Вход на выход ЧастьI Гл. V

        Рождение должно сопровождаться сказочной красотой и ничем не омраченной радостью будущей матери.
        Я прикрыла глаза и принялась «рисовать» малышу приятные картинки.
        Вот просторный луг со свежескошенным сеном, одурманивающим терпким запахом зелени и благоуханием полевых цветов.
        Вот стройные ряды золотистых стогов, растущих к солнцу.
        Вдали — нивы, и ласковый ветерок спешит пригладить нетронутые травы.
        Вот косари — румяные, с обветренными лицами, пышущие здоровьем мужчины и женщины — широко вздымают косы, дружно срезая упругие стебли на корню.

        Среди них молодая, дородная, полная сил беременная женщина на сносях.
        Она проворно, наравне с залихватским мужиком, орудует косой, без тени усталости и изнеможения. Все в ней дышит задорным пылом.
        Но вдруг ее прихватывает — настал долгожданный час!
        Одним махом воткнув косу в землю, она, широко улыбаясь солнцу и ступая босыми ногами, заваливается в пахучий соседний стог — мягкий, как перина, и теплый, как материнское слово.
        Ничуть не мучась, с блаженством на загорелом лице, она вскоре рожает малыша.

        И звонкий крик младенца, вдохнувшего чистый воздух, ошеломленного сиянием безоблачной синевы и добрым блеском солнца, приводит мир в иступленный восторг!
        Птицы щебечут поздравления, пространство дрожит от радости! Лучик солнца милует свершившееся материнство!
        Цветы ликуют, бутоны с нежностью тянутся к матери с младенцем, лепестки с упоением шелестят аплодисментами, а колокольчики трезвоном возвещают славу!
   
        Свершилось чудо из чудес: рожден на белый свет ребенок!
        И мать, счастливая и гордая, прижимает малыша к налитой груди и кормит его с ласкою безмерной…

        Что я забыла здесь, в роддоме, в нелепой «каменной родильне», придуманной незнамо кем! Рожали же бабы исстари в естественной среде!
        Эх, вырваться бы мне из заточения, из серого родильного «мешка» и полететь бы на свободу в чисто поле, залечь в зеленый луг, упасть в объятия синеглазых васильков…

        Но вмиг картина родов изменилась, как только я всерьез представила себя на месте одинокой роженицы в поле.
        Вот отчего-то я уткнулась носом в сырую землю и вздумала рожать на четвереньках: коль человек произошел от обезьяны, то следует по-обезьяньи и рожать!

        Представить сложно, чтобы кто-то из животных при родах запрокинулся на спину. Рожают все зверушки на четырех ногах иль лапах.
        Разве годится, чтобы вдруг слониха при родах задрала к небу все четыре ноги?

        И обезьянка приветливо протягивает руку под живот навстречу плоду. Видя, как идет ее детеныш, она готова подхватить малыша: он явится на трепетную, ждущую его ладонь. Не упадет, не ударится о землю, не испугается, а, тотчас ощутив тепло заботливой руки, проникнется доверием к новоиспеченной маме. И ей удобно так привлечь детеныша к соскам. И пуповину перегрызть ей тоже так сподручней…

        Стоп! Пуповина!!! Что-то здесь не так… Открутим пару кадров фильма-идиллии назад: вот я, готовая родить, стою на четвереньках и привлекаю новорожденного к своей груди.
       Но… за ним из чрева тянется пуповина — скользкая, упругая жилка, похожая на длинную кишку, которую нужно перерезать.
       А в чистом поле, среди стогов, под рукой нет ни ножа, ни скальпеля.

       Выходит, я должна вцепиться в склизкую кишку, по сути — в самое себя, и, точно зверь, терзать себя зубами?! Да это то же, что и откусить собственный палец!

       Так иногда поступает песец, угодивший в капкан: перегрызает застрявшую лапу и, истекая кровью, пронзительно скуля от боли и отчаяния, спасается от смерти на трех конечностях. О, ужас!

       Я открыла глаза и с облегчением вздохнула: как хорошо, что я в роддоме! Здесь не страшны ни сильный дождь, ни палящий зной, ни шквальный ветер. На помощь в нужный момент придут квалифицированные специалисты, решат, что и когда мне делать, и — главное — разберутся с пресловутой пуповиной без моего участия.
       Я ее даже никогда не увижу!

       Картина родов в стоге сена теперь мерещилась ужасной. Я пыталась отвязаться от нее, как от кошмарного наваждения, но она всплывала вновь и вновь, а воображение дорисовывало холодящие душу подробности расправы с пуповиной и с… последом. Кстати, куда девает послед роженица в стоге сена? Животные, кажется, его съедают!
       По спине пробежали мурашки омерзения…
      
       В коридоре виднелся Вождь. Но теперь прикрытая створка двери делила его пополам. На меня смотрел пол-Вождь: пол-лба, полноса, полрта, полподбородка и по одному, но целому, уху и глазу.

       Перерывы между схватками я посвящала пол-Вождю: стоило медленно повернуть голову влево — он исчезал за створкой; голову прямо — и он возвращался на место. Было забавно, что частоту и продолжительность встреч с ним можно регулировать по своему усмотрению.

