Вход на выход ЧастьI Гл. II

      
         Я шагнула за дверь.
         Кабинет сверкнул белизной, словно ясный зимний день. Кафельные стены, стол, стулья, круглые плафоны под потолком — всё белым-бело. Даже оконные стекла замазаны белилами почти до верха — предусмотрительная мера от любопытных прохожих.

         Дневной свет проникал в кабинет только через узкую щель под самым потолком.

         Напротив двери возвышалось гинекологическое кресло — тоже белое.
Его мудреная конструкция наверняка заимствована у крабообразного монстра из фильма ужасов: доска для возлежания тела подобна твердому панцирю, а крючковатые подпорки для ног — цепким клешням.

         Само громогласное название (гинеко-, да еще и -логическое) невольно вызывает аналогии с другими изобретениями человечества, предназначенными для сидения: зубоврачебным креслом, электрическим стулом…

         Напрасный труд искать удобства в гинекологическом кресле. Лежать на голой доске жестко, подлокотники отсутствуют за ненадобностью (при осмотре руки пациентки должны покоиться скрещенными на груди). А металлические подпорки кусают колени холодом, вынуждая жертву раздвигать их и обнажать сокровенное место перед взором в общем-то постороннего человека.

         В кабинет меня пригласили рановато: гинекологический монстр был занят. В его объятиях покоилась полуобнаженная беременная. Клешни захватили ее ноги, волосатая промежность «таращилась» на входящих. Над торчащими коленями возвышался шарообразный живот, за которым роженица, как за ширмой, могла спрятать лицо — с тем же успехом, с каким ребенок, играя в прятки, прикрывает глаза ручонками и наивно полагает: если он ничего не видит, то и сам невидим.

         — Садитесь! — пригласила меня врач к столу.

         Почуяв присутствие постороннего, беременная в кресле стыдливо задергалась и зашевелила пальцами ног, будто перебирала клавиши фортепиано.
         Ее откровенная поза приковала меня: еще никогда не доводилось видеть женскую промежность в столь вульгарной открытости.
         О ужас, но непристойность завораживает не меньше красоты! И чем сильнее шокирует картина, тем труднее оторвать от нее взгляд…

         — Да садитесь же! — одернула меня врач. — Не задерживайте товарищей, здесь очередь.
         Я присела на стул.
      
         — Фамилия, имя, отчество? — быстро чеканила доктор, размашистым, неразборчивым почерком занося ответы в карту беременной. — Лет сколько?
         — Двадцать… с половинкой, — робко произнесла я.
         — Никого ваши половинки не интересуют, — заметила она. — Отвечайте по существу и короче.
         Я сконфузилась.
         — Полных лет сколько? — повторила она.
         — Двадцать, — промолвила я.
         — Рост?
         — Сто пятьдесят восемь. Короче — полтора.
         — Вес?
         — Пятьдесят. Ровно.

         Не поднимая глаз от карты беременной, доктор протянула мне градусник, и я суматошно засунула его в подмышку. Затем она торопливо измерила пульс, давление и деловито велела показать язык.

         Я послушно высунула язык и с придурковатым выражением лица, как на известном портрете Эйнштейна, стала ждать, когда доктор обратит внимание на вырост из ротовой полости.

         Но она не торопилась взглянуть. Подождав, я вернула язык на место, но тут же вновь получила команду:
         — Язык!
         Я снова спешно вытащила его. Доктор бегло взглянула:
         — Скажите «а-а…».
         Я вяло акнула.
         — Громче! Вытащите язык как следует! — скомандовала она.
         — А-а-а!!! — выдавила я, будто при удушье.
         — Нормальная? — задержала она на мне взгляд.
         — …Кто? — испуганно заморгала я.
         — Температура, — нетерпеливо уточнила она. — Температура есть?
         Я вынула градусник:
         — Есть.
         Она насторожилась:
         — Какая?
         — Тридцать шесть и шесть.
         — Что голову морочите, если нет температуры?! — раздраженно дернулась она. — Теперь держите ножницы, идите в коридор, подстригите ногти.
         — Простите, но я стригла ногти два дня назад, — известила я.
         — Покажите.
         — Вот, — вытянула я руки вперед.
         — Тогда обработайте, — затараторила она. — Вот, держите баночки с йодом и зеленкой: в коридоре продезинфицируйте ногти зеленкой, а соски смажьте йодом.
         — Зачем мазать соски йодом? — удивилась я.
         — Чтоб не потрескались.
         — А почему они должны потрескаться?
         — Обработаете, вот и не потрескаются. Идите, выполняйте, а потом — в кресло. — Она закрыла медицинскую карту. — Следующий!


         Чтобы опрокинуться на спину гинекологического монстра, пришлось одолеть крутую трехступенчатую лесенку у его подножия, а на верхней ступеньке с ловкостью эквилибристки развернуться и распластаться на спине, задрав конечности вверх.

         Восхождение было закончено, но доктор не спешила к рабочему месту.
         Только после многократных визитов к гинекологу я уяснила, что обыкновенно он не торопится к креслу, любезно предоставляя пациентке возможность отдохнуть в полной мере — всё-таки кресло, как сиденье, предназначено для релаксации и отдохновения.

         Пока пациентка с растопыренными ногами наслаждается отдыхом, гинеколог с многозначительным видом строчит каракули в медкарте, будто именно крючкотворство, а не живой человек, является его главным делом.
         Затем он неспешно и тщательно моет руки и уже направляется к креслу, как вдруг его отвлекает неожиданно вторгнувшийся в кабинет словоохотливый коллега. Они оживленно обсуждают ряд вопросов житейского характера.
         А пациентка вкушает блаженство, проветривая и без того изрядно озябшую промежность.

