over game

         
                Уже, быть может, стёрт с лица земли,
                Лишь над одной я отвратил угрозу.
                Пусть это самый хрупкий из цветков,
                Я воскресил из темноты веков
                Глубокую, невидимую розу!
                Л.Х.Борхес


Учитель умирал… каждый час усилий неумолимо приближал его к вечности. Лицо покрылось ржавой патиной, тело сморщивалось и подсыхало будто сорванный  лист. Смерть, словно звезда зреющей ночи, зорко вглядывалась в него, пастырилась  у его постели, подрагивала  свечой у изголовья, металась  тенью по меловой стене, укорачивалась и, недовольно поигрывая  занавесями, ненадолго уползала при восходе солнца в темноту сада. И там, спрятавшись в сумраке дерев, зорко приглядывала за домом.Ученик ловил каждое искривление губ, белесовато-ускользающий взор,хаотичные движения тонких высохших пальцев.
               

Учитель в последний год забросил колбы и мензурки,  огонь и порошки, металлы и  минералы. Он пользовался только СЛОВОМ. Тем Словом, которым, как выражался он, творил Бог. По слову которого  созидались  « небеса»   и «материя».  «Вначале было Слово, и Слово было Бог». Он постоянно это твердил и  надолго задумывался. Но никогда ничего не делал в присутствии Тавра.  Как достиг этого знания Учитель, ученик не знал.

Слово! Заветное слово! Учитель говорил, что к  истине бытия мы имеем доступ только через язык, что язык - это Бог. Человек только думает,что он  д у м а е т  на каком-то определенном языке. Но это не так. Это  каждый язык мыслит себя в человеке. Главное - нужно понять, что важно незримое слово. Оно могущественно. Сакральное, неплотское  действует сильнее в тайнах духа того, кто  не оскверняется вещественностью, чувственностью. Внутри него - понимание сущности жизни и смерти. Сути бытия.       

Семнадцать лет он жил подле Мастера. Мыл чаши, растирал камни в порошок, вытачивал пестики и чаши  из белого мрамора, разносил страждущим готовые лекарства, готовил еду, читал вслух книги  терявшему зрение Учителю, записывал рецепты. Но ни разу не слышал даже шелеста произносимого Слова. Ученик жил надеждой, что Учитель отблагодарит его за преданный труд и скажет ему это заветное слово. Тавр часто ловил на себе его  задумчивый взгляд, казалось проникающий в самые потаённые мысли. Смотрел сквозь него и с какой-то горечью шептал понятные, но непонятные  Тавру слова: cloaca maxima*.

Настало время, когда Учитель  не смог уже сам передвигаться. Тавр брал его высохшее тело и выносил под  мощное буйно
цветущее ореховое дерево, заботливо клал его на землю, прогретую солнцем, и жизнь снова находила возможность зацепиться за что-то там в тощих стариковских  недрах.  Тавр боялся, что Учитель вот-вот уйдет, а слово он так и не узнает.  Значит,  не достоин. Не вмещает он в себя, видимо, его. Совсем не зло жалковался про себя ученик.

У мастера часто бывали из далёких скитов монахи. Иногда, было видно, приходили совсем издалека, утомившиеся, запыленные. Поставив  овечий сыр и кувшин  с крестьянским  вином, Тавр, вслушивался,  о чем они долго говорили. Иногда спорили, даже покрикивали, перейдя на незнакомую ученику грубую, словно деревянную речь.  Вот и сегодня пришел какой-то почти к ночи. Тавр не хотел его впускать. На улице стояло ненастье,  Учителя знобило.  В руках у  вошедшего была  чудесная  белая роза. Лепестки её слегка привяли, но ещё  благоуханно дышали и  в неверном свете дрожащего светильника казались свежими и упругими. Роза была так прекрасна, что Тавр затосковал в сердце своем. Она напомнила ему Перлу. Юную, нежную, светящуюся  живой розовостью. Почему так несправедливо? С годами  уже не горечь, а волны умиления орошали его душу. И он надеялся на... невероятное.  Надеялся, что Учитель скажет ему Слово, а он воскресит им свою  утраченную жемчужину – прекрасную  Перлу.

Слышались голоса  то туго  звонкий, то надломленный, с одышкой, с дребезжанием. Они явно ругались на своём деревянном языке. Тавр, услышав, как зашелся в кашле Учитель, принёс теплое питьё из продырявленного зверобоя, которое отгоняло элементалов и духов,    враждебных человеку; в этот  момент гость со словами «шарлатан!» кинул в пылающий очаг розу. Ещё мгновение она лежала живая и прекрасная, но вот раздался чуть слышный треск, она вся вспыхнула – трое зачарованно смотрели на неё – и через несколько мгновений остался только пепел. Серебристый пепел. Учитель загадочно кривился, если ещё можно назвать этот  оскал провалившегося  рта улыбкой и... молчал. Но Тавр знал. Это улыбка. Гость нервно встал, запахнул черный потёртый плащ, метнул жалостливый взгляд на Учителя и исчез, слившись в ночь.
   
 - Понимаешь  ли ты, Тавр, что… слова являются только… символом… земных…  вещей… превратным символом… 
 - Как это?
 - Люди, строившие БАШНЮ в… Вавилонии, обезумели в своей… гордыне…  пронзить… НЕБО… Слово и Дело разорвались… Из Слова ушел дух,божественный дух, которым содержалось всё сущее. А теперь - суть вещей… иллюзия… одетая… в неверное… человеческое слово… Учитель говорил хрипло, утробно, подыскивая простые слова. Но они, будто  тяжкие гранитные глыбы, намеченные Мастером для ваяния, еле – еле передвигались у Тавра в голове – и, топорщась, застывали… Ведь ты…  хочешь… вернуть… Перлу… не так ли? Будет ли… это… Перла…
Улыбка чуть осветила  тусклый взгляд.
 
 - А кто?!  Тавр застыл. Он никогда  никому не говорил о своих смутных  тайных желаниях. Никогда и никому…  Откуда?  И растерянно  кивнул головой… Учитель этого видеть не мог…
 - Молчишь? Иди… сюда…  Учитель протянул к очагу руку, где некоторое время тому назад благоуханный цветок  превратился в  серебристый пепел. Смотри… Тавр… и думай…  а я… acta est fabula.

Тавр с Учителя перевел глаза в умерший огонь, куда указывала дрожащая рука. На серой  горке остывающего пепла сверху ещё тонко-тонко серебрилось очертание бывшей розы. Он распяливал глаза… То, что было  когда-то длинным стройным стебельком, вдруг  стало округляться   и…  з а ш е в е л и л о с ь. Ещё мгновение и узенькая золотая змейка тенью метнулась из очага. Мягко шлепнулась на  пол, блеснула влажной чешуйкой   и… скрылась в  темной расщелинке под очагом. Тавр одеревенел. Протекла вечность. Медленно развернулся к Учителю. Тот лежал, откинувшись. Глаза его  неподвижно смотрели  за потолок, на губах окаменела усмешка.
 
 
*cloaca maxima(лат.) - великая помойка(яма)