Страшные сказки о войне 1, 2, 3

Мой отец Яковлев Иван Петрович - боевой офицер Советской Армии рассказывал мне в детстве о войне. Он не любил рассказывать о войне. Но когда к нему приходили воспоминания, он рассказывал страшную правду, забывая о том, что рассказывает это ребёнку. Эти истории для меня были настолько не реальны, что я всегда принимала повествование за страшную сказку, одним из героев которой был мой отец. Я и сейчас не верю, что всё это можно пережить, выжить, и жить дальше без злобы в душе, с любовью и чувством юмора.

Страшная «сказка» №1 СТАЛИНГРАД  ПРИНИМАЕТ УДАР  ВРАГА.

Стоял невыносимый августовский зной. Моя рота получила задание занять оборону в районе тракторного завода на подступах к Сталинграду.  Солдаты окапывались молча, только стук сапёрных лопаток о камни, нарушал тревожную тишину, да сухой степной ветер вертел пыль забиваясь в глаза и под мокрые от пота гимнастёрки. Все понимали, что враг делает мощный удар и отступать некуда, за нами Сталинград, а за Сталинградом  Волга. Командирам пришёл приказ: «Ни шагу назад. Умереть за Родину за Сталина». Зной стоял не вообразимый, воды не хватало. Пересохшие губы так и тянулись к фляжке. Перед нами было бахчёвое поле. На нём, как блестящие мячи дозревали арбузы. Это и спасало солдат от жажды. Со стороны этого поля и ждали фашистской атаки. Я прошёл нашу траншею, подбодрил солдат, которые уже заняли боевую позицию. Молоденькие ребята лежали в степной пыли с винтовками и бутылками с зажигательной смесью. Я мало чем отличался от них по возрасту, мне было двадцать два года, хотя я был офицер. Битва под Москвой оставила мне медаль «За отвагу» и погоны капитана. Я понимал, что мы должны принять смерть и для непредвиденного случая размотал обмотки и закрутил в них «лимонку». Сапог на солдатах не было. Все носили обмотки – это такие ботинки выше которых по ноге заматывались прочные широкие матерчатые полоски. Началось тревожное и изматывающее ожидание. Вот задрожала земля, и всё громче и громче слышался рёв немецких тигров. Потом мы увидели облако степной пыли. Затем в знойном воздухе искажаясь, как миражи ползли вражеские танки. Начиналась танковая атака, под прикрытием, которой шла пехота фашистов. Танки должны были подойти как можно ближе к траншее на расстояние броска гранаты или бутылки с зажигательной смесью. Грохот, пыль, огонь, крики людей, всё смешалось в горячем воздухе. Многие танки останавливались подбитые прямо возле траншеи, а те которые прорывались утюжили наши окопы, а то и вовсе разворачивались на них. Тяжёлые гусеницы давили людей с такой же беспощадностью как только что арбузы на бахчёвом поле, превращая траншею в смесь пыли, земли и шевелящегося кровавого месива  из наших солдат.  Прорвавшиеся танки, шли на следующую линию обороны, а нас ждала атака пехоты.