         Закончив беседу, доктор снова моет руки, нехотя подкрадывается к креслу, скрепя сердце натягивает перчатки, будто собирается с духом перед ответственным, но не очень приятным занятием, и вот наконец-то начинает омерзительно ковыряться в чреве, точно ненасытный червь в спелом плоде.

         В этот щекотливый момент пациентка далека от блаженства. Впрочем, настолько же далек от него и гинеколог. Здесь чувства врача и пациентки едины, и трудно сказать, кому из них слаще.

         Конечно, сегодня, когда акушерство и гинекология достигли уровня дорогостоящей услуги, гинеколог, если кошелек пациентки не слишком тощ, станет копошиться во внутренностях с подчеркнутой любезностью и видимым удовольствием.
Но в светлом прошлом бесплатного медицинского обслуживания всё обстояло иначе…

         С распахнутой промежностью я приветствовала очередную посетительницу кабинета. Похоже, зрелище на гинекологическом кресле тоже впечатлило ее и безнадежно приковало к месту.
         Я стыдливо задергалась, пытаясь свести колени. Скольких посетительниц еще мне придется встретить с открытой «душой»? За дверью уже слышны их голоса, а ворчливая кладовщица там, на месте, — точно вратарь у ворот, безуспешно отбивается от неоплачиваемых «сверхурочных».

         Вошедшая в кабинет боязливо присела к столу врача, а мою срамоту прикрыла неожиданно возникшая у кресла улыбчивая медсестрёнка в аккуратном белоснежном халатике и накрахмаленном колпачке — прямо фея с небес!

         Только в руках у нее не волшебная палочка — заветная мечта любителей сказок, а большие, потемневшие от времени портняжные ножницы.
         Что «фея» вздумала кроить ими на гинекологическом кресле?!

         Приподняв голову, я напряженно всматривалась в загадочные действия медсестренки: та старательно пыталась зажать концами доисторических ножниц лезвие бритвы, и наконец ей это удалось.
         С замиранием сердца я догадалась, что «фея» собирается обрить меня, а доморощенное орудие в ее руках — бритвенный станок для промежности!
         — Простите! — спохватилась я. — Но, готовясь к родам, я всего пару дней назад обрилась.
         — Ну и что? — улыбнулась «фея». — Все равно надо. Так положено.

         Сбривание волос на голове и лице — исстари сложившийся противоречивый обычай, сопровождавший всевозможные посвящения.
         Петр I в далеком прошлом ввел правила, заставлявшие многих подданных брить бороды, вообразив сим действом приблизить их к облику культурного европейского вельможи. Но отчего-то бородачи возроптали, словно вместе с остриженными космами на скулах лишались богатырской силы.

         Сегодня мужчины бреются охотней, считая щетину на лице признаком животного начала.

         В некоторых странах насильственному обриванию голов подвергались овдовевшие женщины. Бедняжки искренне скорбели, что не умерли с мужьями в один миг, — настолько позорной считалась участь лысой вдовы.

         Монахи добровольно принимали постриг. Для них пышная шевелюра становилась нешуточным препятствием на пути к святости.

         Нынче наголо стригут новобранцев, почетно призванных служить родине; обривают и осуждённых, совершивших преступление.

         По сей день человечество стрижется, бреется и совершает немыслимые манипуляции с волосами, упорно корректируя свой внешний вид, самонадеянно полагая, что Бог, сотворяя себе подобных, допустил непростительные оплошности и огрехи, исправить которые — наиважнейшая задача человечества!

         К какому разряду посвящений отнести сбривание волос в промежности роженицы — к возвышающим до святости или к позорно унижающим — трудно сказать. Целесообразность этой процедуры вряд ли доказана научно и наверняка не подтверждена историческими образчиками.

         Если это чисто гигиенический ритуал, то, пожалуй, следует обривать рожениц с головы до пят — мало ли что…

         Бесспорно одно: из всех прочих мест, подвергаемых стрижкам и бритью, скребок лезвия по промежности наиболее неприятен. И небезопасен! Того и гляди, лезвие соскочит с ножниц и отрежет что-нибудь нужное — в угоду местным обычаям Берега Слоновой Кости, где малолетних девочек издревле подвергали обрезанию с помощью первых попавшихся под руку острых предметов!

         И поныне в некоторых общинах этой страны женский половой орган продолжают «усовершенствовать», вырезая «лишнее». Жуть, но в ходе кровавой операции используют даже жестяные крышки от консервных банок, завезенных туда французскими колонизаторами.

         Пожалуй, сейчас, перед приближающимся к промежности лезвием, стиснутым древними ножницами, не стоит дергаться! Лучше принять неминуемую процедуру покорно, как и всё прочее, что невозможно изменить, и во имя сохранности деталей промежности лежать смирно, замерев гусеницей.
         
         Вжик, вжик — проехались ножницы, и ноги мои затрепетали!
         Вжик, вжик — царапнуло лезвие, и пальцы ног подогнулись лапами испуганного попугая.
         — Слезайте, — улыбнулась «фея». — Что случилось?
         — …Кажется, кровь.
         — Поранились? — посетовала «фея». — Да, действительно, кровь… Ну ничего, ступайте туда.
         — Куда?
         — В «Клизменную». Вам поставят клизму, а потом — в душ.
         Утерев рукой кровь с ранки, я побрела, куда послали…

   





 

       Продолжение: http://www.proza.ru/2010/05/19/511