Спутник собачьей верности

      Всегда казалось, что собаки меня не любят.
      Бывало, иду по улице, и что ни дворняга — всё равно увяжется, облает. Не знаю... жена говорит, я слабый, что всегда был таким — ей виднее. А собаки, им вожак нужен, сила, чувствуют они силу.
      И слабость чувствуют...

      Скоро пятьдесят лет как, а помню, словно бы вчера.
      Институт авиационной и космической медицины, там я начинал, по распределению. «В питомник пойдёшь, дворняг перебирать», - в первый же день сказал Захаров. Ничего мужик, хотя обидно: и тридцатника не было, а полковник — воевал. Я ж не успел, я был из первых, послевоенных.
      Инструктировал нас полковник...
      - Товарищи! - Захаров поправил орденскую планку. - Партия и правительство доверили нам будущее советской космонавтики. Будущее начинается здесь, сейчас, в этом питомнике... Задача: отобрать сучек до шести кило, до тридцати пяти сантиметров в холке, мордами смышлёных, нравом спокойных, окрас — белый с чёрным... Ясно?!
      Мы разошлись между вольерами. Увидев меня, собаки бросились на сетку,  захлебнулись лаем — я невольно отступил. Маленьких, как надо, виделось немало, но  выбрать я не решался: мне ж работать, выбрать-выберешь, да сладить потом нужно!
      Долго всматривался — эта лаяла, но беззлобно. Как-то «за кампанию», что ли. И на сетку не кидалась, словом:
      - Эту давай, - кивнул я рабочему, через минуту Кудрявка — так обмолвился рабочий — уже билась в петле.

      Наверное, я ошибся: вреднючая оказалась, просто жуть. Так вроде ничего: мордой умная, смотрит, словно бы понять хочет. Погладиться давалась, вкусненькое там что... а как до дела — ни в какую: вырывалась, рычала, норовила куснуть.
      Тяжко с ней было. Других уже крутили в центрифуге, трясли на вибростенде, с Кудрявкой же мучились всем институтом. Хотели «списать», но...
      Зашёл как-то Захаров, я как раз с Кудрявкой маялся. Надо было надеть «одежду»: в полёт собаки шли в облачении. Кудрявка мельком глянула, потом изловчилась, легко вынырнула из комбезика, что я почти приладил к её худосочному тельцу, и кинулась к полковнику.  Тот опешил, было, но потом схватил со стола линейку, замахнулся. Кудрявка  отскочила, прижалась к стене, Захаров примерился ударить...
      - Стой! - я удержал. - Так не годится, товарищ полковник!
      - Зараза! - отшвырнул линейку Захаров. - Мало, нервы всем повымотала, так ещё и кидается! - он склонился над собакой, та вжалась в пол, глухо зарычала.
      - Так ничего не добьёмся...
      - Ну так добивайся! Ты выбирал... куда смотрел?! Не мог поумней подыскать?! - полковник глянул на Кудрявку, потом — на меня, хотел что-то сказать, но лишь махнул рукой и вышел, хлопнув дверью.
      Я погладил, Кудрявка присмирела. Испуганно посматривала на дверь, я же, не мешкая, надел, что нужно. Впервые. Она понюхала ткань, потом ткнулась мордой в ладонь, лизнула — тёплый, шершавый язык собачьей благодарности.

      Шли месяцы.
      С того дня наладилось: Кудрявка работала как все, и даже лучше. Правда, был минус — старалась только со мной. Без меня отказывалась, начинала грызться и рычать, со мной же терпела всё. Я мог ничего не делать, просто быть рядом — всё равно. Бывало, делали ей больно, тогда я гладил, Кудрявка поскуливала, но держалась — Захаров не мог нарадоваться.
      Осенью, в пятьдесят седьмом, полковник собрал совещание:
      - Товарищи! - поправил он орденскую планку и обвёл всех взглядом. - Товарищи!!! - Захаров зарделся от волнения. - Нам выпала великая честь! Партия и правительство... Советский народ! Нам доверили... Словом, нужна собака. Не просто — орбитальный полёт, товарищи!!! С Байконура! Первое живое существо на орбите, понимаете, что это значит?!
      - Мы возврат не прорабатывали, - вырвалось у меня.
      - Что?.. - обернулся полковник.
      - У нас нет возврата, - зачем-то повторил я.
      - У нас есть сорокалетие великого октября, - Захаров побагровел, - так что... готовим. - Торжественность сникла, все опустили головы, полковник же отвернулся, к окну — там шёл холодный московский дождь. - Я думаю, предложим Кудрявку, - сказал Захаров, не оборачиваясь.
      - Она дурного нрава, - кольнуло холодком, я старался говорить равнодушно, - она ж работает, только если я рядом, разве это дело? - Посмотрел на других — никто не отозвался.
      Полковник  резко повернулся, подошёл, склонился к моему лицу:
      - Вот и будешь рядом, - проговорил он. - До последнего... Понял?!

