Вход на выход ЧастьI Гл. IV

         Палата была просторной, с большими высокими окнами и двустворчатой дверью, но неуютной и обшарканной.
         Крашеные стены местами облупились. На полу, покрытом линолеумом, кое-где виднелись дыры.
         Вдоль стен, сиротливо прижимаясь боками, вытянулись четыре койки — по две напротив друг друга. Пятая одиноко стояла в центре. С потолка свешивались круглые матовые плафоны.

         Над двустворчатыми дверями ярко горела сигарообразная лампочка с надписью «Выход». Над ней — круглые часы. В углу палаты — медицинский столик с подносом, накрытым марлей.
         Палата явно давно не проветривалась.

         Койка подо мной — металлическая, на высоких ножках. Пружинистое дно ее сплетено кольчугой и покрыто ветхим матрасиком. Матрас застелен детской клеенкой и фланелевой пеленкой. Хлипкое одеяло тоже детского размера — уместиться целиком под ним было невозможно. Подушка и вовсе отсутствовала.

         Придя в себя от коридорной гонки, я огляделась, на чем бы остановить взгляд, ведь лежать здесь — незнамо сколько.
         Выбор невелик. Справа — унылая серая стена. Прямо — двери в коридор. Слева, у изголовья, — грубосколоченный, высокий, вровень с койкой табурет с желтым судном наверху и чьей-то помутневшей от времени мочой.

         В койке напротив — роженица: рыжеволосая, взлохмаченная, с отсутствующим взглядом. Она металась головой по голому матрасу и стонала. Около ее изголовья — такой же табурет с судном. Наполнено ли оно — неизвестно.

         Позади меня тоже надрывные звуки. Их исполнитель не виден…
         Итак, в палате нас было трое. Все мы лежали ногами к выходу и, несомненно, находились на разных стадиях родовой деятельности.

         Сперва мне было жаль соседок, и сердце мое сжималось при каждом мучительном стоне, издаваемом то одной, то другой.
         Что такое схватки, я испытала на бегу в коридоре, но теперь меня отпустило, а их, бедняжек, жестоко скручивало. Было больно на них смотреть. Слышать — тем более.
         Мысль о том, что я могу дойти до такого же полувменяемого состояния и выть, точно собачонка, удручала.

         Палата стенала, но врач не появлялся. А мне тоже требовалась помощь: я истекала околоплодными водами. Опасно ли это и чем грозит ребеночку — неизвестно, но пеленка и подол рубахи мало-помалу промокли.
         Наконец явилась доктор, обошла палату, скоренько выслушав сетования соседок.
         Остановилась и у моей койки:
         — Фамилия, имя, отчество?
         Я назвалась и пожаловалась:
         — Доктор, подо мной мокро!
         — Я не доктор, а медсестра, — уточнила она. — Ногти почему зеленые?

         — …Видите ли, — стала прятать я руки под одеяло, — в приемном отделении врач… перепутала и велела мне продезинфицировать ногти зеленкой, а соски йодом, когда надо было наоборот. Я сделала, как велели, и вот…
         — Так и отвечайте: дезинфекция, — перебила медсестра.
         — Да, дезинфекция, — послушно повторила я. — Но меня не это беспокоит. У меня отходят воды, пеленка сильно промокла, рубаха тоже, и я не знаю, как быть…
Медсестра приподняла край одеяла, взглянула на простынь:
        — Да, отходят воды. Ну и что? Матрас-то сухой. Лежите.
        — …А нельзя ли сменить пеленку?
        — Лежите! — последовало уже у выхода из палаты.

        Двустворчатые двери за ней остались распахнутыми. В коридоре виднелся стол медицинского поста, освещенный криво изогнутой настольной лампой. Легкая тень от лампы падала на стену, украшенную черно-белым портретом «пятизвездочного» Вождя пролетариата*.

        Вождь со стены смотрел нешуточно, проницательно. Гипнотический взгляд его приковал внимание. Раньше я особенно не разглядывала Вождя — ни к чему было. Но теперь всмотрелась (да и куда еще было смотреть?).

