплясывать сверху и снизу, слева и справа, спереди и сзади… От каждого отражения веяло болью и наслаждением. И каждое звало за собой, хоть разорвись. Но разорваться Эдик не умел, потому он продолжал идти вперёд.

***

Наконец дождь прекратился.
Утро приближалось всё медленней, и уже начинало казаться, что оно никогда не наступит.
Зато Эдик ощущал быстрые перемены в своём организме. Он вырос и раздался в плечах. И на его щеках появилась растительность: сначала мягкая, постепенно она становилась всё жёстче, гуще и непривычней; и в конце концов оформилась в усы и благообразную бородку клинышком...
Теперь Эдик не чувствовал себя мальчиком.
Он стал воином.
Он возмужал и окреп, его мышцы налились силой, разорвав стремительно обветшавшую одежду, и та мокрыми лоскутами сползла с него… Теперь он шагал голый.
Его сознание наполнилось блаженной чистотой и необоримой святостью. Он обрёл окончательную и не требующую доказательств уверенность в себе и в том пути, по которому влекла его неисповедимая предначертанность всего сущего - а значит, и предначертанность его, Эдика Елдоносова.
Одно только - нет, не тревожило, а просто было непонятно: отчего это рассвет всё никак не хотел наступать...

***

Время растягивалсь и растягивалось наподобие эластичного жгута. Уже совсем не казалась фантастической мысль о том, что шкале земной истории суждено оборваться, так и не дотянувшись до утренней отметки.
И лишь когда процессия достигла улицы Красной, это случилось.
Ночь умерла, растворившись в чистом дыхании свежевымытого пространства. И солнце наконец позолотило небосвод своими лучами.
Огнедышащее светило высушило лужи, озарило лица и отразилось в тысячах зрачков.
Люди вышли на улицу Красную и, свернув налево, направились к зданию краевой администрации, именуемому в народе «Белым домом».
Там их уже ждали.
Вдоль улицы стоял почётный караул из казаков.
На площади - перед входом в «Белый дом» - был сооружён из досок обширный подиум.
На подиуме возвышалась трибуна.
Девушки в народных костюмах поднесли старцу Амвросию хлеб-соль. Губернатор со слезами искренней благости на глазах троекратно расцеловался с иереем.
Заиграл духовой оркестр, и Кубанский казачий хор протяжно затянул:

Ой, Кубань, ты - наша Родина,
Вековой наш богатырь!
Многоводная, раздольная,
Разлилась ты вдаль и вширь

Все, присутствовавшие на площади, выструнились по стойке «смирно» и принялись подпевать - торжественно и невнятноголосо:

Бла-бла-бла! Бла-бла-бла-бла-бла-бла!
Бла-бла-бла! Бла-бла-бла-бла!
Бла-бла-бла! Бла-бла-бла-бла-бла-бла!
Бла-бла-бла! Бла-бла-бла-бла…

Толпа, напевая, быстро входила в транс. Она раскачивалась, как придорожная левада на ветру, едва уловимо наращивая амплитуду. Мощь голосов нарастала. От огнедышащих звуков, вырывавшихся из тысяч распахнутых глоток, трескались и разбивались оконные стёкла в домах. Стёкла осыпались искристым звонким дождём на мостовую, а им навстречу неспешно, тягуче, грозно и неумолимо поднималось раскатистое пение:

Мы как дань свою покорную
От прославленных знамён
Шлём тебе, Кубань родимая,
До сырой земли поклон!

Когда отзвучали последние аккорды кубанского гимна, на трибуну взошёл губернатор.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Не ждите Страшного суда. Страшный суд совершается ежедневно.
АЛЬБЕР КАМЮ

На торжественном собрании общественности Кубани, посвящённом стихийному волеизъявлению народных масс, губернатор края воззвал к православной церкви: «Помоги, родная, спасти Отечество!» Набатом тревоги прозвучали эти неспроста произнесённые слова. «В трудные времена церковь всегда делила невзгоды с народом, - сказал губернатор. - Так и сейчас, когда для православных людей началась третья мировая война - война жестокая, коварная, мерзкая. Главное её оружие - не ракеты и бомбы, а информационные системы, которые деморализуют личность. И вот слабые души начинают торговать своим Отечеством. Верю: придёт прозрение... Но разве можно равнодушно взирать на то, как сбивают с пути праведного наш народ многочисленные секты? На территории края цветут махровым цветом сотни разных богопротивных общин, большинство из них заброшено в Россию с ярлыком «мэйд ин ЮСА»! Какой свет несут они народу православному? Чужеземные миссионеры прибывают к нам в великом множестве, а церковь наша - одна. Но она - наша, и беречь её, святыню духа, мы обязаны!»
Выступавшие на православном форуме после губернатора вели речи о временах трудных. «В душах наших появился неведомый ранее разлад, - звучало с высокой трибуны. - Преступность, пьянство, наркомания – не счесть социальных язв на теле нашего больного общества! Нам пытаются внушить, что русская нация несостоятельна. В такой обстановке перед православной церковью с её идеями социальной справедливости и добра стоят задачи нравственного обновления»…
Выступавшие также говорили о том, насколько важно сберечь время, данное богом, для добрых дел и обретения вечности. Приводились многочисленные факты, неоспоримо подтверждающие, что именно православная церковь способствовала занятию нашим государством достойного места в истории мировой культуры и цивилизации. Маститый кубанский поэт Хронид Попойщиков прочёл с трибуны свои стихи, а затем рассказал о том, как он до пенсии служил в авиации и неоднократно имел знамения свыше, а также дважды видел в небе ангелов. После него выступил кубанский прозаик Гектор Кривоносов с воспоминаниями о православном поэте Лермонтове, которого он предложил причислить к лику святых... Символично, что на форуме присутствовали представители братских конфессий: они пожелали кубанцам счастья, здоровья, а народам Северного Кавказа - дружбы, добрососедства и скорейшего налаживания взаимовыгодных экономических связей. Эти слова, без сомнений, пришлись всем по сердцу.
Участвовали в православном форума выступили и местные артисты. В промежутках между докладами звучали песнопения и колядки в исполнении Кубанского казачьего хора и многих других народных коллективов.
Завершился форум вручением наград за вклад в духовное развитие Кубани иерею Амвросию, а также наиболее активным ревнителям духовности из числа его сподвижников.
После этого время подвига истекло.
И на город опустились свет и тьма, существующие неразделимо.

-----------------

* Маленький Париж - на самом деле своё ироническое прозвище Екатеринодар получил в XIX веке. В ту пору богатый и помпезный Тифлис, где располагалась резиденция наместника Кавказа, называли «вторым Парижем». Придуманное острословами «маленький Париж» звучало двойной насмешкой - как над провинциальным Тифлисом, так и над вдвойне провинциальным Екатеринодаром. В ХХ веке с лёгкой руки советских писателей прозвище «маленький Париж» обрело своё второе рождение и ныне широко употребляется в адрес Краснодара уже безо всякой иронии, с местечковой гордостью.
* Хулиан дель Касаль* - кубинский поэт-модернист; для его стихов были характерны меланхолия и глубокий пессимизм. Умер от смеха 21 октября 1893 года. Произошло это следующим образом: когда Хулиан дель Касаль ужинал с приятелями, один из них рассказал анекдот, от которого у поэта начался приступ неконтролируемого смеха, что вызвало расслоение аорты, обильное кровотечение и скоропостижную смерть.


Рецензии
На это произведение написаны 3 рецензии, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.