      В тот вечер я задержался.
      Дела не клеились, Кудрявка придремала, я же курил, сидел, смотрел в окно. Дождик не унимался, небо опустилось сыростью, что-то липкое мутило мне душу — хотелось выпить. Институт, конечно, секретный, да только секретность выпить не мешала: достал, развёл, налил:
      - Давай, Кудрявка... - собачонка открыла глаза, вильнула хвостом.
      Выпил. Стало ещё хуже, спирт разбередил, оставалось либо напиться, либо...
      Я надел пальто, поднял воротник:
      - Кудрявка! - взял поводок, собачонка, вскинулась. Редко, но, бывало, мы гуляли. - Пошли!
      Гуляли внутри — институт был огорожен, поверх забора, даже, тянулась колючка. Секретность, колючка... без дыр в Советском Союзе заборов не было, случались прорехи и в нашем. Проломы побольше охрана заделывала: то доску вставят, то камнями заложат. До маленьких же, наверное, руки не доходили.
      Я снял «одежду», отстегнул поводок:
      - Иди... - Кудрявка посмотрела непонимающе. - Иди же! - я подтолкнул, собака едва втиснулась в проём, мелькнул хвост и тут же, обратно, всунулась мордочка. - Нет, - остановил я, Кудрявка лизнула мою руку, - оставайся там... Иди! Пошла! - Я привалил к дыре камень, осмотрелся — дождь, мглисто, деревья — никто не увидел.

      Наутро поднялся шум.
      - Да ты в своём уме?! - задыхаясь, орал Захаров. - Что значит — убежала?! Ты понимаешь, что тебе за это будет?! Ты понимаешь, во что нам обошлась эта собачка?!
      - Я... я  только... ей побегать хотелось. Откуда я знал, что там дыра?..
      А ещё через день Захаров вошёл в лабораторию, на поводке он вёл... Кудрявку.
      - Повезло тебе, - полковник примотал поводок к батарее, - принимай беглянку.
      - Как же?.. - ноги мои ослабли, я присел.
      - Стояла на КПП. Высматривала, внутрь рвалась, да вохры не пускали... так бы отогнали, да, слава богу, я шёл. - Захаров улыбнулся. - Ну что, рад?
      Я встал, подошёл. Кудрявка не сводила с меня глаз, она виляла и поскуливала от нетерпения — я присел рядом, погладил. Собака замерла под моей ладонью:
      - Рад...

      От собаки меня отстранили: никаких прогулок, наедине совсем не оставляли. Подготовку доверили другим, мне же надлежало «быть рядом» - без меня Кудрявка не работала. 
      Вскорости мы прибыли на Байконур. Здесь ещё строже, капсула спутника: каждый день, помногу часов, Кудрявку держали в сплетении проводов. Там, внутри «космической конуры», её опутывали датчиками, что должны были дать бесценные сведения, когда же, на каком витке, космос добьёт Кудрявку.
      Все время, пока возились с капсулой, я сидел подле. Кудрявка беспокоилась, если кто-то меня загораживал, но успокаивалась сразу, как видела. Поначалу надо мной шутили, но потом, ближе к старту, шутки поутихли.
      И вот пришёл Захаров.
      - Прощайся, - он спрятал взгляд, - к ночи поднимаем...
      Это должно было случиться: место капсулы наверху, на острие ракеты. Кудрявке предстояло остаться одной: в намертво герметичном спутнике, в непроглядной высоте ночного Байконура.
      Все вышли, я присел ближе. Кудрявка подалась вперёд, хотела выпрыгнуть из «конуры», но провода удержали — заскулила, я пригладил, крепко, двумя руками. Кудрявка посмотрела... Умно так, словно понимала, думала как будто... О чём?.. Не знаю. Но о чём-то очень правильном.
      А я... я не знал, что и думать.
      - Прости.
      Она лизнула мне руку...

      Капсулу подняли по графику, но старт откладывали ещё три дня.
      Я сидел на телеметрии: данные поступали беспрерывно. Поначалу, было видно, Кудрявка нервничала, но потом вроде успокоилась: к маленькой «конуре» приучать её начали ещё в институте.
      И вот, наконец, старт...
      Телеметрия: пульс, сердце, температура тела... пошло вверх. Чем выше поднималась ракета, тем больше зашкаливало: и у меня, и у Кудрявки.
      Где-то там, в небе, моя собака билась в агонии, а я...
      Орбита.
      Телеметрия плясала ещё три часа, Кудрявка не успокаивалась: в невесомости, она содрогалась ударами запредельного сердечного ритма. Я тоже...
      На четвёртом часу полёта меня сменили — курилка, я жадно затянулся. Пришёл и Захаров, полковник тоже закурил, хмурый, он вообще курил редко. Смотрит на меня:
      - Как ты?.. - поправил орденскую планку.
      - Не очень...
      - Веришь, - полковник затянулся, - я бы сам полетел... Выкинул бы твою собачонку и сам... Понимаешь? Увидеть космос... разве не в том счастье?
      - Не знаю. По мне, товарищ полковник, важней другое. Вот вы сами хотите, а Кудрявка?..
      - Ну ты это... - Захаров затушил сигарету. - Ты брось. Ты к чему это?
      - Да к тому... Неделю, пока Кудрявка летает, я буду, а потом... увольняюсь я, словом.
      Полковник посуровел:
      - Не будет недели...
      - Как?!
      - Два часа ещё, максимум. Сдохнет. Угорит от жары. Просчитались инженеры туевы...
      Я отшвырнул окурок.
      - Ты куда?! - преградил дорогу полковник.
      - Домой!
      - Ты... ты не имеешь права! Ты подписку давал! Ты же...
      Я взял фронтовика за шиворот:
      - Уйди... ударю.

      Пост я оставил.
      Долго разбирались, хотели чуть ли не под статью, да обошлось: полковник постарался. Рассказал про тяжёлые трудовые будни, переутомление, нервный срыв...  В общем, ограничились увольнением «по собственному», а так — даже из партии не выгнали.
      От своих слышал, Кудрявка погибла сразу, как Захаров и говорил. Потом её назвали зачем-то Лайкой, и так о ней узнал весь мир.
      На том всё и кончилось.
      Только собаки... с тех пор на меня не лают. Если иду мимо — смотрят вслед, долго.
      А может, мне только кажется?..