        Дородный, большеголовый мужчина с выраженными линиями густых бровей и гладко зачесанными темными волосами в целом казался привлекательным. Портрет изображал мужественного, энергичного и уверенного человека. Я позавидовала ему: уверенности мне всегда не хватало.

        Сильный спазм периодически схватывал нутро, буравя внутренности. Тянущая боль пилила поясницу, но я не стонала и была горда своей выдержкой.

        Тем временем палата пополнилась: одна за другой прибыли две новенькие. Разместившись по койкам, прикрывшись одеялками, они потерянно оглядывались. Вживались.
        Ни одна из них не могла созерцать портрет Вождя — он был вне поля их зрения.

        Вскоре новенькие обвыклись и начали постанывать. Сперва робко, затем все голосистее и убедительнее.

        Особенно неуемной оказалась соседка в центральной койке. С ужасным мычанием она вдруг поднялась и, подав плечи вперед, двинулась в коридор к медицинскому посту.

        Пост был пуст. «Центральная» повыла у портрета Вождя, потерянно огляделась по сторонам и ни с чем вернулась в палату, но ложиться не спешила. Заложив руки за спину, усиленно растирая поясницу и издавая нечеловеческие звуки, она сновала по палате, не находя себе места.

        В который раз проносясь мимо, она пошатнулась и всем телом навалилась на спинку моей койки. Лицо ее побагровело, на лбу выступил пот. Бедняжку трясло, колени ее дрожали. Вместе с ней потряхивало и меня, и койку.
        Чуть только ее отпустило, я не удержалась от сочувствия:
        — Очень больно?..

        Она глянула на меня, как на непростительно здоровую в палате смертников:
        — Скоро узнаешь!

        Ее вновь скрутило до потемнения в глазах, и она издала вопль такой силы, что в палату, словно на сигнал бедствия, вбежала постовая медсестра:
        — Кто разрешил встать?! Что за прогулки устроили? Хотите, чтобы ребенок родился головой об пол? Сейчас же в койку!

        «Центральная» опешила, стала объясняться. Торопливо, бестолково. Голос ее потерял резкость и стал по-детски трогательным. Дрожащими руками она обмахивала живот, будто в нем что-то вскипало, и она пыталась это «что-то» остудить.
        Медсестра повторила:
        — Лечь, сейчас же!
        «Центральная» захлопала глазами и ретировалась.

        Железно оглядев палату — не вздумает ли еще кто прогуляться, — медсестра вышла.

        Спустя время койку «центральной» окружили врачи. К ней подвезли громоздкий, похожий на сундук аппарат с разноцветными лампочками и длинными проводками.
        Проводки приладили к обнаженному животу роженицы и приступили к обследованию. Аппарат мигал радужными огоньками и тоненько попискивал. «Центральная» жалостливо вторила ему.
        — Что, что?.. — обеспокоенно повторяла она, пытливо всматриваясь в озадаченные лица людей в белых халатах.
        Минуты тянулись, «центральная» теряла терпение.
        В один миг доктора переполошились.
        — Пульс плода отсутствует! — быстро проговорил один.
       — Каталку, живо! — уже выбежав в коридор, крикнул другой.

       Предчувствуя нечто ужасное, «центральная» залилась слезами. Ее пытались успокоить, но она зашлась рыданиями.
       Ее, рыдающую, переложили на каталку, ногами вперед вывезли из палаты и покатили в противоположном от «родильной» направлении.
       Удаляясь, ее крики и плач затихли.