       Но вскоре вольное обращение с Вождем было наказано: меня затошнило. Желудок вспучился, будто в нем проснулся дремлющий вулкан, и зреющая лава медленно, но верно карабкалась вверх по пищеводу. Усилием воли я пыталась подавить дурноту, надеясь, что «вулкан» потухнет и тошнота самоликвидируется. Тщетно.

       Печально, но никто из соседок не знал, где находится ближайший туалет. Я собралась идти на его поиски в коридор, как вдруг стало ясно, что унитаз уже не понадобится: созревшая «лава» рвалась наружу.
       Небольшое усилие, наклон к табурету — и… содержимое желудка перемешалось в судне с чужой мочой и жидкостью, выжатой мною из пеленки.

       Позор, но извержение сопровождалось красноречивыми блеяниями и фырканьями, сдержать которые было выше моих сил! А нижняя часть тела аккомпанировала верхней звуками надрывающегося в поле трактора!

       Это многоголосие соседки поддержали мощными завываниями. Невольно я подхватила их и, забыв все приличия, ударно застонала. Получился в чем-то слаженный квинтет.
       Звучная хоровая партия привлекла постовую медсестру. Она влетела недовольная, и я поспешно повинилась в случившемся.
       — Очистилась, — выслушав покаяние, промолвила постовая тоном исповедника, отпускающего грехи. — Ложитесь!

       Еще немного обессиленно повисев над судном, я рухнула, с благодарностью вспоминая буфетчицу, которая предусмотрительно пододвинула к койке табурет. Не сделай она этого, я не дотянулась бы до судна, перепачкала пол и умерла бы со стыда! А уж какое форте могла бы выдать на это постовая медсестра — все уже в курсе.

       После очищения во рту пересохло, язык стал шершавым, как у кошки; захотелось пить. Хорошо, что дальновидная буфетчица уговорила меня взять компот. Я потянулась за стаканом, но тут же оставила мысль о питье: в компоте плавали какие-то сгустки. Возможно — кусочки сваренных в нем ягод, возможно — брызги из судна.

       Я передумала пить, а через некоторое время уже боролась с нестерпимой жаждой. Потом — с брезгливостью. Когда победила жажда, я аккуратно осушила стакан, процеживая жидкость плотно сжатыми губами.
       Что ж, случается, и кошка слизывает собственную отрыжку…

       Через пару часов палату посетил настоящий доктор. В том, что он настоящий, сомнений не оставалось. Это был солидный немолодой человек с благородной проседью, аккуратными усиками и бородкой. Он вошел, по-хозяйски распахнув двери.
       Позади него, с медицинским журналом в руках и — о, радость! — с чистой пеленкой, ступала постовая медсестра.
       Приятной внешностью и добродушным приветствием доктор сразу вызвал всеобщее расположение. По палате прокатилась волна радостного оживления…
      
       Обход начался с рыжеволосой. Доктор присел на край ее койки. Роженица охотно, но с заметным усилием пододвинулась.
       С милейшей улыбкой и подчеркнутым вниманием доктор выслушал пациентку и приступил к ее осмотру.

       Постовая раболепно стояла подле и с готовностью фиксировала результаты осмотра в журнале. Она услужливо выполняла указания доктора, безошибочно угадывая моменты, когда ее помощь не требовалась.
       В одну из таких передышек она подошла ко мне. Молча жестикулируя, точно регулировщик на дороге, велела повернуться сначала на один, затем на другой бок и сноровисто сменила подо мной пеленку. Теперь я была подготовлена к осмотру.

       Признаться, я подслушивала разговор напротив: необходимо было набраться опыта общения с врачом. О чем его спрашивать?
       Вопросов накопилось много, и все они казались значимыми: правильно ли я рожаю, отчего меня стошнило и где здесь, черт возьми, унитаз? Но я терялась, не зная, как спланировать разговор, чтобы не ляпнуть лишнего и ненароком не рассердить кого-нибудь, потому что любой конфликт выбивал меня из равновесия и повергал в уныние.

       Подслушать не удалось. В паре метрах от меня умудрялись соблюдать конфиденциальность.

       Можно было лишь видеть, как доктор ободряюще похлопывал рыжеволосую по руке, явно говоря ей что-то хорошее. Она вымученно, но счастливо улыбалась ему, точно лицезрела святой лик.
      
       Со стороны доктор казался душкой — внимательный, участливый. И голос у него бархатный и вкрадчивый, как у диктора радио. Он мне нравился, но смущало то, что он — он!

       Мысль о том, что сейчас придется распахивать ноги на обозрение постороннего мужчины, приводила в содрогание: я с трудом справлялась с излишней стыдливостью.

       Отчего мужчины посвящают себя столь немужскому делу — гинекологии?! Разве не абсурден гинеколог-акушер в мужском обличии? Этакая повивальная бабка с усиками и бородой… Повивальный мужик… Повитух… Да просто банщик в женской бане!

