Санюшка

      Иван Сафронькин был обычным человеком. Любил сидеть в кабачке и рассказывать друзьям о своих удалых похождениях в соседнюю деревню за даровыми яблоками, любил гулять на веселых деревенских вечеринках, кои редко оставались по окончанию празднества без веселого же мордобитья, любил кататься с местными детишками в корыте с крутой заснеженной горы морозными ясными днями, любил слушать, как читает по слогам его маленькая дочка Санюшка. Он любил жизнь, жил радостно, насыщенно, совсем по-русски.
В доме он заправлял всеми делами. Его просторный, крепко сколоченный дом отличался добротностью, простой и вечной. Все хозяйство держал он в своих руках прочно. Ранним утром выпускал пастись корову и задавал корму другой скотине, топил печь, ставил на огонь кашу, щи или иное, что Бог послал, а затем и дочурка просыпалась. Вместе день они проводили весело и полезно. А больше у них никого не было. Санюшкина мать умерла, когда дочери был год от роду. Сафронькин, похоронив свою боль глубоко в сердце, нашел утешение в любимой дочке. Скоро он привык сдерживать горе и зажил хорошо и в достатке, посвятив себя будущему в лице Санюшки.
В то утро Сафронькин проснулся раньше обычного. Ему снилась жена Катенька. Она стояла посреди болота в белом легком платьице и простирала к нему руки. Ее алые воспаленные губы шептали что-то, но что Иван не мог понять: он стоял далеко от нее, на сухом берегу, и метался туда-сюда в поисках длинной палки, хоть чего-нибудь, что может помочь спасти жену. Катенькины босые ноги соскользнули в зеленую жижу, и вся девушка медленно начала опускаться вниз, завязая в топкой мутной каше. Сафронькина кольнуло в сердце паническим ужасом. У него мелькнула мысль, что все это наваждение – заговор против него, что кто-то решил посмеяться над его жалкими мучениями и сознательно подкидывает ему самые страшные фантазии. Он мотнул головой и бросился бежать по едва намеченной тропке в глубь болота. Сафронькин был еще далеко, а девушка тонула быстро. Уже ее длинные черные косы коснулись болота, а он не преодолел и половины расстояния, отделявшего ее от спасения. Бежать, бежать, не думая ни о чем, не останавливаясь. Уже по грудь увязла жена, а он так далеко! Дыхание сбилось уже не раз, и воздух прорывался в легкие со скрежетом, разливаясь свинцовой тяжестью. Но вот он приблизился настолько, что смог услышать Катенькин надрывный крик: «Спасайся, Ванечка!» и различить слезы на ее черных глазах, осененных тревогой.
      Сафронькин проснулся в холодном поту, рывком поднялся на кровати и некоторое время приходил в себя, потом встал и подошел глянуть на  спящую дочку. Она мирно посапывала, укутавшись до подбородка в одеяло. Распущенные русые волосы разметались по подушке. Ее веки чуть подрагивали во сне. Оставив дочку сопеть в постели, Иван вышел во двор, выпустил корову и глубоко и горько вздохнул. Недобрым знаком был этот сон, никак принесет он большую печаль. На следующий день по радио объявили войну…

  - Папа, папа! Ты чего стоишь?
  - Эх, Санюшка… Что же случилось! Как же я тебя одну-то?
  - Что случилось, пап? – заплакала девочка.
  - Война началась, война. Но ты не бойся, у нас все будет хорошо.
      Санюшка и не боялась. Она просто не знала, что такое война.
      Через два дня папа уехал, а Саша осталась одна в большом добротном доме, таком одиноком для маленькой девочки без семьи. Вечером к ней перебралась соседка тетя Валя. Она жила одна, скучала и согласилась смотреть за Саней, готовить и убирать. Ей было нетрудно, потому что девочка была послушной и самостоятельной для ребенка шести лет.
Так Санюшкина жизнь переменилась в один день. Никто больше не подкидывал ее на руках в безоблачное небо и не пел на ночь теплым глухим голосом колыбельные, не трепал ласково по светлой головке, не смотрел с радостью, как она носится по зеленой мокрой траве, да и Санюшкой ее больше никто не называл. Она стала теперь Александрой. Взрослой девочкой, из-за войны лишенной детства.
      Через полгода на отца пришла похоронка. На бумаге значилась фамилия – Сафронькин. Черные знаки, как приговор к вечным страданиям. Такая обычная сухая похоронка, которой закончилась жизнь ее самого лучшего папы.
      На бумагу закапали слезы Ваниной совсем взрослой шестилетней дочери.