       Палата провожала соседку минутой молчания: все осмысливали ужасную возможность быть увезенными не в «родильную». Страх сделал всех тише. Но вскоре все пришло в норму, стонущий фон набрал силу, а место «центральной» заняла новенькая. Нас снова стало пятеро, как октябрят в октябрятской звездочке…

       Странный звук из коридора привлек всеобщее внимание. Это было звонкое бряканье, будто кто-то шутки ради привязал к хвосту кошки металлические банки и та в панике неслась прочь от ею же производимого грохота. Периодически смолкая, бряканье приближалось.
       Наконец в палату вкатилась тележка, грохочущая кастрюлями, стопкой тарелок и стаканами. Тележкой управляла широкая сиреневощекая буфетчица.
       По-деревенски громко и простодушно она призвала:
       — Девоньки, ужин! Кушать, миленьки! — и чуть тише добавила: — Кто кушать не будет, отказывайтесь сразу, чтоб тарелки зря не марать, а то уж руки загнивают, столько посуды намыла за день!

        Привлеченная звонким кличем, рыжеволосая напротив приподняла голову с матраса. Буфетчица подкатила тележку к ней и накрыла «стол»: водрузила на табурет рядом с судном тарелку и стакан.

        Мое удивление странной сервировкой «стола» буфетчица тоже расценила как проявление аппетита. Дребезжа, тележка развернулась и подъехала.

        Душок сваренного на общепитовский лад минтая и вид слипшихся серых макарон вызвали тошноту. Невольно я прикрыла нос рукой и поспешила отказаться от ужина.
        Буфетчица одобрила:
        — Рыбу правильно не ешь. Ее, может, кошка моя и слопает... А что это у тебя, девонька, ногти зеленые, как у гусеницы?
        — …У гусеницы нет ногтей, — почему-то сказала я, поспешно пряча руки. — Это дезинфекция такая...
        — А у тебя что, ногти больные? — не отставала буфетчица.
        — Ничего и не больные, — надула я губы, — мне врач велела так… продезинфицироваться.
        — Придумают же всякую дурость эти доктора, — пожала она плечами.

        Мне хотелось, чтобы дотошная тетка со зловонной тележкой поскорей убралась восвояси, но она не торопилась.
        — Рыбу не бери, — продолжала она, — а компоту возьми, девонька. Вся ночь впереди, пить захочешь — воды кто подаст?

        Я очумело уставилась на буфетчицу: да что она такое пророчит?! Провести здесь всю ночь?! Да она с ума сошла, эта тетка! Нет, еще час, от силы два…
— Налью компотку-то? — не унималась буфетчица. — Вот, давай табурет тебе ближе пододвину, а то не дотянешься до стакана, миленька.

        Я и пикнуть не успела, лишь брезгливо поморщилась, как к судну с мочой пришвартовался стакан с компотом.
        Немой вопрос застыл на моем лице, но буфетчица и глазом не моргнула, будто судно по соседству со стаканом — изящная конфетница рядом с компотницей.
        — Так-то лучше тебе будет, девонька, когда табурет поближе, — заботливо проговорила она и неожиданно наклонилась, простодушно поворошив мои волосы и погладив лоб.
       Рука у нее была теплая, мягкая.
       — Ой, девонька, — участливо спросила она, — а губы-то так зачем понадкусывала?.. Больно сильно?
       — …Больно, конечно, но терпеть можно… только мокро очень, пеленка подо мной промокла, а ее почему-то не меняют.
      — Ай-яй-яй, — посетовала добрая буфетчица. — Поздно уже. Сестра-хозяйка уж, наверно, домой ушла… Знаешь что, девонька, будь хоть ты умной! Встань, пеленку в судно отожми. Все ж посуше тебе станет, а?
 
      Совет медленно доходил до адресата…
      — Ну, будь, — приветливо кивнула буфетчица мне на прощание.
      Тележка развернулась, покатила к выходу, но не вписалась в двери. Непослушные колеса зацепили левую створку, и она прикрылась.
      Тележка загромыхала прочь по коридору.
      Когда подо мной уже образовалась лужа, я решила воспользоваться советом буфетчицы и отжать пеленку в судно...

_________
 *Леонид Ильич Брежнев – гениальный вождь Коммунистической партии Советского Союза, маршал, идеолог и писатель. Правил в СССР с 1964 по 1982. За многочисленные заслуги перед отечеством был награжден орденами-звездами героя Советского Союза.
 

      Продолжение: http://www.proza.ru/2010/05/20/667