Немцы шли как на прогулку, автоматы наперевес, рукава закатаны до локтей. Я отдал приказ: «Приготовится к прицельной  стрельбе». И с наших окопов захлопали винтовочные выстрелы. Фашисты отвечали беспорядочной и даже не прицельной стрельбой из автоматов. Патроны они не экономили. Но они ещё не знали, что главный козырь всех русских атак – рукопашный бой. Пришло время следующей команде: «Приготовиться к рукопашному бою». На винтовках у солдат появились штыки. Я поднялся с траншеи во весь рост и закричал: «В атаку!», «За мной!». За мной бежали мои солдаты с криком «Ура!». Началась штыковая атака. Стоны, окровавленные тела  наших бойцов и врагов смешались в одну кучу. Немцы не выдержали напора русского рукопашного боя, отступили за бахчу и начали подготовку к новой атаке. Мы тоже возвратились в свои траншеи, забирая с собой раненых бойцов. Воздух прогрелся до такой температуры, что даже ветер не освежал, а носил по воздуху горячую пыль. Воды в флягах уже не было, раненые просили пить, а остальные терпеливо приводили боевое оружие в готовность к следующей атаке. Солнце стояло в зените и до ночи скорее всего надо выдержать несколько атак. Наша рота держалась три дня. У всех была одна мысль: «Пить, только пить. Глоток влаги был сейчас большой драгоценностью для каждого человека. Не в лучшем положении находились и немцы. Врагов разделяло поле сплошь усеянное зрелыми арбузами, путь до которых означал смерть. Ночью мы выделяли отряды бойцов за арбузами, точно так же поступали  и немцы. Желание добыть влагу было настолько велико, что ночных охотников за  арбузами не обстреливали ни с той, ни с другой стороны. На несколько минут было заключено, как бы внегласное перемирие. Судьбу изматывающих атак решила новое наступление немецких танков. Танки проутюжили наши траншеи и окопы, навсегда оставив в земле наших бойцов. Я пытался последний раз поднять солдат в атаку уже на танки, но снаряд, разорвавшийся рядом со мной, осыпал меня землёй, остатками человеческих тел. В ушах звенело, а за тем наступила странная тишина.
Когда я пришёл в сознание, я увидел, приближающихся немцев. Они подбирали после боя раненых. Тяжело раненых расстреливали, а того, кто мог подняться, забирали с собой. У меня была сильнейшая контузия, из ушей текла кровь, переносица была перебита осколком, штыковое ранение в плечо, и в обе ноги осколочные ранения. Немцы о чём-то говорили, но я не слышал их разговора, я не слышал ни каких звуков. От боли сознание отключилось. Я пришёл в себя, когда понял, что нахожусь у немцев, как военнопленный, вместе с другими нашими солдатами и командирами. Военнопленных формировали в колонны на железнодорожной станции для отправки в лагеря. Когда нас погрузили в вагоны, я с радостью нащупал лимонку, которая была замотана на моей окровавленной ноге. Мысль о побеге пронзила всё моё изуродованное тело.


