Солнечные пятна

 
Обычный погожий денек. Первые признаки осени проскальзывают сквозь безоблачное небо, и ядовитая тоска по летней  истоме и долгим теплым вечерам незаметно прокладывает к сердцу дорожку, покрытую загоревшей травой  и колоритной пылью мятых листьев. Изящные утонченные ласточки  кружат в непозволительной близости от земли, почти касаясь ее своими геометрически расчерченными хвостиками. Городские фонтаны манящими движениями соблазняют воркующих голубей, и те, прервав любовное перешептывание, зачаровано любуются незамысловатой песней водных капель, бьющихся о гладкую мраморную поверхность. Человек своим вмешательством, посягательством на эту неоспоримую идиллию, явно совершает неслыханную дерзость.
    Обремененная нарастающими проблемами, задыхающаяся в цепких объятиях сгустившихся в одну сплошную массу «добросердечных» мыслей, я, будто бездомный скиталец, шаг за шагом отмеряю малолюдные улицы города, одолеваемая ни с чем несравнимым желанием: отрешиться от всего, подставив зудящий висок под спасительную струю освежающей водицы.  Вот оно, спасение. Воистину, вода основа жизни,  и не нужно быть  великим Фалесом, чтобы понимать этого. Еще минуту назад голова моя была готова разорваться от хаотического движения закипающего мозга и вот, истязающая боль, прихватив все свое барахло, ушла в неизвестном направлении. Неугомонное колесо жизни продолжает с присущей ему интенсивностью отмерять километры, но все это врозь со мной. Я словно выпала из происходящего.
 Непроизвольно, я оказываюсь в отчужденно сторонящемся от цивилизации садике, и оставшийся в наследство от могущественных тополей пень, удачно заменяет мне скамейку. Я сижу, подложив ладони под подбородок и спокойно позволяю нижней капризной губе свиснуть.  Может показаться, будто я, напрягаемая играми разума, всматриваюсь вдаль, пытаясь что-либо разрешить или предугадать, но это не так. В действительности, меня одолело полное равнодушие и даже мелко и чинно перебирающий своими упругими балетными ножками кот, своей непосредственной близостью не в состоянии отвлечь меня от всепоглощающей отвлеченности.  Мысли в голове идентичны брызгам кудрявого фонтана: свободные, мокрые и прохладные. Постоянные, неотъемлемые попутчики – сердце и желудок, кажется, так же поддались  очарованию непринужденности и полета, и теперь безответственно, не боясь ни осуждения, ни принуждения, раскачиваются во мне, будто болтаются на ниточке.
  И вдруг, нечто не поясняемое, непреодолимый зов извне, резким толчком пробуждает меня, выводит из оцепенения и плена упоительной дремоты. Сраженная гипнозом, не отдавая отчета собственным действиям, я приподнимаюсь с согретого мною места, откидываю голову назад и прищуриваю глаза, словно пытаясь рассмотреть выступающие на Солнце орнаментные пятна.  Эти  пятна всегда возбуждали любопытство, ибо именно к ним сводятся все вопросы, относительно  строения самого Солнца.  Интерес к пятнообразованию возник еще в древности, оно привлекало внимание многих видных ученых. И, несмотря на то, что астрономами был выполнен ряд наблюдений и исследований,  предложен ряд гипотез, вопрос этот в окончательной форме  не разрешен  и сегодня.  «Великая  тайна» пятен, по выражению  гениального Галилео Галилея, еще не раскрыта. Но я не ученый, и мое любопытство никак не может быть связано с астрономией. И, тем не менее, я всматриваюсь в Солнце и вижу эти самые загадочные пятна.  Они разбросаны по всей солнечной поверхности, разные по форме и величине, отличающиеся в расцветке.  Однако, окромя их, моему взору открывается нечто, еще более загадочное, а именно: кричащие признаки, оповещающие о наличии на Солнце крови. Не образной, поэтически воссозданной воображением, а реальной, розово-багровой, той, что крошечными капельками проступает на коже всякий раз, когда ей умышленно или же непроизвольно нанесен ущерб. Жилистые, похожие на переплетенные  массивные ветви многовековых деревьев, с разошедшимися по сторонам отростками сосуды, исполосовали правильные формы свежелакированного огнедышащего диска вдоль и поперек, уродуя и обезображивая его. Но этому уродству не откажешь в великолепии.  Невольно став автором всецело поглощающего и очаровывающего открытия, я ловлю себя на том, что начинаю отождествлять Солнце с гигантским накопителем  памяти, вобравшим в себя занимательную хронику событий, когда-либо произошедших во Вселенной. Реки фантазии сменяются морями, и вот, я уже в твердой уверенности, что в текущей по солнечным каналам жидкости, зафиксировавшейся в моем сознании как кровь, растворена история и культура стран и народов, населявших нашу, натерпевшуюся вандализма планету и, возможно, почему бы нет, другие, признанные и еще не обнаруженные умниками космические тела. Украшенное несущими жизнь реками светило, опоясано  лиловой дымкой тумана, и это придает бирюзовому небосводу привлекательную бледность и очаровательную завесу таинственности. Скользящие по его наружности ветви деревьев не создают прохлады, а только добавляют  солнцу узоров, отбрасывая плетенные и решетчатые тени от листьев. Сияние этого, не по структуре мягкого живого энергетического агрегата, не распределяется, как это обычно  бывает, по зеркальной поверхности мостовых, не просачивается сквозь стеклянные барьеры многоэтажек, не щекочет нежную кожицу укрывшихся в растительности зверюшек и насекомых. Сегодня оно охватывает Землю разом, окуная голубую сферу в свое ошеломляющее свечение. Тепло от него, словно жар наштукатуренных печей, насыщает воздух, заполняя его не поясняемым дыханием и ароматом. Эти преображения представляют собой неиссякаемый источник лиризма, чем склоняют сентиментально настроенные умы к упоительной истоме и  беспредметной мечтательности.  Даже я, по природе своей натура сумрачная, выросшая наполовину из камней и ухабистой почвы, ощущаю в своей шелушащейся душе всевыметающий вихрь, способный растревожить припрятавшийся в груди крохотный, едва тлеющий уголек, довести его до сумасшествия, обратив в пламенеющий шар с испепеляющими языками пламени, которые, отдавшись дикому возбуждающему танцу, проникают в самые затаенные уголки несовершенного организма. Под ногами у меня уже не привычная царапающая твердь, а невесомая точка опоры, пусть невесомой, несостоявшейся, но мечты, которую я, вопреки признанным законам ощущаю и  ощущаю настолько реально, что, кажется, соприкасаюсь с ней физически.
  Что это, наваждение? Болезненная интерпретация природного явления? Можно ли искоренить данный недуг путем хирургического вмешательства, или же он  не операбелен? Что, если все, что кажется многим бредовой идеей помешавшегося рассудком, на самом деле ни что иное, как недоисследованное мистическое соответствие действительности? Не знаю. Да и настолько ли это важно и принципиально? Что? Где? Когда? Все это лишь неиссякаемая череда вопросов, и удосуживаться  отвечать на каждый или просто, пропустив через мозговую систему отложить – персональная воля каждого. Главное, все эти выходящие за зону понимания явления и вызванные ими ощущения, яркими пятнами отражаются в моем бракованном несовершенством зеркале души. Они всецело принадлежат мне, и ничто и никто не сможет лишить меня, их чарующего воздействия.