       Что это — врожденное любопытство с наклонностью к подглядыванию, не изжитое естественным путем в подростковом возрасте? Гипертрофированная любознательность, воплотившаяся в экстравагантную профессию? Изощренная любовь или, наоборот, нелюбовь к женскому полу?!
       Что бы там ни было, всеми фибрами души я противилась вторжению в себя стороннего дядьки!

       Соседки же подобными проблемами не озабочивались. Для них милый доктор был существом бесполым и вызывал безоговорочное доверие. Одна за другой они с легкостью демонстрировали ему промежности, будто раскрывали не сокровенное место перед впервые встреченным мужчиной, а ротовую полость на приеме банального стоматолога.

       Я искала убедительный довод, чтобы простить доктору половой «недостаток» и допустить его к телу. Уговаривала себя: врач есть врач, и половые признаки не имеют значения!

       Но стеснительность восставала, пока я не сговорилась с ней, что доктор будет осматривать не меня, а малыша. Он — детский врач, почти тот самый добрый Айболит!

       Очередь за осмотром дошла до меня.
       Доктор, отшатнувшись от судна, наполненного всяческими жидкостями, пристроился у меня в ногах.
       Я сходу выпалила главное:
       — Доктор, когда я рожу?
       — Вот так вопрос! — кокетливо захихикал он, исподволь взглянув на мои руки. — А почему у нас ногти зеленые?

       — …Дезинфекция, — смущенно опустила я глаза, ругая себя за то, что не догадалась заранее спрятать пальцы в кулаки.
       — Фамилия? Имя? Отчество? — деловито вмешалась медсестра и пристыдила: — Что глупости спрашиваете? Дурацкие вопросы доктору не задавайте, ему некогда! Может, еще спросите, от кого родите?

       Я сконфузилась, по-черепашьи ушла головой в плечи, замкнулась и больше уже не могла выдавить ни слова.
       Доктор строго глянул на медсестру:
       — Занимайтесь своим делом!
       Одернутая шефом, теперь медсестра вобрала голову в плечи.

       «Халат!» — в сердцах обозвала я ее. — «Пустой ходячий Халат!»
       Несомненно, халатность — производное от слова «халат».

       Приструнив грубиянку, милый доктор заполучил мое безоговорочное доверие, чудесным образом став бесполым. Я уже смотрела на него с благоговением и предвкушала, как он по-дружески похлопает меня по руке, сообщит что-нибудь хорошее — и я засияю, подобно рыжеволосой.

       — Ну что ж, — наконец подытожил он осмотр, — рожать нам, пожалуй, еще рановато… Придется подождать.
       И, глядя на мою скисшую физиономию, добавил:
       — А куда спешить, да? Спешить не надо, да? Поспешность хороша только при ловле блох, хи-хи-хи и при поносе, да?
       Я неуверенно кивнула.
       — Сейчас нам нужно поспать, — продолжал доктор. — Спать хочется, да?
       — …Не знаю, — помедлив, промямлила я.
       — Надо, надо покемарить… — широко зевнул доктор. — Ведь устала, поди?.. И ребеночку нашему тоже надо от-дох-нуть!
       Хоть мне было совсем не до сна, я не перечила.
       — Вот и договорились, — снова зевнув, заулыбался доктор. — Отдохнем, поспим, а потом — за дело!

       Он по-дружески похлопал меня по руке, а Халат под его диктовку записал в журнал предписание на покойнице-латыни.
       Доктор поднялся с койки, снова отшатнулся от судна и, любезно пожелав мне спокойной ночи, вернулся к рыжеволосой.

       Она с радостной готовностью приподнялась ему навстречу, пытаясь сесть, но это у нее плохо получалось: голову вело. Доктор пришел ей на помощь.
       — Пора, пора! — подбадривал он ее.

       Рыжеволосая уселась. Слабо улыбаясь, она с трудом нащупала тапки и, опираясь на протянутую в помощь руку врача, тяжело поднялась с койки. Ее качнуло, но доктор не дал ей упасть, вовремя поддержав под локоть.

       Нетвердо переставляя ноги, будто заново училась ходить, рыжеволосая двинулась к выходу. Шаг, другой — ее вдруг понесло, словно она споткнулась, теряя равновесие. На подмогу подоспел Халат.

       Словно утка, растопырив ноги, уперев ладони в промежность, будто поддерживая готовый вывалиться из чрева плод, роженица, схваченная под руки людьми в белых халатах, заковыляла в «родильную».

       Провожая ее взглядами, палата дружно замолкла. Вопрос «дойдет ли несчастная?» был нечестным. Каждая, обнаружив, что путь в «родильную» прокладывается на своих двоих, думала лишь о себе: хватит ли сил одолеть тернистый путь?

       Тайком утирая слезу со щеки, каждая пеклась не о соседке. Так уж устроено: слезно жалея кого-то, мы оплакиваем себя.
       Облезлая, бездомная и жалостливо скулящая собачонка тоже выбивает душещипательную слезу. Но эта слеза посвящается куда более несчастному, заброшенному и всеми забытому существу — самому себе…
       Выдержав очередную минуту молчания, палата с новым пылом взялась за дело: кто стонал, кто выразительно завывал, кто молча кусал губы…
 
    
      Продолжение: http://www.proza.ru/2010/05/21/471