Я испуганно смотрела на глаза отца, из которых текли беззвучные слёзы, и требовала новой страшной сказки, которая называлась «Побег». Только через несколько дней, папа  начнёт новый рассказ о войне.  Я удобно усядусь на только что связанные им березовые веники. И буду внимательно слушать, пока  снова из глаз отца не потекут скупые мужские слёзы старого ветерана. Как жалко, что папа  смог рассказать мне только немного военных историй. Скоро его не стало.


Страшная «сказка» №2 ПОБЕГ.

Эшелон с товарными вагонами полностью был забит военнопленными рядовыми солдатами. Офицеров военнопленных поместили в пассажирские вагоны под неусыпным конвоем немцев. Поезд шёл на Запад. За окном пробегали разрушенные станции, сожжённые деревни. Только по времени я мог догадываться где приблизительно может находится эшелон. Поезд остановился в небольшом городке. Казалось война не затронула эту местность. Тёплый летний вечер, стрекотня кузнечиков, запах цветущих пион. Я попросился  в туалет, мысль о побеге не покидала меня ни на секунду. Нога, перебитая осколком почти не двигалась. Я открыл окно и с трудом перевалился наружу. Конвойных не было, потому что вагоны поезда были намертво задраены.
Ночной городок жил почти мирной жизнью. Кругом слышалась украинская речь, хохот девушек, которые прогуливались с немецкими офицерами. Я, как позволяла раненая нога, быстрей  удалялся от эшелона. Вид у меня был устрашающий: перебитая переносица кровоточила, и всё лицо распухло. Кровь запеклась и запечатала глаз. Касательное ранение в голову, контузия,  перебитая нога. Штыковое ранение в плечо обездвижило руку. А вокруг счастливый смех девушек, ублажённых немецкими офицерами.
Для счастливого конца моего побега, надо было срочно избавиться от формы русского офицера. Я выбирал дома победнее и стучался. Просился на ночлег, а потом уже просто просил гражданскую одежду. Как только люди видели раненого советского офицера, сразу же закрывали дверь. Так я прошёл десять хат. Голодный,  измученный, отчаявшись получить помощь, я с трудом удерживал свою ненависть и обиду. Несколько раз порывался раскрутить с обмотки «лимонку» и бросить в хохочущих, целующихся с немцами девиц. Это была Западная Украина, которая приняла немцев, как освободителей. Я начинал понимать, что моя участь быть снова пленным. Так оно и случилось. Утром меня схватил немецкий патруль.
Меня вели через базарную площадь. На прилавках лежали пироги, пончики, всякие соленья и прочая снедь. Голова гудела от ранения и ноги подкашивались от голода. Запахи еды доводили до безумия. Никто не бросил мне ни кусочка хлеба, только одна старушка протянула мне грязную морковку. Я схватил морковку  руками, запёкшимися в крови,  и быстрей стал грызть. Через час я был уже  на станции, в товарном  вагоне поезда, который следовал на Запад.
Рядом сидели и лежали, такие же пленные. Двое смельчаков оторвали доски от пола вагона и на всём ходу решились сползти под поезд. Я пожелал им удачи, но проделать этот трюк с раненым плечом и перебитой ногой не представлялось возможным. Да и были мы уже за пределами нашей страны.
Нас привезли в лагерь военнопленных в Германию. Затем мы прошли сортировку, и я оказался в международном лагере военнопленных в Австрии под Веной.
Это был ШТАЛАГ 17А, в небольшом австрийском городке Кайзерштайнбург.

Мой отец был очень хороший мастер, столяр. Он всё мог починить отремонтировать. К нему вся деревня приносила для ремонта какие-нибудь вещи. Это были и часы и ведра, кастрюли, мотоциклы, велосипеды. Всё, что только может прийти в негодность. Отец всё делал бесплатно, с чувством добра и юмора.
Он очень любил оружие и всё, что стреляет. Сам был охотником и меня приучал к ружью. У него было прекрасное чувство юмора.
Однажды местное начальство организовало себе ночную охоту. Это, например, едет «уазик» по полям без дорог и  всех, кто попадает в свет фар, убивают. Трезвых на охоте, как правило,  не было. Утром к нему пришёл один из участников такой охоты. Он принёс своё ружьё,  ствол был изогнут почти на девяносто градусов. Оказалось его пьяного тряхнуло на кочке, и ружьё упало под колёса.
- Петрович, можно ли как-нибудь это исправить? – спросил он с мольбой в глазах, ещё красных от ночного развлечения.
-Ты знаешь, я бы ничего не исправлял, такое ружьё это редкая удача. Из-за угла хорошо стрелять - ответил мой отец и расхохотался.

Страшная «сказка» №3 ШТАЛАГ 17А.
Лагерь представлял собой целое поселение из бараков, где были свои улицы, перекрестки, указатели, точки охраны с часовыми.
Территория делилась на несколько частей высокой проволокой из сетки. Пленные союзнических войск занимали каждый свой сектор. Меня поместили в барак, который немцы называли «ревир», это вроде госпиталя, где содержались пленные комсостава, которые не могли работать из-за ранения.
Голод и боль, боль, голод и холод. Только эти ощущения занимали мозг. Пленные союзнических войск получали посылки Красного Креста. Русские лизали консервные банки из-под тушёнки, которые бросали американцы на нашу территорию через забор.
Мы как собаки бросались на объедки, а американцы хохотали и фотографировали нашу борьбу за консервную банкую.
Меню наших военнопленных составляла баланда из очисток картофеля и «витаминный» чай из веточек ели. Привозили пятнадцать бочек и только одна из низ была чуточку подслащённая, полицаи забирали её себе.
Тысячи людей в одном месте, которые должны были куда-то оправляться. Для этой цели был вырыт огромный котлован по краям которого были сделаны деревянные мостки с перилами. Глубина  этой ямы  была огромной. У многих от голода и слабости кружилась голова и они падали с мостков прямо в нечистоты. Тянулись наверх, просили о помощи, но снова падали. Каждое утро бульдозер засыпал  яму слоем земли  вместе с живыми ещё людьми.
Я ослабленный и контуженный, боялся упасть с этих мостков и по малую нужду украдкой справлял где-нибудь между бараками. Немцы наказывали за это жестоко.
Однажды около пищеблока мы нашли мусорную яму, где лежали почти испорченные очистки картофеля. Мы промыли их и решили вечером сварить. Развели костёр, поставили котелок с очистками и впервые утолили голод. Ели руками засовывая пятерню прямо в горячую   массу. На утро  все кто ел, были мертвы, а у меня было сильное отравление с поносом и высокой температурой. Тогда я решил, что буду лучше терпеть голод, а что попало не есть.
Врачом в нашем блоке был мой земляк из Орши - Пинчук. Он после этого отравления приносил мне часть своего пайка и таким образом немного поддерживал меня.
Вши, были ещё одним испытанием для пленных. Они плодились невероятно и гроздьями висели на внутренних швах одежды, доставляя невероятный дискомфорт. Мы разжигали костры и вытряхивали их из одежды в огонь. Это спасало ненадолго.
В лагере начался тиф. Меня болезнь не обошла стороной.
Больных тифом разместили в отдельном бараке. Нас было двадцать четыре человека. Каждое утро приходили врачи-полицаи и уносили мертвых, а на их место приходили другие.
Я лежал с очень высокой температурой, старался подняться попить горячей похлёбки, но дойти до конца барака не смог. Проход мне казался изогнутым, как туннель и я всё время натыкался на нары. Утром я уже не подавал признаков жизни от голода и температуры.
Полицаи уносили мертвых, дошли до меня. На мене был отличный кожаный комсоставовский ремень. Один из полицаев давай его с меня снимать.
- Ему ремень уже не понадобиться – ворчал полицай.
Но тут я очнулся из забытья и тихо прошептал:
- Хлопцы, не надо, я ещё живой.
Полицаи отпрянули от меня  и оставили умирать.
- Оставь, завтра заберём – сказал один из них.
Очень немногие из нашего тифозного барака остались жить, но наверно моя деревенская приспособленность, моя молодость не дали мне умереть. Кризис прошёл, и мой организм пошёл на поправку. Врач Пинчук снова нашёл меня и с удивлением понял, что я перенёс тиф. Истощённый до предела организм, тем не менее  не принимал пищу. Совершенно не было аппетита, только горечь во рту.
- Хочешь жить ешь, силой ешь, живот разберётся – говорил мне Пинчук.
Я выжил, и вскоре меня перевели в общий барак «ревира». Ранение гноились, под повязкой в раненой осколком ноге ползали черви.
Очень медленно ко мне возвращались силы.  1 марта  сорок второго года мне исполнилось двадцать два года.
(Продолжение Следует)


Рецензии
Уважаемая Айника! Напишите мне ссылку этих 3-х историй, и я выложу их в Анонсы за мой счёт.
Такое произведение нельзя предавать забвению.
Эмма Жарикова

Жарикова Эмма Семёновна   29.01.2016 02:30     Заявить о нарушении
Добрый день, Айника! В процессе поиска моего пропавшего без вести отца, военного врача, я подавала запрос и в Австрию (ответа не получила), и читала
воспоминания выживших солдат. Там я узнала, что только советских военнопленных и итальянцев заставляли работать (в том числе и в Германии), а французы, американцы и англичане бездельничали целыми днями и поедали лакомства, присланные им с родины друзьями, родными и близкими. Красноармейцы же не имели никакой связи с родиной и гибли от тяжелого труда и баланды. Ваш отец выжил чудом...Светлая ему память!

Жарикова Эмма Семёновна   29.03.2017 21:39   Заявить о нарушении
На это произведение написано 6 рецензий, здесь отображается последняя, остальные - в полном списке.